Жанр: Любовные романы
Дэнс, дэнс, дэнс
...что
перемешалось в уже невосстановимом беспорядке. Я пробежал глазами по
заголовкам: все они так или иначе касались истории овцеводства на
Хоккайдо... Так вот куда перекочевали архивы старого отеля Дельфин! Там, в
старом отеле, один этаж занимали архивы с документами про овец. И старик-
профессор, отец управляющего отелем, самолично следил за бумагами... Где они
теперь, эти странные люди? Что с ними стало?..
В тусклом свете беспокойного пламени Человек-Овца долго разглядывал мое
лицо. Огромная тень Человека-Овцы зловеще подрагивала на серой, в грязных
разводах стене за его спиной. Невероятно разбухшая, будто намеренно
преувеличенная тень.
— Давненько не виделись, а? — произнес Человек-Овца из-под
маски. — А ты почти не изменился. Похудел, что ли?
— Похудеешь тут...
— Что там в мире? Ничего новенького? Долго здесь поживешь — перестаешь
понимать, что на свете творится...
Я закинул ногу на ногу и покачал головой.
— Все как всегда. Отметить особо нечего. Пожалуй, сложнее немного
стало, и все. Скорость выросла у вещей и событий... Но в целом то же самое.
Принципиально нового — ничего.
Человек-Овца закивал головой.
— Стало быть, новая война еще не началась?
Я понятия не имел, какую из войн он считает последней, но на всякий случай
опять покачал головой.
— Нет, — сказал я. — Еще не началась.
— Значит, скоро начнется! — произнес он тускло, без выражения и
быстро-быстро потер руки в перчатках. — Ты уж поберегись. Не хочешь
быть убитым — держи ухо востро. Война обязательно будет. Всегда. Не бывает,
чтоб ее не было. Даже если кажется, что ее нет, она все равно есть. Люди в
душе любят убивать друг друга. И убивают, пока хватает сил. Силы кончаются —
они отдыхают немного. А потом опять продолжают убивать. Так устроено. Никому
нельзя верить. И это никогда не изменится. И ничего тут не поделаешь. Не
нравится — остается только убежать в другой мир.
Овечья шкура на нем казалась куда грязнее, чем раньше. Шерсть по всему телу
засалилась и свалялась. Маска на лице тоже казалась потрепаннее той, что я
помнил. Как будто все это было лишь дежурной сменой его обычной одежды.
Хотя, возможно, мне просто так показалось — из-за этих сырых обшарпанных
стен и тусклого мерцания свечки. А может, и оттого, что память наша вообще
запоминает все в несколько лучшем виде, чем на самом деле. И все же — не
только одеяние Человека-Овцы, но и сам он выглядел гораздо изможденнее и
потрепаннее, чем прежде. За четыре года он постарел и скукожился. Время от
времени он глубоко вздыхал, и эти вздохи странно резали слух. Будто что-то
застряло в железной трубе — как ни продувай, лишь клацает о стенки и никак
не выскочит наружу.
— Мы думали, ты придешь быстрее, — сказал Человек-Овца. —
Потому и ждали все время. Недавно кто-то еще приходил. Мы подумали — ты. А
оказалось — не ты. Кто-то забрел по ошибке. Странно. Другим так просто сюда
не попасть. Но это ладно. Главное — мы думали, ты придешь гораздо быстрее.
Я пожал плечами.
— Я, конечно, догадывался, что приду. Что нельзя будет не прийти.
Только решиться не мог... Часто сон видел. Об отеле Дельфин. Один и тот же
сон, постоянно. Но чтобы решиться, потребовалось время.
— Ты хотел об этом месте забыть?
— Хотел, — признался я. — И даже забыл наполовину... — Я
посмотрел на свои пальцы. Тени меж них слегка подрагивали в беспокойном
мерцании свечи (Сквозняк? — удивился я про себя). — А забытое
наполовину хотелось забыть совсем. И жить так, словно ничего не было...
— И все из-за твоего погибшего друга?
— Да, — ответил я. — Все из-за моего погибшего друга.
— Но в итоге ты все равно пришел сюда, — сказал Человек-Овца.
— Да, в конце концов, я вернулся, — кивнул я. — Не вышло у
меня про это забыть... Только начну забывать — тут же что-нибудь снова
напомнит. Наверное, оно, это место, очень много для меня значит. Постоянно
кажется, будто я — его составная часть... Сам не знаю, что я этим хочу
сказать, но... чувствую это очень ясно. Особенно во сне. Кто-то плачет и
зовет меня. Почему я и решился прийти... Но ты все-таки объясни мне — что
это за место? Где я сейчас нахожусь?
Человек-Овца очень долго смотрел на меня в упор. А потом покачал головой:
— Подробно мы и сами не знаем... Здесь очень просторно. И очень темно.
Насколько просторно и насколько темно — это нам неизвестно. Мы знаем только
об этой комнате. Об остальном — не знаем. Потому и рассказывать особенно
нечего... Но раз ты все-таки пришел сюда — значит, тебе пора было прийти. Мы
уверены. В этом не сомневайся. Значит, кто-то действительно о тебе плачет. И
действительно в тебе нуждается. Если ты это чувствуешь — значит, так оно и
есть. Вот и сюда ты вернулся не случайно. Как птица в родное гнездо. В
природе так часто бывает. Не пожелай ты вернуться — считай, что и места бы
этого не было...
И Человек-Овца снова быстро-быстро потер рукой об руку. Исполинская тень на
стене заколыхалась в такт его движениям. Гигантское черное привидение,
готовое наброситься на меня в любую секунду. Прямо как в комиксах-страшилках
из раннего детства.
Как птица в родное гнездо... — повторил я про себя. А ведь и правда
похоже. Именно так я и вернулся сюда — по какому-то зову, не рассуждая...
— Рассказывай, — тихо произнес Человек-Овца. — Расскажи о
себе. Здесь — твой мир. Стесняться нечего. Что на сердце лежит — о том и
рассказывай не торопясь. У тебя там, похоже, много чего накопилось...
И я рассказал ему. Уставившись на эту громадную тень в тусклом мерцании
свечи. Рассказал, что перенес, в какой переплет попал сейчас. Давно, бог
знает как давно я ни с кем не говорил так откровенно. Медленно и осторожно,
словно растапливая глыбу льда, я каплю за каплей выцеживал перед ним свою
душу.
Я рассказал, что, худо ли бедно, на жизнь себе зарабатываю. Только не
двигаюсь никуда. И так, не двигаясь никуда, год за годом просто старею.
Разучился любить. Просто — утратил эту самую
вибрацию
сердца. И давно уже не понимаю, чего в этой жизни мне стоило бы
хотеть.
Все, что от меня зависит, стараюсь выполнять в наилучшем виде. Честно
стараюсь, изо всех сил. Только это не помогает. Лишь чувствую, как день за
днем все больше отвердевает тело. Откуда-то изнутри, из самого сердца, грозя
постепенно одеревенеть целиком. И я холодею от ужаса... Это место —
единственный островок во Вселенной, с которым меня хоть что-то связывает.
Будто я — его составная часть. Я не знаю, что это за место. Просто чую
нутром:
я принадлежу ему...
Человек-Овца слушал меня, не двигаясь и не говоря ни слова. Можно было
подумать, что он уснул. Однако, едва я закончил, он тут же открыл глаза.
— Все в порядке, — тихо сказал Человек-Овца. — Тебе не о чем
беспокоиться. Ты действительно
принадлежишь отелю
Дельфин. До сих пор принадлежал. И всегда будешь принадлежать. Отсюда все
начинается — и здесь же заканчивается. Это место — твое. Твое навсегда.
Здесь ты замыкаешься на всё и вся. А всё и вся замыкается на тебя. И вы
сплетаетесь в единую паутину. Главный узел которой — здесь.
— Всё и вся? — переспросил я его.
— Всё, что ты потерял. И все, что еще не успел потерять. Все это
собирается здесь воедино.
Я попытался осмыслить его слова. Но у меня ни черта не получилось. Слишком
непостижимых, космических масштабов было то, что он говорил.
— А конкретнее? — попросил я.
Но Человек-Овца не ответил. Он не мог объяснить такое конкретнее. И лишь
молча покачал головой. Спокойно покачал — и самодельные уши заплясали над
ним вверх-вниз, точно крылья птицы. Еще яростнее заметались такие же крылья
у зловещей тени на стене. Казалось, еще немного — и стена разлетится
вдребезги.
— Это тебе скоро предстоит понять самому. Наступит время понять —
поймешь.
— Ладно, — сдался я. — Но вот тебе еще одна закавыка. Зачем
хозяину прежнего отеля Дельфин понадобилось, чтобы и новый отель назывался
по-старому? Для чего?
— Для тебя, — сказал Человек-Овца. — Название он берег, чтобы
ты всегда мог сюда вернуться. Если б название поменялось — как бы ты понял,
куда идти? А уж сам-то отель Дельфин никуда не исчезнет. Перестраивай ему
здание, делай с ним что угодно — он останется. Что бы на свете ни
происходило — он всегда будет здесь. И всегда будет ждать тебя.
Я не выдержал и нервно хихикнул:
— Для меня? Это что же получается — здоровенный гостиничный комплекс
называют отелем Дельфин исключительно ради меня?
— Ну, конечно. А что тут смешного?
Я покачал головой.
— Да нет, ничего... Удивительно просто. Слишком абсурдно звучит.
Слишком нереально.
— Все реально! — сказал Человек-Овца. — Отель Дельфин
совершенно реален. И вывеска
Dolphin Hotelсовершенно
реальна. Разве вот это для тебя не реальность? — И он постучал
указательным пальцем по крышке стола — даже пламя свечи заметалось от его
стука.
— Вот и мы, как видишь, существуем на самом деле. Реальнее не
придумаешь. Сидим здесь и ждем тебя. И думаем про всё и вся. Как сделать,
чтобы ты быстрее сюда добрался. Чтобы всё и вся увязалось между собой...
Я долго смотрел на дрожащее пламя свечи. И никак не мог поверить в то, что
услышал.
— Послушай, но почему — я? С какой стати затевать весь этот сыр-бор
ради одного-единственного меня?
— Но это же твой мир!.. — произнес Человек-Овца таким тоном, будто
объяснял заведомо очевидные вещи. — Что тут непонятного? Нужен тебе
этот мир — он будет. Лишь бы ты действительно в нем нуждался. Поэтому мы все
и помогали тебе, как могли. Чтобы ты поскорее добрался сюда. Чтобы здешний
мир не разрушился. Чтобы он не исчез, заброшенный и забытый. Вот и все.
— И что, я действительно принадлежу вот этому месту?
— Конечно. И я принадлежу. Все принадлежат. И все это — твой
мир! — проговорил Человек-Овца. И поднял указательный палец.
Исполинская тень на стене тоже подняла огромный указательный палец.
— Но что здесь делаешь ты? Кто ты такой?
— Мы — человек-овца! — сказал Человек-Овца. И хрипло
засмеялся. — Сам видишь. Носим овечью шкуру и живем там, где люди нас
не увидят. Нас ловили — мы в лес ушли. Давно это было. Очень давно — мы
почти не помним. А кем были до того — не помним совсем. С тех пор и живем
никому не заметные. Если долго жить так, чтоб тебя не могли заметить, и
правда становишься незаметным. И однажды — уж не помним, когда, — лес
куда-то исчез, и мы здесь очутились. Нам это место отведено, и мы его
охраняем. Нам ведь тоже от ветра и дождя укрытие требуется. Даже в лесу
каждому зверю норка своя полагается, верно?
— Ну еще бы, — поддакнул я.
— Здесь наша обязанность — все соединять. Как электрический коммутатор.
Как коммутатор, мы соединяем собой всё и вся. В этом месте — главный узел,
где все пересекается. И мы сидим здесь и все подключаем. Чтобы не
перепуталось, как попало. Такое у нас назначение. Коммутатор. Все
подсоединяет. Понадобилось тебе что-нибудь — ты забираешь это в свой мир, а
мы уже подключаем ко всему остальному. Понятно?
— Вроде бы, — сказал я.
— Ну вот, — продолжал Человек-Овца. — Получается, что тебе
без нас — никуда. Потому что ты запутался. Хочешь куда-то идти, а куда — не
знаешь. Ты потерял связь с миром, мир потерял связь с тобой. Ты перепробовал
многое — хватался за разные провода. Но того провода, который подключил бы
тебя обратно, ты пока не нашел. И поэтому в душе твоей хаос. Тебе кажется,
что ты ни к чему не подключен. Это действительно так. Единственное место, с
которым ты еще связан, — здесь.
С минуту я молчал, переваривая услышанное.
— Пожалуй, ты прав! — сказал я наконец. — Так оно и есть. Я
потерял связь с миром, а мир потерял связь со мной. И в душе моей полный
хаос. И я ни к чему не подключен. И единственное место, с которым я связан —
здесь... — Медленно, будто строгая ножом, проговаривал я фразу за
фразой, глядя на собственные руки в дрожащих отблесках свечи. — Но я
чувствую... Что-то пытается пробиться ко мне. Стоит только заснуть — и там,
во сне, кто-то зовет меня, плачет из-за меня. Кажется, еще немного — и я к
чему-то подключусь. Очень хорошо это чувствую. Понимаешь... Я действительно
хочу попробовать переиграть все сначала. Но мне нужна твоя помощь.
Человек-Овца молчал. Я сказал, что хотел, и больше говорить было нечего.
Воцарилась такая тишина, словно мы сидели в ужасно глубокой шахте. Эта
тишина давила на плечи и порабощала сознание. Под ее давлением мои мысли
стали похожи на глубоководных рыб, что в уродливых непроницаемых панцирях
хоронятся на дне океана. И лишь изредка тишину нарушал слабый треск
беспокойной свечи. Человек-Овца очень долго смотрел на пламя. Очень долго
молчал. И наконец, медленно подняв голову, посмотрел на меня.
— Ну что ж, — сказал он. — Давай попробуем подсоединить к
тебе это самое что-то... Но учти: за успех мы не ручаемся. Годы наши уже
не те. И сил не так много, как раньше. Получится или нет — сами не знаем.
Как уж сумеем. Но даже если получится — возможно, это не принесет тебе
особого счастья. На этот счет — никаких гарантий. Вполне может быть, что
тебе в твоем мире уже некуда больше идти. Мы, конечно, не утверждаем. Но ты
сам говорил — многое в тебе затвердело. А того, что однажды затвердело, в
прежнее состояние не вернуть. Все-таки ты уже не так молод...
— И что же я должен делать?
— Ты уже много чего потерял. Много большого и важного. Никто в этом не
виноват. Дело не в том, кто виноват, — а в том, чем ты затыкал свои
дыры. Всякий раз, когда ты что-то терял, в тебе открывалась очередная дыра.
И каждую такую дыру ты затыкал чем-то взамен утраченного. Будто метку ставил
на память... А как раз этого делать было нельзя. Ты заполнял эти дыры тем,
что должен был оставлять внутри. И раз за разом просто стирал себя самого...
Зачем? Что тебя заставляло?
— Не знаю, — ответил я.
— Хотя, может, и спрашивать так не годится. Может быть, это что-то
вроде Судьбы. Даже не знаем, как тут сказать поумнее...
— Тенденция? — подсказал я.
— Ага, она самая! Тенденция. Вот мы и думаем... А вдруг, даже начав
жить заново, ты все равно будешь делать так же? Раз уж такая тенденция? А
если тенденции следовать долго, однажды наступит момент, когда назад уже не
вернуться. Поздно. И даже мы не сможем помочь. Ведь мы умеем только сидеть
здесь и все ко всему подключать. И кроме этого — ничего.
— Но что именно я должен делать? — спросил я его еще раз.
— Как мы уже сказали — мы сделаем, что умеем. Попробуем правильно тебя
подключить, — сказал Человек-Овца. — Но одного этого будет мало.
Дальше ты сам должен стараться изо всех сил. Будешь на одном месте сидеть да
о смысле жизни думать — ничего не получится. Все пойдет псу под хвост. Это
тебе понятно?
— Да это как раз понятно, — сказал я. — Но, черт возьми, что
конкретно я должен делать?
— Танцуй, — сказал Человек-Овца. — Пока звучит музыка —
продолжай танцевать. Понимаешь, нет?
Танцуй и не
останавливайся. Зачем танцуешь — не рассуждай. Какой в этом смысл
— не задумывайся. Смысла все равно нет и не было никогда. Задумаешься —
остановятся ноги. А если хоть раз остановятся ноги — мы уже ничем не сможем
тебе помочь. Все твои контакты с миром вокруг оборвутся. Навсегда оборвутся.
Если это случится, ты сможешь жить только в здешнем мире. Постепенно тебя
затянет сюда целиком. Поэтому никак нельзя, чтобы ноги остановились. Даже
если все вокруг кажется дурацким и бессмысленным — не обращай внимания. За
ритмом следи — и продолжай танцевать. И тогда то, что в тебе еще не совсем
затвердело, начнет потихоньку рассасываться. В тебе непременно должны
оставаться еще не затвердевшие островки. Найди их, воспользуйся ими. Выжми
себя как лимон. И помни: бояться тут нечего. Твой главный соперник —
усталость. Усталость — и паника от усталости. Это с каждым бывает. Станет
казаться, что весь мир устроен неправильно. И ноги начнут останавливаться
сами собой...
Я поднял голову и уставился на гигантскую тень за его спиной.
— А другого способа нет, — продолжал Человек-Овца. —
Обязательно нужно танцевать. Мало того: танцевать
очень здорово
и никак иначе. Так, чтобы все на тебя смотрели. И только тогда
нам, возможно, удастся тебе помочь. Так что — танцуй. Пока играет музыка —
танцуй.
ПОКАИГРАЕТМУЗЫКАТАНЦУЙ...
В голове опять разгулялось эхо.
— Слушай, а этот твой
здешний мир... Что это,
вообще, такое? Ты говоришь, если я совсем затвердею, меня из тамошнего
мира затянет в здешний. Но здешний мир — это и есть мой мир, разве нет?
Он для меня же и существует, не так ли? Что же плохого, если я просто
вернусь в свой собственный мир? Ты сам сказал, что этот мир — совершенно
реальный!
Человек-Овца покачал головой. Гигантская тень на стене заколыхалась, вторя
его движениям.
— Здешняя реальность — не такая, как тамошняя. Здесь тебе пока еще жить
нельзя. Слишком темно, слишком много места. Нам трудно объяснить словами. К
тому же, как мы сказали, всех подробностей мы и сами не знаем. Конечно, этот
мир совершенно реальный. И наша встреча с тобой, и этот разговор — все
происходит на самом деле. В этом можешь не сомневаться. Однако не думай, что
реальность бывает только одна. Реальностей — сколько угодно. И вариаций
одного и того же — сколько угодно. Мы для себя выбрали здешнюю реальность.
Потому что здесь нет войны. И еще потому, что нам нечего было выбрасывать. А
у тебя все не так. В тебе еще много жизни теплится. Для нынешнего тебя здесь
слишком холодно. И еды никакой. Тебе сюда никак нельзя...
И в самом деле: я вдруг заметил, что температура в комнате падает. Я спрятал
руки в карманы и зябко поежился.
— Что? Холодно? — спросил Человек-Овца.
Я кивнул.
— Значит, нужно торопиться, — покачал он головой. — Скоро
станет еще холоднее. Уходи скорей. Иначе совсем замерзнешь.
— Последний вопрос! — сказал я. — Как раз вспомнил. Вернее,
только сейчас внимание обратил... У меня такое ощущение, будто я до сих пор
всю жизнь искал встречи с тобой. И даже встречал твою тень — в самых разных
местах. Эта твоя тень принимала разные очертания — но присутствовала в
тамошнем мире постоянно. Такая бледная, расплывчатая — сразу и не
разглядеть. Или даже не полностью тень, а ее отдельные фрагменты... Хотя
теперь вспоминаю — вроде бы и вся целиком... Такое вот ощущение.
Человек-Овца лишь развел руками.
— Что ж, все верно! Ты прав. Так оно и было. Наша тень там все время
присутствовала. То целиком, то кусочками...
— Но тогда непонятно, — продолжал я. — Сейчас-то я вижу тебя
совершенно отчетливо. То, что раньше не мог — теперь могу. Отчего бы это?
— Оттого, что ты уже много чего потерял, — очень тихо сказал
он. — У тебя осталось гораздо меньше мест, куда можно дальше идти. И
потому тебе стало виднее, как выгляжу я.
Что он хочет сказать — я совершенно не понимал.
— Так что же здесь — загробный мир?
— Нет! — резко сказал он. И, глубоко вздохнув, передернул
плечами. — Здесь не загробный мир. Мы-то с тобой оба живые. Абсолютно
живые — что ты, что мы. Сидим здесь, воздухом дышим и беседы беседуем. Все
здесь — совершенно реально.
— Ничего не понимаю.
— Танцуй! — повторил он. — Другого способа нет. Мы бы
объяснили тебе побольше. Если бы могли. Но ничего
больше
мы объяснить не можем... Танцуй. Не задумывайся ни о чем — просто
танцуй, и как можно лучше. Ты должен танцевать. Иначе ничего не получится...
Температура в комнате продолжала стремительно падать. Содрогаясь всем телом,
я вдруг вспомнил, что однажды уже переживал подобные холода. Точно такой же
ледяной воздух, пробиравший липкой сыростью до костей. В далеком-далеком
прошлом, далеко-далеко отсюда. Вот только не мог вспомнить, где. Казалось,
еще немного — и вспомню. Но вспомнить не удавалось. Нужный для этого участок
мозга застыл, как парализованный. Застыл — и превратился в камень.
ИПРЕВРАТИЛСЯВКАМЕНЬ...
— Скорей уходи отсюда, — сказал Человек-Овца. — Иначе
замерзнешь до смерти. А с нами ты еще встретишься. Всегда, когда сам
захочешь. Мы-то здесь все время сидим. Сидим и тебя дожидаемся...
Волоча ноги, он проводил меня до поворота.
Шур-р-р, шур-р-р, шур-р-
р— раздавались его шаги в темноте. А потом я простился с
ним. Без рукопожатия, без каких-то особых слов. Просто сказал: прощай. И в
этой кромешной тьме мы расстались. Он заковылял в свою тесную каморку, а я
направился к лифту. Нажал на кнопку — и лифт неторопливо поехал вверх. Двери
беззвучно открылись, яркий свет окатил меня мягкой волной. Я ступил в
кабину, прислонился к стене и простоял так какое-то время. Двери лифта
автоматически закрылись, а я все стоял, не в силах пошевелиться.
Итак... — подумал я. Однако дальше никакой мысли не возникало, хоть
тресни. Мое сознание напоминало Вселенский Вакуум, в центре которого
находился микроскопический я. Куда ни двигайся, сколько ни беги — вокруг
одна пустота. Ни одна мысль ни к чему не вела и ничем не заканчивалась.
Усталость и паника все больше овладевали мной. Как и предупреждал Человек-
Овца. И в этой Вселенной я был один-одинешенек. Точно ребенок, заплутавший в
лесу.
Танцуй, сказал Человек-Овца.
Танцуй, повторило эхо в моей голове.
—
Танцуй! — произнес я на пробу вслух. И
нажал на кнопку пятнадцатого этажа.
Я вышел из лифта — и динамики в потолке поприветствовали меня Лунной рекой
в исполнении Генри Мантини. Я вернулся в реальность. В эту реальность, где
уже вряд ли буду счастлив когда-нибудь — и в которой, похоже, мне некуда
больше идти.
Я машинально взглянул на часы. Время возвращения в реальность — три двадцать
утра.
Итак, — подумал я снова.
ИТАК-ИТАК-ИТАК-ИТАК-ИТАК... — отозвалось эхо.
И я глубоко вздохнул.
12
В номере я первым делом набрал полную ванну горячей воды — и медленно
погрузил туда окоченевшее тело. Однако согреться так просто не получалось.
Тело промерзло до самых печенок, и горячая вода лишь усиливала ледяную стужу
внутри. Я собирался просидеть так, пока эта стужа не растопится, но в голове
начал твориться такой маразм, что из ванны поневоле пришлось вылезать.
В комнате я прижался лбом к оконному стеклу и немного остудил голову. Потом
налил в бокал бренди сразу пальца на три, проглотил одним махом и тут же
забрался в постель. Я изо всех сил пытался уснуть — ни о чем не думая, с
пустой головой. Не тут-то было. Уснуть не получалось, хоть тресни. Мысли в
голове отвердевали, превращаясь в кучку булыжников. Я обхватил голову руками
— и пролежал так, пока за окном не забрезжил рассвет. Небо застили пепельно-
серые тучи. Снег еще не пошел, но висели эти тучи так плотно, что своей
унылой бесцветностью выкрасили весь город до последнего уголка. Куда ни
глянь — все сделалось пепельным. Заброшенный город отчаявшихся людей.
Заснуть не получалось — но вовсе не от тяжелых мыслей. Я слишком устал,
чтобы думать о чем бы то ни было. И тело, и душа отчаянно требовали сна.
Только какой-то
...Закладка в соц.сетях
