Жанр: Любовные романы
Дэнс, дэнс, дэнс
...знесла она вдруг. И выдержала длинную паузу. —
Признавайся: там, в Саппоро, в этом отеле... ты видел человека в овечьей
шкуре?
Обняв телефон так бережно, словно прижимаю к груди яйцо африканского
страуса, я медленно сел на кровать.
— Я все знаю. Что ты его видел. Тебе не говорила, но знала с самого
начала.
— Ты встречалась с Человеком-Овцой?! — спросил я ошарашенно.
— М-м... — промычала она неопределенно и прищелкнула
языком. — Но об этом — в следующий раз. Встретимся — расскажу не
торопясь. А сейчас я спать хочу!
И она с грохотом повесила трубку.
Страшно ныло в висках. Я отправился на кухню и выпил еще виски. Все тело
тряслось, как в припадке. Американские горки ревели, продолжая свой
безумный аттракцион.
Все связано, сказал Человек-Овца.
Все связано, подумал я.
Многие, многие события, люди и вещи понемногу замыкались друг на друга.
17
На кухне, прислонившись к мойке, я хлебнул еще виски и подумал: что же, черт
побери, происходит? Захотелось позвонить Юки. Позвонить и спросить прямо в
лоб: откуда ты знаешь про Человека-Овцу? Но я слишком устал. Слишком долгим
был этот день. И к тому же — вон как она повернула. В следующий раз,
мол! — и трубку бросила. Так что придется ждать следующего раза... Да,
и самое главное. Я ведь даже не знаю номера ее телефона.
Я забрался в постель, но заснуть не мог — и минут пятнадцать таращился на
телефон у подушки. Почему-то казалось, что Юки вот-вот позвонит еще раз. Или
даже не Юки — вообще кто-нибудь. Бывают минуты, когда телефон воспринимаешь
как бомбу с часовым механизмом. Когда сработает — неизвестно. И только
возможность взрыва отсчитывает секунды.
Вообще — странной он все-таки формы, телефонный аппарат. Очень странной.
Обычно на это внимания не обращаешь. Но вглядишься попристальней — и в его
выпуклых очертаниях угадываешь какую-то мистическую невысказанность. То ли
он страшно хочет что-то сказать, но не может. То ли просто всем нутром
ненавидит тех, кто заточил его именно в эту оболочку. Дескать, взбрело же
кому-то в голову придать чистейшей, абсолютной Концепции Телефона такую
нелепую форму!
Телефон...
Я начал думать о телефонных станциях. О проводах, что выползают из моей
квартиры — и разбегаются во все концы света. Потенциально я замкнут чуть ли
не на любого человека Земли. Прямо сейчас мог бы связаться хоть с
Анкориджем. Позвонить в фойе отеля Дельфин. Или даже своей бывшей жене...
Безбрежное море контактов. А главный узел этих контактов — на Телефонной
Станции. Там, на станции, гигантский компьютер обрабатывает все входящие и
исходящие сигналы. Из разных цифровых комбинаций рождаются те или иные
контакты — и происходит Всеобщая Коммуникация. По телефонным проводам,
подводным кабелям, подземным тоннелям и космическим спутникам связи — мы
замыкаемся друг на друга. И громадный компьютер контролирует наше Общение.
Но сколь бы совершенны ни были
средства этой
коммуникации — они ни с кем не соединят нас, пока у нас самих не возникнет
желания пообщаться. Более того: даже если и желание есть, но нет номера
телефона (как в моем случае — забыл спросить) — тоже не получится ни
черта. Не говоря уже о случаях, когда нужные цифры вылетают из головы, или
теряется записная книжка. А еще бывает — и номер помнишь прекрасно, да палец
не ту кнопку нажал... В этих случаях мы никуда не попадаем и с кем нужно не
соединяемся. Вот такие мы несовершенные и непрактичные существа.
Но и это еще не все! Допустим даже, я выполню все вышеописанные условия — и
дозвонюсь до Юки. А она возьмет и заявит мне: Я сейчас не хочу
разговаривать! И бросит трубку. То есть, бывает и так, что контакт
установлен, а общения — ноль. Односторонний выплеск чьих-то эмоций, и все
дела.
Моей телефонной трубке, похоже, все это ужасно не по нутру.
Она, Телефонная Трубка (может, правильней было бы говорить он, Телефон —
но мне почему-то хочется думать о нем в женском роде) страшно нервничает из-
за того, что ей не дают выразить свою Идеальную Телефонную Концепцию на всю
катушку. Она просто вне себя от того, что общение людей проистекает из
размытых, неопределенных желаний и не преследует никаких конкретных целей.
Для ее Идеальной Концепции это слишком несовершенно, слишком непредсказуемо
и слишком непрактично.
Я приподнялся на локте, подпер щеку ладонью — и стал смотреть, как она
злится. Ничего не поделаешь, дорогая! — сказал я ей мысленно. — Я
не виноват. Такая уж это штука — человеческое общение. Несовершенная,
непредсказуемая и непрактичная... Именно такой взгляд на вещи я считаю куда
более идеальной концепцией — что и бесит ее сильнее всего. Но дело тут
совсем не во мне. На какой бы край света она от меня ни сбежала, если б
только могла, — окружающий мир всегда и везде раздражал бы ее точно так
же. Хотя я не исключаю, что здесь она раздражается пуще обычного, поскольку
вынуждена находиться именно в
моей квартире. И в этом,
готов признать, есть доля моей вины. Что ни говори — а сам я порхаю по
жизни, ничуть не задумываясь о таких важных вещах, как собственные
совершенство, предсказуемость и практичность. Просто не забиваю себе этим
голову, и все...
Сам того не заметив, я переключился на мысли о бывшей жене. Телефонная
Трубка смотрела на меня с молчаливым упреком. В точности так, как когда-то
смотрела жена. Я любил свою жену. Когда-то нам было очень здорово вместе. Мы
всегда понимали шутки друг друга. За все эти годы мы трахнулись с нею чуть
ли не тысячу раз. Пропутешествовали вдвоем по несметному числу городов... И
все-таки иногда она смотрела на меня с молчаливым упреком. Ночью, без всяких
слов, одними глазами — она упрекала меня за мое несовершенство, за
непредсказуемость и непрактичность. Я чувствовал, что раздражаю ее. То есть,
повторяю: мы отлично ладили. Но та идеальная картина мира, к которой она
стремилась и которую рисовала у себя в голове, слишком принципиально
отличалась от мира, которым жил я. Ее идеалом было Торжество Человеческого
Общения. Словно некая финальная сцена кинофильма, где Общение — белоснежное,
без единого пятнышка знамя, под которым люди Земли светлым путем бескровных
революций приходят к Великому Совершенству. Великое Совершенство поглощает
все наши мелкие несовершенства, а также разрешает любые наши проблемы и
исцеляет нас всех до единого. Такой была Любовь в ее понимании. И с моим
пониманием, разумеется, ничего общего не имела. В моем понимании Любовь
выглядела куда приземленней и проще: все мы одинокие существа из плоти и
крови — и лишь по всяческим подземным кабелям, телефонным проводам и еще
черт знает чему иногда замыкаемся друг на друга. Ужасно несовершенная
система. То линия перегружена. То нужные цифры не вспоминаются. То какой-
нибудь осел ошибся номером. Но так уж устроено, я не виноват. Пока мы
состоим из плоти и крови — так будет всегда. По логике вещей. По законам
Природы... Все это я объяснял ей. Много, много раз.
Только она все равно ушла.
Может, я слишком преуспел, воспевая людское несовершенство — и сам
подтолкнул ее к этому?
Я разглядывал телефон и вспоминал о нашем с нею сексе. За последние три
месяца перед тем, как уйти, она не дала мне ни разу. Зато прекрасно давала
другому. О том, что мою жену трахает кто-то другой, я тогда не знал ни
черта.
— Послушай... Тебе не хотелось бы переспать с кем-нибудь еще? —
предложила она мне однажды. — Если что — не бойся, я не обижусь!
Шутит, подумал я тогда. Но она не шутила. Да мне ни с кем, кроме тебя, не
хочется, — ответил я. То есть, мне действительно больше ни с кем не
хотелось. Но... я правда хочу, чтобы ты мне изменил! — настаивала
она. — Тогда мы смогли бы исправить кое-что в наших отношениях...
Я так и не переспал ни с кем ради нее. То есть, я вовсе не считаю себя
зажатым по части секса, но спать с одной женщиной, чтобы исправить
отношения с другой — извините покорно! Если я с кем-то трахаюсь, то лишь
потому, что сам этого хочу.
Вскоре после этого она ушла. Интересно: а если бы я выполнил ее просьбу,
пошел куда-то, переспал с кем-нибудь — неужели она бы осталась? Может, она
надеялась, что это поможет настроить между нами ее любимое человеческое
общение? Но тогда это слишком глупо. Я
не хотел спать
ни с кем другим. И на что она рассчитывала — не знаю. Сама она этого мне так
и не объяснила. Даже после развода. Абстрактные метафоры — вот и все, что я
слышал от нее. О важных для себя вещах она всегда рассуждала исключительно
символическими понятиями.
Перевалило за полночь — но автомагистраль за окном не смолкала. Тишину
комнаты то и дело вспарывал треск мотоциклов. Звуконепроницаемые стекла
гасили уровень шума, но его
плотность все равно давила
на нервы. Чем бы я ни отгораживался от него — он все равно оставался, этот
уличный шум, все плотнее подступал ко мне. И все жестче определял мне место
на этой Земле...
Я устал разглядывать телефон и закрыл глаза.
Я закрыл глаза — и в пустоту, распахнувшуюся во мне, хлынуло паралитическое
бессилие. Очень быстро оно заполнило меня до краев. И только потом пришел
сон.
Наутро, разделавшись с завтраком, я порылся в телефонном справочнике,
откопал нужный номер и позвонил своему давнему знакомому — агенту по
вербовке звезд для шоу-бизнеса. Мы пересекались с ним всякий раз, когда мне
приходилось брать очередное интервью для еженедельника. На часах было десять
утра, и он, конечно же, спал. Я извинился, что разбудил его, и сказал, что
мне до зарезу нужен телефонный номер Готанды. Он немного поворчал, но, в
конце концов, сообщил мне номер киностудии, заключившей с Готандой контракт.
Так себе студия, средней руки. Я позвонил туда. Трубку снял какой-то
дежурный менеджер, я сообщил ему название своего еженедельника и сказал, что
хотел бы связаться с господином Готандой.
— Интервью? — осведомился менеджер.
— Не совсем, — ответил я.
— А что тогда? — не унимался он. Что ж, вполне понятная
подозрительность.
— У меня к нему частный разговор, — пояснил я.
— Насколько частный? — настаивал он.
— Я его одноклассник, — сказал я. — И мне во что бы то ни
стало нужно с ним поговорить.
— Ваше имя? — спросил он. Я сказал. Он записал.
— Очень важный разговор, — добавил я.
— Говорите, я передам, — пообещал менеджер.
— Я хотел бы поговорить напрямую, — не сдавался я.
— Не вы один, — парировал он. — Нам тут звонило уже с полтыщи
его одноклассников...
— Но у меня действительно очень важное дело, — сказал я. — И
кроме того, я думаю, что смогу компенсировать ваши усилия так, чтобы это
было в ваших же служебных интересах.
Секунд пять он раздумывал над моими словами. Конечно, я блефовал. У меня не
было никакой власти для подобных компенсаций. Все, что я мог на своей
работе — это пойти, куда прикажут, и взять у кого положено интервью. Но мой
собеседник об этом не догадывался. Догадайся он — считай, все пропало.
— А точно не интервью? — переспросил он. — Если все-таки
интервью, то договаривайтесь через меня, иначе будут проблемы. Все должно
быть официально...
— Нет. Сугубо личный разговор. На сто процентов, — еще раз
подтвердил я.
Он попросил номер моего телефона. Я продиктовал.
— Значит, одноклассник... — повторил он, вздохнув. — Ладно.
Сегодня вечером — ну, может, завтра — он вам позвонит. Если, конечно, сам
захочет, вы же понимаете...
— Разумеется, — сказал я.
— Человек он занятой... Да и вообще — может, он вовсе не горит желанием
общаться с одноклассниками? Все-таки не ребенок уже, чтобы зря по телефону
болтать...
— Безусловно, — сказал я.
Он зевнул — и прямо посередине зевка повесил трубку. Что поделаешь. Десять
утра...
— Сколько лет, сколько зим! — произнес Готанда. Внятно, с хорошей
артикуляцией. Не быстро и не медленно, не громко и не тихо, без напряжения —
но и не слишком расслабленно. Идеальный голос. Я мгновенно узнал его. Такой
голос трудно забыть, если хоть раз услышал. Как трудно забыть эту
ослепительную улыбку, эти белоснежные зубы и тонкую линию носа. Никогда в
жизни я не обращал на этот голос особого внимания и специально о нем не
задумывался. Но теперь, будто колокольный звон, что расплывается волнами в
вечерних сумерках, — этот голос втекал в меня и будил самые сонные
закоулки памяти... Чудеса, да и только.
— Сегодня вечером я дома, звони прямо сюда. В любое время — я до утра
не сплю! — сказал Готанда и дважды продиктовал свой номер. — Ну,
пока! Позвонишь — поболтаем...
Судя по первым цифрам, жил он где-то неподалеку. Я записал номер, снял
трубку и позвонил. После шестого гудка включился автоответчик. Никого нет
дома. Оставьте, пожалуйста, сообщение, — сказал механический женский голос.
Я сообщил свое имя, телефонный номер и время звонка. Сказал, что сегодня
весь вечер дома... Сложная это штука — жить в больших городах! Повесив
трубку, я пошел на кухню, достал из холодильника листики сельдерея,
сполоснул их, нарезал помельче, залил майонезом — и уже принялся жевать,
запивая пивом, когда зазвонил телефон.
— Что делаешь? — спросила Юки.
— Стою посреди кухни, ем сельдерей с майонезом и пиво пью, —
ответил я.
— Сочувствую, — сказала она.
— Не стоит, — ответил я. Слишком многое на этом свете нуждается в
сочувствии больше, чем я. Просто Юки об этом еще не знала.
— Где ты сейчас? — спросил я.
— Все там же, на Акасака, — сказала она. — Мы сегодня не
поедем кататься на машине?
— Извини, но сегодня никак. Сегодня я сижу дома и жду очень важного
делового звонка. Как-нибудь в другой раз, хорошо?.. И кстати — насчет
вчерашнего разговора. Ты что, действительно видела человека в овечьей шкуре?
Расскажи! Ты даже не представляешь, как это важно...
—
Как-нибудь в другой раз, хорошо? —
передразнила она и с грохотом бросила трубку.
Черт знает что! — подумал я. И еще с минуту простоял как истукан,
уставившись на трубку в руке.
Вскоре я покончил с сельдереем и задумался, что бы такого приготовить на
ужин. И решил: сварю-ка я сегодня спагетти. Взять два зубчика чеснока,
покрошить не очень мелко и обжарить в оливковом масле. Время от времени
наклонять сковородку, собирая масло к одному боку, и держать так подольше на
слабом огне. Добавить стручок красного перца. Жарить дальше перец с
чесноком. Чтобы масло не начало горчить, вынуть вовремя перец с чесноком
(угадать момент — пожалуй, самое сложное). Бросить в масло ломтики ветчины и
обжаривать до тех пор, пока не начнут потрескивать. Вывалить на сковородку
спагетти и перемешать. Покрошить петрушки. Подавать с салатом — сыр
моцарелла и свежие помидоры... Очень даже неплохо!
Однако не успел я вскипятить воду для спагетти, как мне опять позвонили. Я
выключил плитку и подошел к телефону.
— Здорово, дружище! — воскликнул Готанда. — Сколько лет-то
прошло? Как ты там, жив-здоров?
— Живу помаленьку... — ответил я.
— Менеджер сказал, у тебя ко мне дело. Опять, небось, лягушку разрезать
не с кем? — Он жизнерадостно засмеялся.
— Да хотел у тебя спросить кое-что. Хотя понимаю: ты человек занятой.
Немного странный вопрос, конечно. Понимаешь, какое дело...
— Э, погоди. Ты чем сейчас занят?
— Да ничем... Вот, решил себе ужин сварить.
— Замечательно! Может, выберемся куда-нибудь в ресторанчик? Я как раз
сижу и думаю, с кем бы поужинать. Не люблю жевать в одиночку...
— Ну, неудобно как-то. Свалился на тебя со своим звонком...
— Да брось ты стесняться, ей-богу! Хотим мы того или нет, наш желудок
пустеет по три раза на дню, и его все равно приходится чем-нибудь набивать.
Так что жевать через силу ради тебя я не буду, не беспокойся! Зато уж сядем
по-человечески, поедим, выпьем, поболтаем о прошлом. Я уже тыщу лет никого
из школьных знакомых не видел. Так что лишь бы тебе было удобно, а уж я — с
удовольствием. Тебе самому — удобно?
— Спрашиваешь. Это же у меня к тебе дело, а не наоборот!
— Прекрасно! Я сейчас за тобой заеду. Ты где живешь?
Я сказал ему адрес.
— Ага, это от меня недалеко. Минут через двадцать жди! Только будь
готов, чтобы сразу выйти. А то у меня в животе уже космический вакуум, долго
не выдержу.
— Понял, — сказал я, повесил трубку и озадаченно покрутил головой. Поболтаем о прошлом?
Я совершенно не представлял, о каком таком прошлом мог бы болтать с
Готандой. В школе мы не были особенно близки и почти не общались. Он слыл
яркой личностью и гордостью класса; я же, прямо скажем, влачил весьма
неприметное существование. Удивительно, что он вообще помнил, как меня
зовут. Какое тут может быть прошлое? О чем мне с ним говорить? Впрочем —
ладно, стоит отдать ему должное: носа он не задирал. В общем, хорошо, что
все обернулось именно так, а не иначе.
Наскоро побрившись, я надел рубашку в оранжевую полоску, поверх нее —
твидовый пиджак от Калвина Кляйна. Повязал шерстяной галстук от Армани, когда-
то подаренный подругой на день рождения. Натянул свежевыстиранные джинсы. И
обулся в теннисные туфли, купленные буквально на днях. Это были самые
шикарные вещи в моем гардеробе. Оценит ли весь этот шик мой собеседник? Черт
его знает. Ни разу в жизни не ужинал с кинозвездами. И что для этого
полагается надевать — даже примерно не представлял.
Подъехал он ровно через двадцать минут — ни больше, ни меньше. Его шофер —
лет пятидесяти, невероятно учтивый — позвонил в дверь и сообщил, что
господин Готанда ожидает в машине. Где личный шофер, там и мерседес, —
подумал я и не ошибся: внизу ждал именно мерседес. Серебристый мерседес
исполинских размеров. Прямо прогулочный катер, а не автомобиль. Все стекла
зеркальные — ни черта не разобрать, что внутри. С легким, приятным щелчком
шофер распахнул передо мною дверь. Я ступил туда, внутрь. Внутри был
Готанда.
— Давно не виделись! — сказал Готанда, широко улыбаясь. Я понял,
что рукопожатия не будет — и слава богу.
— Давненько, — согласился я.
Одет он был очень просто: темно-синяя ветровка поверх шерстяного свитера,
кремовые брюки из потертого вельвета. На ногах — кроссовки асикс невнятно-
линялой расцветки. Однако все вместе выглядело безупречно. Самая стандартная
и неказистая одежда смотрелась на нем так же стильно, как шедевры
первоклассных модельеров. Не переставая улыбаться, он оглядел меня с головы
до ног.
— Шикарно одеваешься, — сказал он. — Отличный вкус!
— Спасибо, — сказал я.
— Прямо кинозвезда! — добавил он. Это вовсе не прозвучало
насмешкой — просто пошутил человек, и все. Я рассмеялся, он тоже. Атмосфера
слегка разрядилась. Готанда окинул взглядом салон автомобиля.
— Зверь машина, да? Это мне студия дает, когда нужно. Вместе с шофером.
Чтобы я, значит, в аварию не попал и не рулил, когда пьяный. Так безопаснее.
И для студии, и для меня. Всем хорошо, все счастливы.
— И не говори... — только и сказал я.
— Сам-то я на такой в жизни бы ездить не стал. Я люблю, чтоб машина
поменьше была.
— Порш? — спросил я.
— Мазерати, — ответил он.
— Ну! Я-то люблю, чтоб еще поменьше... — сказал я.
— Сивик? — спросил он.
— Субару, — ответил я.
— Ах, субару! — сразу закивал он. — Как же, ездил когда-то.
Первая в жизни машина. В смысле — из тех, что я за свои деньги купил, не
казенная. После первого фильма получил гонорар — и купил подержанную
субару. Ужасно ее любил! На съемки только на ней и ездил. А в следующем
фильме мне уже дали роль покрупнее. Ну, и предупредили сразу. Дескать,
хочешь пробиться в большие звезды — даже и не думай разъезжать на какой-то
субару... Пришлось заменить на другую. Таков мир! А машина хорошая была.
Практичная, дешевая... Субару я уважаю.
— Вот и я тоже, — сказал я.
— А знаешь, почему у меня самого мазерати?
— Почему?
— Потому что нужно на расходы больше списывать! — произнес он
таинственным тоном, словно выдавал чьи-то грязные секреты. — Менеджер
все время талдычит: расходуй как можно больше! А то не хватает для списания.
Вот и приходится дорогие машины покупать. Купил подороже — больше на расходы
списал. Общая квота расходов повышается. Все счастливы.
Черт-те что, подумал я. Хоть кто-нибудь в этом мире может думать о чем-то, кроме списания расходов?
— Сейчас от голода сдохну! — сказал Готанда и покачал
головой. — И спасет меня только толстенный стэйк. Как ты насчет стэйка?
Я ответил, что полагаюсь на него, и он сказал шоферу, куда ехать. Шофер
молча кивнул, и машина тронулась с места. Готанда, широко улыбаясь, смотрел
на меня.
— Личный вопрос! — сказал он. — Сам себе ужин готовишь —
стало быть, холостяк?
— Ага, — кивнул я. — Женился, развелся...
— Слушай, вот и я так же! — воскликнул он. — Женился, потом
развелся... Пособие выплачиваешь?
— Нет.
— Что, ни иены?
Я покачал головой:
— Она все равно не возьмет.
— Счастливчик! — сказал он с чувством. И рассмеялся: — А я,
поверишь, тоже ничего не выплачиваю — но из-за чертова развода сижу на
полной мели. Слыхал, небось, как я разводился?
— Кое-что... краем уха, — ответил я.
Он не стал продолжать.
Насколько я помнил, лет пять назад он женился на популярной киноактрисе, а
через два с лишним года развелся. Их развод тогда со смаком обсасывали
скандальные еженедельники. Какие из них писали правду, какие нет — понять
было трудно. Но, в общем, у всех выходило, будто семья той актрисы была с
Готандой, что называется, на ножах. Стандартная ситуация, повторяется сплошь
и рядом. Лихая семейка жены-знаменитости взяла муженька за горло и
стремилась полностью подчинить своей воле — как дома, так и на людях. Он же
был воспитан скромно, светской жизни чурался и предпочитал, чтобы хоть в
личной жизни его оставили в покое. Понятное дело — о семейном счастье
здесь и речи быть не могло.
— Забавно выходит, а? Когда-то нас с тобой объединяли опыты по
разрезанию лягушек. А через столько лет встречаемся снова — и у нас
одинаковый опыт несостоявшейся семейной жизни! Прямо мистика, тебе не
кажется? — сказал Готанда, смеясь. И кончиком пальца коснулся левого
века. — Кстати, а ты почему развелся?
— У меня все до ужаса просто. Однажды она ушла, и все.
— Вот так, вдруг?
— Ага. Ничего не сказала. Взяла и ушла ни с того ни с сего. Я и не
догадывался ни о чем. Прихожу как-то с работы — а ее дома нет. Ну, думаю,
пошла по магазинам, скоро вернется. Сварил себе ужин, поел. Спать лег. Утром
проснулся — ее все нет. И через неделю нет, и через месяц. А потом по почте
документы на развод пришли.
С полминуты Готанда молча размышлял над моими словами, потом вздохнул:
— Ты, конечно, можешь обидеться, но... сдается мне, по сравнению со мной ты просто счастливчик.
— Почему? — спросил я.
— От меня никто не уходил. Наоборот — это меня раздели догола и
вышвырнули за дверь. В буквальном смысле слова...
Готанда з
...Закладка в соц.сетях
