Жанр: Любовные романы
Дэнс, дэнс, дэнс
... непонятный участок мозга, каменея все больше, наотрез
отказывался засыпать — и действовал мне на нервы. Так раздражают таблички с
названиями станций в окне скорого поезда. Приближается очередная — и я опять
напрягаю внимание, чтобы успеть прочесть иероглифы, — но тщетно.
Слишком большая скорость. Смутный образ написанного мелькает в окне. Но что
за слово, не разобрать: миг — и все позади. И так без конца. Станция за
станцией. Провинциальные городишки с никому не известными именами. Пролетая
мимо каждого, поезд издает гудок за гудком — и эти пронзительные вопли, как
пчелы, впиваются в мозг...
Так продолжалось до девяти. Увидав наконец, сколько времени, я совершенно
отчаялся заснуть и выбрался из постели. Поплелся в ванную и начал бриться.
Чтобы побриться как полагается, пришлось несколько раз напомнить самому себе
вслух: Я — бреюсь! Добрившись-таки, я оделся, причесался и отправился
завтракать. В ресторане, усевшись за столик у окна, я заказал себе завтрак
Континенталь — но в итоге просто выпил две чашки кофе и съел один тост. На
это потребовалась уйма времени. В тусклом свете облаков тост казался
пепельным, как и все остальное, а по вкусу напоминал клочок слежавшейся
ваты. Погода была идеальной для предсказания Конца Света. Допивая кофе, я в
пятидесятый раз елозил глазами по страничке утреннего меню. Булыжники в
голове никак не хотели рассасываться. Скорый поезд мчался мимо станций без
остановок. Гудки его по-прежнему буравили мозг. А мысли в этом мозгу все
больше походили на застывающие кляксы зубной пасты.
Посетители за соседними столиками завтракали вовсю. Сыпали сахар в кофе,
мазали маслом тосты и вилками-ножами резали яичницы с ветчиной.
Клац, клац, клац, — беспрерывно разносилось по
залу. Прямо не ресторан, а мастерская по ремонту автомобилей...
Я вспомнил Человека-Овцу. Прямо сейчас, в этот самый момент он по-прежнему
существует. В этом отеле, в какой-то из щелей пространства-времени — ждет
меня в своей комнатенке. И пытается что-то мне объяснить. Только все
бесполезно. Я не успеваю прочесть. Слишком большая скорость. Голова
превратилась в булыжник и не считывает ни черта. Я могу прочитать только то,
что стоит на месте: (А) Завтрак Континенталь: сок (апельсиновый,
грейпфрутовый или томатный), тосты с маслом и... Кто-то пытается заговорить
со мной. И ждет от меня ответа. Кто бы это мог быть? Я поднимаю взгляд.
Официант. Стоит в белом форменном пиджаке и сжимает руками кофейник. Будто
это не кофейник, а почетный кубок Лучшему официанту Вселенной. Не угодно
ли еще кофе? — вопрошает он очень вежливо. Я качаю головой. Он исчезает, я
подымаюсь и выхожу из ресторана.
Клац, клац,
клац— никак не смолкает у меня за спиной.
В номере я снова забрался в ванну. Стужа в теле почти унялась. Я вытянулся в
воде во весь рост и начал сосредоточенно, словно распутывая клубок веревки,
выпрямлять и разогревать одну за другой конечности. Так, чтобы в итоге
каждый палец задвигался как положено. Вот оно, думал я, моё тело. Здесь и
сейчас. В реальном гостиничном номере, в реальной ванне. Никакого поезда.
Никаких гудков. Никакой необходимости читать названия станций. Как и думать
о чем бы то ни было.
Я вылез из ванны, приплелся в комнату, плюхнулся на постель и взглянул на
часы. Пол-одиннадцатого. Черт бы меня побрал... Может, плюнуть на сон да
пойти прогуляться? Я принялся над этим раздумывать — но тут-то меня и сразил
совершенно внезапный сон. Мгновенный — как в театре, когда на сцене вдруг
гасят свет. И само это мгновение я запомнил очень отчетливо. Откуда ни
возьмись передо мною возникла огромная пепельно-серая обезьяна с кувалдой в
лапе — и шарахнула меня ею по лбу. Так сильно, что в сон я провалился, как в
обморок.
Во сне было жестко и тесно. И темно — хоть глаз выколи. И музыки никакой. Ни
тебе Мами Блю, ни Лунной реки. Тоскливый такой сон, без прикрас. Какое
число идет после шестнадцати? — спрашивает меня кто-то. Сорок один, —
отвечаю я. Спит как убитый, — говорит Пепельная Обезьяна. Все правильно,
именно так я и сплю. Свернувшись, точно белка в дупле, внутри черного шара.
Огромного чугунного шара — из тех, какими обычно ломают дома. Только у этого
внутри пусто. Там, внутри, лежу я и сплю как убитый. Жестко, тесно,
тоскливо.
Кто-то снаружи зовет меня.
Гудок поезда?
Нет! Неправильно! Не угадал!.. — радостно вопят чайки.
Похоже, мой шар собираются накалить на огромной газовой горелке. Именно
такие звуки я слышу...
Опять неправильно! Думай дальше! — кричат чайки в унисон, как хор в
древнегреческой трагедии.
Да это же телефон! — осеняет меня.
Но чайки молчат. Никто больше не отвечает мне. Куда исчезли все чайки? Я
нашарил телефон у подушки и снял трубку:
— Слушаю.
Долгий гудок — вот и все, что я там услышал.
Дз-з-з-з-
з! — продолжало раздаваться по всему номеру.
Звонят в дверь! Кто-то стоит в коридоре и давит на кнопку звонка.
Дз-з-з-
з.
— Звонят в дверь, — произнес я вслух.
Но чайки куда-то исчезли, и никто не похвалил меня за догадливость.
Дз-з-з-з-з. Завернувшись в банный халат, я подошел к двери и открыл, не спрашивая.
Как и в прошлый раз, она бесшумной тенью скользнула в дверь — и тут же
заперла ее изнутри.
Голова моя просто раскалывалась — в том месте, по которому шарахнула
Пепельная Обезьяна. Вот дура, не могла ударить чуть послабее? — ругнулся
я. Кошмарная боль. Будто дырку мне там пробили.
Она оглядела мой халат, потом лицо. И озабоченно сдвинула брови:
— А почему ты в постели валяешься в три часа дня? — спросила она.
— В три часа дня... — повторил я за ней. Я и сам уже не помнил,
почему. И действительно, чего это я?.. — спросил я себя.
— Ты, вообще, когда спать вчера лег?
Я задумался. Вернее, очень сильно
постарался
задуматься. Но не думалось, хоть убей.
— Ладно, не ломай голову, — великодушно махнула она рукой. И, сев
на диван, посмотрела на меня в упор: — Ну и видок у тебя...
— Представляю, — сказал я.
— Белый, как стенка, и лицо все опухло... Да у тебя температура,
наверно? Ты в порядке?
— В порядке. Высплюсь как следует — все само пройдет. Не волнуйся,
ничем я не болен... У тебя перерыв?
— Ага. Вот, пришла полюбоваться на твою физиономию. Чисто из
любопытства. Но если мешаю — я уйду...
— Не мешаешь, — сказал я и сел на кровать. — Я, правда, спать
хочу — умираю, но ты мне совсем не мешаешь.
— И ты не будешь со мной ничего... странного делать?
— Нет, я не буду с тобой ничего странного делать.
— Все так говорят, а потом
делают.
— Все, может, и делают, а я — не буду, — сказал я.
Она о чем-то задумалась — и, как бы проверяя себя лишний раз, легонько
поправила пальчиком дужку очков.
— Ну, может быть. Ты и правда немного... не такой, как все, —
сказала она.
— И к тому же слишком сонный, чтобы что-нибудь
делать, — добавил я.
Она встала, сняла голубой жакет и, как вчера, повесила его на спинку стула.
Но на этот раз не присела рядом, а отошла к окну и стала разглядывать пепельно-
серые облака. Видимо, потому, что я был в одном халате, а моя физиономия
смотрелась и впрямь ужаснее некуда. Что ж, ничего не поделаешь. У меня тоже
могут быть свои обстоятельства. Да и, в конце концов, хорошо выглядеть в чьих-
то глазах — не главная цель моей жизни.
— Знаешь, — сказал я. — Я, по-моему, уже говорил... Мне все
кажется, что мы с тобой в чем-то неуловимо пересекаемся.
— Вот как? — произнесла она безо всякого выражения. Замолчала на
полминуты, не меньше. И только потом спросила:
— В чем, например?
— Ну, например... — начал было я. Но проклятая голова не работала
совершенно. Ничего конкретного не вспоминалось. Ни слова на ум не приходило.
Просто казалось, что это так. Что мы с нею действительно в чем-то
пересекаемся. В чем же именно? — копался я в себе. Но не нашел ничего
подходящего — ни для например, ни для вот хотя бы. Я просто чувствовал
это — и все.
— Н-не знаю, — выдавил я наконец. — Нужно еще немного
подумать. Разложить по-порядку. И проверить, так это или нет...
— Просто с ума сойти, — сказала она, не отворачиваясь от окна. Без
насмешки — но и без особого интереса.
Я забрался в постель и, откинувшись на подушку, стал разглядывать ее фигурку
у окна. Белая блузка без единой морщинки. Темно-синяя юбка в обтяжку.
Стройные ноги в тонких чулках. Все это теперь тоже сделалось пепельным. И от
этого она смотрелась как на старинной фотографии. Разглядывать ее было очень
здорово. Я подключаюсь к ней. Я возбуждаюсь от нее. Великолепное ощущение. В
три часа дня, в полуобморочном полусне — эрекция под пепельно-серым небом...
Я смотрел на нее очень долго. Обернувшись, она поймала мой взгляд — а я все
смотрел.
— Ты чего так смотришь? — спросила она.
— Ревную тебя к бассейну, — ответил я.
Она чуть склонила голову на бок и улыбнулась:
— Ненормальный.
— Абсолютно нормальный, — сказал я. — Просто мысли путаются в
голове. Нужно там порядок наводить.
Она присела на кровать, протянула руку и коснулась моего лица.
— Температуры нет вроде, — сказала она. — Усни покрепче.
Пускай тебе приснится долгий-долгий сон...
Я хотел, чтобы она осталась со мной. Чтобы я спал — а она так и сидела все
время рядом. Но просить об этом было бессмысленно. И я молчал. Лежал и молча
смотрел, как она надевает свой небесно-голубой жакетик, как закрывает за
собой дверь. Она ушла — и ей на смену опять заявилась Пепельная Обезьяна с
кувалдой. Нет уж, спасибо. На этот раз я сам усну как-нибудь, — хотел я
сказать Обезьяне. Но губы не слушались. И я снова получил по мозгам.
Какое число идет после двадцати пяти? — спрашивает меня кто-то. Семьдесят
один, — отвечаю я. Спит как убитый, — говорит Пепельная Обезьяна. Ну еще
бы, думаю я. Тебя бы так шарахнули по черепу — тоже бы заснула как
миленькая! Полная отключка сознания — вот что это такое...
И нахлынула темнота.
13
Коммутатор... — вертелось у меня в голове.
Было девять вечера, и я сидел за ужином в одиночку. Какие-то полчаса назад я
очнулся от обморочного сна. Открыл глаза — и ощутил себя в полном здравии и
прекрасном расположении духа. В голове царили покой и порядок. Даже там,
куда шарахнула кувалдой Пепельная Обезьяна, ничего не болело. Никакой
окаменелости, никакой стужи внутри. Память воспроизводила все, что
случилось, отчетливо и в деталях. Пришел аппетит. Да какой! Слона бы
проглотил целиком. И потому я тут же отправился в кабачок по соседству, на
который набрел, когда только приехал сюда, — и попросил сакэ с целой
кучей закуски. Назаказывал жареной рыбы, тушеных овощей, крабов, вареной
картошки и еще всякой всячины в том же духе. В заведении, как и в прошлый
раз, было людно и шумно. Воздух пропитался гарью и терпкими запахами еды.
Посетители все как один наперебой орали что-то друг другу.
Пора собираться с мыслями, подумал я.
Значит, коммутатор... — повторил я в уме посреди всего этого хаоса. И
тихонько произнес это вслух. Я, значит, решаю. А Человек-Овца —
подключает...
Что все это могло означать — я представлял очень смутно. Слишком сложная
метафора. Хотя кто знает — может, иначе как метафорой, подобные вещи не
высказать? Да и не стал бы Человек-Овца забавы ради морочить мне голову
метафорами. Скорее, он просто не мог сказать это как-то иначе. Другими
словами у него не получалось...
Итак, если верить Человеку-Овце — я всю жизнь подключался ко всему на свете
через него, через этот его Коммутатор. А теперь, стало быть, в системе что-
то разладилось. Почему? Потому, что я вдруг перестал сообщать вразумительно,
чего я хочу. И контакт оборвался. Разрыв цепи.
Потягивая сакэ, я буравил взглядом пепельницу перед носом.
Ну хорошо, а что же случилось с Кики? Ведь я же чувствовал ее в своем сне!
Ведь это она звала меня сюда. Я был ей нужен зачем-то. Почему и вернулся в
отель Дельфин... Только здесь ее голос уже не пробивается ко мне. Послание
не доходит. Рация обесточена.
Господи! Ну, почему все так непонятно?
Наверное, все из-за разрыва в цепи. Я должен четко определить для самого
себя — что мне нужно, чего я хочу. И с помощью Человека-Овцы подключить это
все, провод за проводом, к собственной жизни. Как бы непонятно это ни
выглядело — а придется. Терпеливо, не жалея себя, отыскивать нужные провода
и подключать один за другим. Рассоединить — и по-новому подключить контакты
у всех обстоятельств, в которых сейчас нахожусь.
Вот только с чего же начинать? Вокруг — ни малейшей подсказки! Я пришпилен
за шиворот к высоченной стене. Поверхность ее гладкая, как зеркало. Как ни
тянись — совершенно не за что ухватиться. Что тут делать — сам черт не
поймет...
Прикончив то ли пятое, то ли шестое сакэ, я расплатился и вышел на улицу. С
неба, плавно кружась, падали огромные хлопья снега. И хотя до настоящего
снегопада было еще далеко, звуки улицы казались глуше, чем обычно. Чтобы
немного протрезветь, я решил обойти весь квартал по периметру. С чего же
начать? — думал я, разглядывая на ходу собственные ботинки. Бесполезно.
Полный тупик. Я
не знаю, чего в жизни хочу. Даже в
каком направлении двигаться — не понимаю. Я ржавею. Ржавею и застываю. И чем
дольше живу один, тем больше теряю себя. С чего начинать, черт возьми? Да
все равно, лишь бы только начать! Как насчет этой девчонки из отеля? Она мне
симпатична, это факт. У нас действительно есть что-то общее. И я вижу: стоит
мне действительно захотеть — мы с ней быстренько окажемся в одной постели.
Вот только — а что
потом? Разве
потом
будет что-то еще? Разве там есть куда двигаться дальше? Ничего
там не будет. Только потеряю себя еще больше. Потому что не могу провести
границы: что я хочу — и чего не хочу. И пока я не нащупаю этой границы, пока
не научусь удерживать ее, чтобы не исчезала — я и дальше буду делать людям
больно, как и сказала жена при разводе.
Обойдя весь квартал, я вернулся к началу — и решил повторить. По-прежнему
медленно падал снег. Белые хлопья оседали на куртку, растерянно цеплялись за
жизнь три-четыре секунды — и таяли без следа. Я брел по улице, продолжая
наводить в голове порядок. Прохожие то обгоняли меня, то попадались
навстречу, и белый пар их дыхания клубился вдоль улицы в черных сумерках.
Мороз больно пощипывал лицо. Но я продолжал идти по заданному маршруту — и
думал дальше. Слова жены застряли в голове каким-то проклятием. Что ни
говори — а она права. Именно так все и получается. И если так пойдет дальше
— боюсь, я до скончания века буду приносить лишь боль да потери любому, кто
со мною свяжется.
— Эй, ты! Возвращайся к себе на Луну! — сказала мне та девчонка и
исчезла. Вернее, не исчезла. Вернулась туда, откуда пришла. В тот огромный
мир под названием реальность.
Кики, подумал я. Вот с кого надо было бы начинать... Увы! Ее послание, так и
не успев долететь до меня, растаяло в воздухе сигаретным дымом.
С чего же начать? Я закрыл глаза и долго ждал ответа. Но в голове никого не было. Ни Человека-
Овцы, ни чаек, ни даже Пепельной Обезьяны. Шаром покати. Абсолютно пустая
комната, где я сижу один-одинешенек. Никто не отвечает на мои вопросы. Я
просто сижу там — постаревший, усохший и обессиленный. И больше не могу
танцевать.
Душераздирающая картина.
Названия станций не читаются, как ни пытайся.
ДАННЫХ НЕДОСТАТОЧНО. ОТВЕТ НЕВОЗМОЖЕН. НАЖМИТЕ КЛАВИШУ СБРОСА...
И все же — ответ пришел. На следующий день, ближе к вечеру. Как всегда, нежданно-
негаданно. Как кувалда Пепельной Обезьяны.
Странное дело — хотя, может, не такое уж и странное, — но в постель я
залез ровно в полночь, заснул мгновенно и спал очень крепко. А проснулся в
восемь утра. Такое вот совпадение: открываю глаза — на часах ровно восемь.
Странное чувство, будто пробежал круг по стадиону и вернулся на старт.
Самочувствие нормальное. Даже слегка проголодался. Так что первым делом я
сходил в Данкин Донатс, выпил две чашки кофе, съел пару пончиков, а потом
отправился шататься по городу.
Я брел по обледеневшим улицам, а сверху все падал пушистыми хлопьями снег.
Небо до самого горизонта все так же затягивали мрачные свинцовые тучи. Не
лучший денек для прогулки, что говорить. И все же, шагая по улице, я
чувствовал удивительную легкость. Как будто с плеч сняли тяжелый груз, под
которым я корчился всю жизнь до сих пор, — и даже лютый мороз,
пребольно щипавший кожу, был теперь в радость. Что это со мной? —
поражался я сам себе, не сбавляя шага. Ни одной проблемы не решено, никаких
изменений к лучшему; чему же ты радуешься, идиот?
Час спустя я вернулся в отель — и обнаружил свою недавнюю гостью в очках за
стойкой регистрации. На сей раз она работала в паре с еще одной девицей.
Когда я подошел, вторая девица беседовала с клиентами, моя же приятельница
говорила по телефону. Старательно прижимая к уху трубку, она улыбалась образцово-
производственной улыбкой и бессознательно вертела в пальчиках авторучку.
Увидав ее такой, я понял, что просто обязан немедленно с нею поговорить. О
чем угодно — и чем глупее, тем лучше. На какую-нибудь совершенно дурацкую
тему...
Я подошел к стойке и, уставившись ей в глаза, стал ждать, когда она
договорит по телефону. Она бросила на меня очень подозрительный взгляд — но
фирменная улыбка, как и положено по инструкции, не померкла ни на секунду.
— Чем я могу вам помочь? — спросила она очень вежливо, повесив
трубку.
Я откашлялся.
— Понимаете, я слышал, будто вчера вечером в бассейне недалеко отсюда
двух молоденьких женщин съел крокодил. Это правда? — спросил я на одном
дыхании с совершенно серьезным лицом.
— Как вам сказать... — ответила она, с мастерством виртуоза
сохраняя на губах производственную улыбку. Лишь по ее глазам я догадался, в
каком она бешенстве. Бледные щечки порозовели, а ноздри чуть
напряглись. — Видите ли, поскольку мы не располагаем на этот счет
никакой информацией, может быть, вас ввели в заблуждение?..
— Ужасно огромный крокодил; кто видел, говорят — размером с кадиллак,
не меньше! Проломил стеклянную крышу, упал прямо в воду, сцапал сразу двух
женщин в один прикус, сожрал, заел на десерт половинкой пальмы и скрылся.
Скажите, его еще не поймали? Ведь если не поймали — то и на улицу выходить
было бы крайне...
— Я прошу прощения, — прервала она меня, ничуть не меняясь в
лице, — но, может быть, господину стоило бы позвонить прямо в полицию?
Уверяю вас, там на ваши вопросы ответят куда убедительнее. А еще лучше
будет, если вы сейчас выйдете из отеля, повернете направо, пройдете совсем
чуть-чуть — и попадете в полицейский участок, где вам дадут самую
исчерпывающую консультацию.
— И в самом деле! — осенило меня. — Пожалуй, именно так я и
поступлю. И да поможет вам Провидение!..
— Всегда к вашим услугам! — очень
стильносказала она, поправляя дужку очков.
Не успел я подняться в номер, как зазвонил телефон.
— Это... что?!? — еле произнесла она тихим от полузадушенной
ярости голосом. — Я тебя просила не приставать ко мне на работе?!
Больше всего ненавижу, когда мешают работать всякие типы!
— Прости! — сказал я очень искренне. — Я просто очень хотел
поговорить с тобой — о чем угодно. Услышать твой голос. Ну, шутку плохую
придумал. Но дело-то не в ней! Просто хотелось поговорить... думал, не очень
помешаю.
— Я же напрягаюсь. Я ведь тебе говорила! Я на работе всегда
напряженная. А от тебя напрягаюсь еще больше! Ты же мне обещал? Обещал, что
не будешь глазеть на меня, как ворона?!
— Я не как ворона. Я поговорить хотел...
— Вот и не надо со мной говорить на работе, я тебя умоляю!
— Все, больше не буду! Говорить не буду. И смотреть не буду. Ничего не
буду. Успокоюсь, как шахта Ханаока... Слушай, а ты сегодня после работы
свободна? Или убегаешь на лекции по альпинизму?
— Какие еще лекции по альпинизму? — вздохнула она. — Опять
шутка, да?
— Она самая.
— Ну тогда учти, что я иногда подобных шуток не понимаю. Лекции по
альпинизму... Ха-ха-ха.
Она произнесла это сухо и по слогам, будто считывала мелкие иероглифы
объявления на стене — ха, ха, ха. И повесила трубку.
Минут тридцать я ждал, что она позвонит опять — но она не звонила. Она
сердилась. М-да. Иногда мой юмор совершенно непонятен собеседникам. Точно
так же, как порой им непонятна моя серьезность.
Других занятий мне в голову не приходило — и я решил опять побродить по
улицам. Если умеешь бродить, частенько набредаешь на что-нибудь интересное.
Открываешь что-то новое. В любом случае, лучше шевелиться, чем без дела
сидеть. Всегда лучше что-нибудь пробовать. И да поможет мне Провидение.
Я бродил по улицам целый час — но ничего нового не обнаружил. Только замерз
еще больше. А снег все никак не кончался. В двенадцать я зашел в
Макдональдс, съел чизбургер, пакетик жареной картошки и выпил стакан кока-
колы. Ничего этого я есть не хотел. Сам не знаю, почему — но иногда
случается, что я иду и ем нечто подобное. Видимо, мой организм как-то
странно мутировал в этом мире — и стал требовать периодической подпитки
подобным мусором.
Выйдя из Макдональдса, я ходил по улице еще минут тридцать. По-прежнему —
ничего нового. Только снег сильнее, и все. Я задернул молнию куртки до
подбородка, поднял ворот у свитера и зарылся в него носом. Но теплее не
стало. Зато страшно захотелось в туалет. Надо же было додуматься — в такие
морозы пить кока-колу! Не сбавляя ходу, я завертел головой по сторонам в
поисках какого-нибудь заведения с туалетом. И через дорогу увидел кинотеатр.
Ужасно старое, облезлое здание. Ну, и ладно — туалет ведь там есть все
равно. После туалета можно в зале погреться, а заодно и кино посмотреть. Все
равно больше нечем заняться. Что там хоть показывают? Я взглянул на афишу.
Два фильма, оба японские. И один из них — Безответная любовь. С моим
одноклассником в главной роли...
Просто черт знает что.
Освободившись от невероятного количества жидкости, я вышел из туалета, купил
в автомате банку горячего кофе и отправился в зал. Как я и ожидал, в зале
было пусто — ни единого зрителя — и очень тепло. Я уселся в кресло и,
потягивая кофе, принялся смотреть кино. К началу Безответной любви я
опоздал на полчаса — но и без этого все было яснее ясного. Жалкий сюжетик
развивался именно так, как я и предполагал. Мой одноклассник — учитель,
благородное существо с длинными ногами. Героиня-старшеклассница втрескана в
него по уши. Так, что порой у бедняжки совершенно съезжает крыша. А в нее, в
свою очередь, втрескался паренек из школьной секции кэндо. В общем, не
фильм, а сплошное дежа-вю. Я бы сам такой снял без особых усилий.
Впрочем, мой одноклассник (звали его Готанда Рёити — хотя, конечно, для
актерской карьеры ему подобрали псевдоним: от имен типа Готанда Рёити у
девиц, к сожалению, крыши не едут) на сей раз играл чуть более сложную роль,
чем обычно. Здесь его герой был не просто элегантным и обаятельным, но даже
мучился от заработанных в прошлом душевных ран. Вот он в молодости участвует
в студенческих забастовках, ах-ох, вот он несколько лет назад бросает
женщину в интересном положении, ох-ах, и так далее в том же духе; банально
до ужаса — но все лучше, чем совсем ничего. С логикой обезьяны, швыряющей в
стену комья глины, режиссер рассыпал по всему фильму кадры из бурного
прошлого героя.
...Закладка в соц.сетях
