Жанр: Любовные романы
Дэнс, дэнс, дэнс
Дэнс, Дэнс, Дэнс — продолжение романа Охота на овец известного во всем
мире японского писателя X. Мураками. В центре повествования — те же герои,
попадающие в цепь таинственных жестоких происшествий.
ДЭНС, ДЭНС, ДЭНСМарт 1983 г Мне часто снится отель Дельфин.
Во сне я принадлежу ему. По какому-то странному стечению обстоятельств я —
его часть. И свою зависимость от него там, во сне, я ощущаю совершенно
отчетливо. Сам отель Дельфин в моем сне — искаженно-вытянутых очертаний.
Очень узкий и длинный. Такой узкий и длинный, что вроде и не отель, а
каменный мост под крышей. Фантастический мост, который тянется из глубины
веков до последнего мига Вселенной. А я — элемент его мощной конструкции...
Там, внутри, кто-то плачет чуть слышно. И я знаю — плачет из-за меня.
Отель заключает меня в себе. Я чувствую его пульс, ощущаю тепло его стен.
Там, во сне, я — один из органов его огромного тела...
Такой вот сон.
Открываю глаза. Соображаю, где я. И даже говорю вслух. Где я? — спрашиваю
сам себя. Вопрос, лишенный всякого смысла. Задавай его, не задавай — ответ
всегда известен заранее. Я — в своей собственной жизни. Вокруг — моя
единственная реальность. Не то чтобы я желал их себе такими, но вот они —
мои будни, мои заботы, мои обстоятельства. Иногда со мной рядом спит
женщина. Но в основном я один. Ревущая скоростная магистраль за окном,
стакан у подушки (с полпальца виски на донышке), да идеально соответствующий
обстановке — а может, и просто ко всему безразличный — пыльный утренний
свет. За окном — дождь. Когда с утра дождь, я не сразу вылезаю из постели.
Если в стакане осталось вчерашнее виски — допиваю его. Наблюдаю за каплями,
срывающимися с карниза за окном, и думаю об отеле Дельфин. Вытягиваю руку
перед собой. Ощупываю лицо. Убеждаюсь: я — сам по себе, никакому отелю не
принадлежу. Я НИЧЕМУ НЕ ПРИНАДЛЕЖУ. Но ощущение из сна остается. Там, во
сне, попробуй я вытянуть руку вот так же — и огромное здание заходило бы
ходуном. Точно старая мельница, к которой заново подвели воду, заскрипело бы
оно, заворочало вал за валом, шестеренку за шестеренкой — и всем корпусом до
последнего гвоздя отозвалось бы на мое движение. Если прислушаться — можно
даже различить, в какие стороны этот скрип разбегается... Я прислушиваюсь. И
различаю чьи-то сдавленные рыдания. Из кромешного мрака доносятся они еле
слышно. Кто-то плачет. Тихо и безутешно. Плачет и зовет меня.
Отель Дельфин действительно существует. Притулился на углу двух убогих
улочек в Саппоро. Несколько лет назад я прожил там целую неделю. Нет —
попробую вспомнить точнее. Восстановить все в деталях... Когда это было?
Четыре года назад. Еще точнее — четыре с половиной. Мне тогда не было и
тридцати. Мы поселились там на пару с подругой. Собственно, она-то все и
решила. Вот, говорит, здесь и поселимся. Дескать, мы просто должны
поселиться именно в этом отеле — и ни в каком другом. Не потребуй она — мне
бы и в голову не пришло останавливаться в таком странном месте.
То был обшарпанный, богом забытый отелишко: за неделю нашего пребывания там
я встретил в фойе всего двух или трех посетителей — да и о них было крайне
трудно сказать, живут они здесь или забежали на пять минут по делам. Судя по
тому, что на доске за конторкой портье кое-где недоставало ключей,
постояльцы у отеля Дельфин все же имелись. Немного. Совсем чуть-чуть. А
поскольку телефон отеля мы нашли в справочнике большого города, подозревать,
будто здесь вообще никто не останавливается, было бы просто странно. Но если
кроме нас двоих здесь и жили какие-то постояльцы — надо полагать, существа
это были страшно робкие и забитые. Видеть мы их не видели, слышать не
слышали и никакого их присутствия не ощущали. Разве только порядок ключей на
доске у портье менялся день ото дня. Видимо, даже по коридорам они
передвигались бледными тенями, затаив дыхание и прижимаясь к стенам. Лишь
изредка тишину в здании нарушало громыхание старого лифта; но лифт замирал —
и тишина наваливалась еще тяжелее, чем прежде...
Совершенно мистическое заведение.
При взгляде на него мне всегда казалось, будто передо мной — ошибка мировой
эволюции. Жертва зашедших в тупик генетических трансформаций. Уродливая
рептилия, чей биологический вид долго мутировал в ошибочном направлении —
слишком долго, чтобы теперь меняться обратно. В результате же все особи этой
ветви повымирали, лишь одна осталась в живых — и громоздилась теперь,
сиротливая и неприкаянная, в угрюмых сумерках нового мира. Жестокого мира,
где даже Время отреклось от нее. И обвинять в этом некого. Нет виноватых — и
совершенно нечем помочь. Потому что с самого начала не надо было устраивать
здесь отель. С этого, самого главного промаха все и пошло вкривь да вкось.
Как сорочка, которую застегнули не на ту пуговицу, и она совсем немного
перекосилась. Любые попытки исправить этот маленький перекос приводят к
такому же легкому, почти элегантному беспорядку еще где-нибудь. И так,
понемногу, вся сорочка оказывается перекошенной, с какой стороны ни
смотри... Бывает на свете такая особая перекошенность. Если часто смотреть
на нее, голова привыкает непроизвольно клониться вбок. Вроде никаких
неудобств: наклон очень слабый, всего в несколько градусов. Легкий,
естественный наклон головы. Привыкнешь — и можно вполне уютно жить на свете.
Если, конечно, не обращать внимания на то, что весь остальной мир
воспринимается под наклоном...
Именно таким был отель Дельфин. Его убогость, как и обреченная готовность
в любую секунду провалиться сквозь землю от всех нелепостей, скопившихся в
нем за десятки лет, бросались в глаза любому. Жутко тоскливое заведение.
Тоскливое, как колченогая псина под январским дождем. Конечно, на свете
нашлось бы немало отелей еще тоскливее этого. Но даже поставленный с ними в
ряд, отель Дельфин смотрелся бы по-особому. Тоска была заложена уже в
самом проекте здания. И от этого становилось тоскливей вдвойне.
Стоит ли говорить — за исключением бедолаг, попавших сюда по ошибке или
неведению, трудно было найти человека, который поселился бы в отеле
Дельфин добровольно.
На самом деле, отель назывался несколько иначе.
Dolphin
Hotel— вот как это звучало официально. Но образ, рождаемый
таким названием в моей голове, настолько отличался от того, чем приходилось
довольствоваться в реальности (при словах
Dolphin
Hotelмне представляется роскошный сахарно-белый отель где-нибудь
на побережье Эгейского моря), — что я про себя называл его просто
отель Дельфин. Как бы в отместку вывеске
DOLPHIN
HOTEL, висевшей у входа. Без вывески догадаться о том, что перед
вами отель, было бы невозможно. Но даже с вывеской здание никак не выглядело
отелем. Больше всего оно напоминало музей. Хранилище каких-то особенных
знаний, куда тихонько, чуть не на цыпочках, заходят особенные посетители и
со специфическим любопытством в глазах разглядывают экспонаты, ценность
которых понятна лишь специалисту...
Не знаю, казалось ли так же кому-нибудь, кроме меня. Но, как я выяснил
позже, такое впечатление оказалось не просто полетом моей фантазии. На одном
из этажей здания действительно располагался архив.
Кто же захочет селиться и жить в таком месте? В музее с полуистлевшим хламом
неизвестного назначения? В лавке старьевщика, где мрачные коридоры
заставлены бараньими чучелами, в воздухе пыльными клочьями плавает овечья
шерсть, а стены завешаны порыжевшими фотографиями? В мрачном склепе, где
даже мысли людей, не найдя себе применения, скопились засохшей грязью во
всех углах?
Вся мебель в отеле повыцвела, столы шатались, и ни одна дверь не запиралась
как следует. Лампы едва горели — в коридорах висел густой полумрак. Вода из
свинченных кранов в туалетах текла не переставая. Ожиревшая горничная (ноги
как у слона) бесцельно шаталась по коридорам, чахоточным кашлем напоминая
миру о своем существовании. Управляющий отелем, средних лет мужчина с
жалобными глазами, самолично просиживал с утра до ночи за конторкой в фойе,
и на руке у него недоставало двух пальцев. На его лице было ясно написано:
за какое дело бы он ни взялся, ничего хорошего не получится никогда. То был
классический представитель племени неудачников. Как если бы его поквасили
сутки-другие в бочке с чернилами, затем отпустили — и, как бедняга ни
пытался потом отмыться, злая Карма ошибок, провалов и хронического невезения
въелась в кожу голубовато-унылым оттенком и навеки осталась с ним. Этого
типа явно стоило посадить под стекло и показывать школьникам на уроках
естествознания. Под табличкой: Человек, Безнадежный Во Всех Отношениях.
Одним своим видом он вызывал у посетителей жалость — а некоторых, уверен, и
раздражал (бывают люди, которые злятся, когда нужно кого-то жалеть)...
Ну, кому взбредет в голову здесь селиться?
Но мы поселились. Мы просто обязаны здесь поселиться! — уговорила меня
подруга. И вскоре исчезла. Как сквозь землю провалилась, оставив меня
одного. Об этом мне сообщил Человек-Овца. Девчонка ушла, — сказал
он. — Девчонка должна была уйти... Теперь-то я понимаю, что все это
значило. Ее главной задачей было сделать так, чтобы я пришел сюда
добровольно. И она блестяще сыграла свою роль. Роль указки Судьбы. Как реки
Молдавии. Куда по ним ни сворачивай — все равно выплываешь к морю... Лежу и
думаю об этом, глядя на дождь за окном. Думаю о Судьбе.
С тех пор, как у меня начались эти странные сны, по утрам в голове так и
вертится мысль о пропавшей подруге. С каждым утром все отчетливей кажется,
будто я снова ей нужен — и что она зовет меня. Иначе с чего бы мне снился
отель Дельфин?
Подруга... Я ведь даже имени ее не знаю. Прожили вместе несколько месяцев
— а я так и не знаю о ней ни черта. Знаю лишь, что работала девушкой по
вызову в дорогом ночном клубе. Элитарном клубе — с членской системой и
респектабельными клиентами. Шлюхой высшей категории. И кроме этого еще
подрабатывала в нескольких местах. Днем правила тексты в небольшом
издательстве, да время от времени подряжалась фототомоделью для рекламы
женских ушей. Словом, жила очень наполненной жизнью. И, конечно, без имени
никак не могла. Скорее всего, у нее было даже несколько разных имен. И в то
же время — ни одного. На ее вещах — а она, понятно, старалась носить с собой
только самый минимум — имени хозяйки не значилось. Ни проездного билета, ни
водительских прав, ни кредиток я никогда у нее не видел. Постоянно с собой
она носила только миниатюрный блокнотик, куда тоненькой ручкой заносила какую-
то невразумительную цифирь — коды-шифры, понятные лишь ей одной. Во всей ее
жизни со мной было совершенно не за что зацепиться... Не знаю: может, у шлюх
тоже есть имена. Вот только живут они в том измерении, где имен не бывает.
Как бы там ни было — мне почти ничего о ней не известно. Откуда приехала,
когда родилась, сколько лет на самом деле — не имею ни малейшего
представления. Как мимолетный дождик, она появилась вдруг — и так же
внезапно исчезла. Оставив лишь воспоминания...
Но в последнее время воспоминания эти становятся что-то слишком
реалистичными. Странные вещи мерещатся мне. Будто это она, подруга, зовет
меня из отеля Дельфин в моем сне. Будто я снова ей нужен. Но повстречаться
мы можем, только если я приеду в отель. Там, в отеле Дельфин, она плачет и
ждет меня.
Наблюдаю за каплями. Прислушиваюсь к себе. Я чему-то принадлежу... Кто-то
плачет и ждет меня... И то, и другое воспринимается очень издалека. Словно
происходит где-нибудь на Луне. Что ни говори, а сны — это сны. Как ни беги
за ними вдогонку — не добежишь, не дотянешься.
Да и с чего бы кому-то из-за меня так убиваться?
И все-таки. Все-таки она меня ждет. Там, в одной из комнат отеля. Я и сам в
душе хочу, чтобы так было. Я тоже хочу принадлежать ему — странному дому, в
котором переворачиваются судьбы людей...
Однако вернуться в отель Дельфин — задача не из простых. Заказать по
телефону номер, купить билет, прилететь в Саппоро — если бы все сводилось
лишь к этому! Проблема поездки в отель Дельфин — в самом отеле Дельфин.
Вернуться туда — значит встретиться с тенями Прошлого. При одной мысли об
этом я впадаю в меланхолию. Четыре года я, как мог, разгонял вокруг себя эти
холодные мрачные тени. Но стоит вернуться в отель — и псу под хвост полетит
вся та жизнь, которую я выстроил заново за эти четыре года, начав с нуля.
С другой стороны, не так уж и много я выстроил... Как ни смотри, почти все —
бессмысленный мусор, хлам для уютного прозябания...
И все-таки — я сделал все, что мог. Собрал этот хлам, подогнал половчее к
реальности и к себе, слепил из своих куцых ценностей новое бытие... И что
теперь — обратно в прежнюю жизнь без кола без двора? Распахнуть окно — и
повыкидывать все к чертовой матери?
Хотя, в конечном итоге — лишь так и сможет начаться что-нибудь новое. Уж это
я понимаю. Лишь так, и никак иначе...
Все еще лежа в кровати, я уставился в потолок и глубоко вздохнул. Плюнь,
сказал я себе. Расслабься. Ни к чему эти рассуждения не приведут. То, что с
тобой происходит, сильнее тебя. Рассуждай, не рассуждай — а начнется все
именно с этого... Таков порядок. Хоть тресни.
Пора, наконец, представиться.
Несколько слов о себе...
В школе, помню, частенько приходилось этим заниматься. Из года в год, когда
набирался новый класс, все выстраивались в линейку, и каждый по очереди
выходил вперед и рассказывал о себе, как умеет. Я никогда не мог этого
делать как следует. И дело тут даже не в умении. Само занятие казалось
полным бредом. Что я вообще могу знать о себе? Разве то, каким я себя
представляю, — настоящий я? Если собственный голос, записанный на
магнитофонную пленку, получается странным, чужим — что говорить о картинках,
которые мое воображение рисует с меня, перекраивая, извращая мою натуру, как
ему заблагорассудится?.. Подобные мысли всю жизнь копошились у меня в
голове. И всякий раз, когда я знакомился с кем-то, и приходилось
рассказывать что-нибудь о себе, я чувствовал себя точно двоечник-
прохиндей, исправляющий отметки в классном журнале. Колоссально неуютное
ощущение... Поэтому я всегда старался не рассказывать о себе ничего, кроме
голых фактов, которые не нужно ни комментировать, ни объяснять (держу
собаку; люблю плавать; ненавижу сыр; и так далее), — но в итоге
мне все равно продолжало мерещиться, будто я рассказываю какие-то
придуманные вещи о несуществующем человеке. И когда в таком состоянии я
слушал рассказы других — казалось, что они тоже болтают не о себе, а о ком-
то третьем. Что все мы живем в придуманном мире и дышим придуманным
воздухом...
И все-таки — придется что-нибудь рассказать... Только так все и может
начаться — с болтовни о себе. С этого первого шага. Удачно ли, нет —
рассудим после. Я сам рассужу, другие рассудят — сейчас неважно. Сейчас я
должен болтать о себе. И при этом — помнить, о чем болтаю...
Сыр я теперь люблю. Когда полюбил — не помню; как-то само полюбилось. Собака
моя простудилась под дождем и умерла от воспаления легких, когда я пошел в
последний класс школы. С тех пор собак не держу. А плавать люблю и сегодня.
Спасибо за внимание...
Но в том-то и беда: в реальной жизни так легко не отделаешься. Когда
требуешь чего-то от жизни (а кто из нас от нее не требует?) — жизнь
автоматически запрашивает в ответ целую кучу дополнительной информации. Для
построения расчета необходимо ввести больше данных. Иначе ответа не будет.
ДАННЫХ НЕДОСТАТОЧНО. ОТВЕТ НЕВОЗМОЖЕН. НАЖМИТЕ КЛАВИШУ СБРОСА.
Нажимаю на сброс. Экран пустеет. Люди в аудитории принимаются швырять в
меня чем попало. Болтай! Еще болтай о себе!.. Учитель недовольно сдвигает
брови. Потеряв дар речи, я каменею у классной доски.
Нужно болтать. И как можно дольше. Удачно ли, нет — разберемся потом...
Иногда она приходит и остается на ночь. Утром завтракает вместе со мной,
уходит на работу — и уже не возвращается. Имени у нее нет. Все-таки она — не
главная героиня этой истории. Очень скоро она навсегда исчезнет из
повествования, и, чтоб не запутывать себя и других, я не буду давать ей имя.
Но я не хочу, чтобы думали, будто я ею пренебрег. Мне она нравилась всегда,
и даже теперь, когда она исчезла из моей жизни навеки, нравится ничуть не
меньше.
В каком-то смысле мы с ней — друзья. По крайней мере, у нее есть все
основания считать себя моим единственным другом. За исключением редких
визитов ко мне, она живет с постоянным любовником. Работает в телефонной
компании — составляет на компьютере счета за телефонные разговоры. Подробнее
о работе я не спрашивал, она не рассказывала. Но, думаю, что-нибудь в этом
роде. Подсчитывает, кто сколько наговорил по телефону, выписывает квитанции
и рассылает абонентам. Так что свои телефонные счета я всегда вынимаю из
почтового ящика так, будто получил интимное письмо.
Совершенно отдельно от своей основной жизни она спит со мной. Два — ну,
может, три раза в месяц. Меня она считает человеком с Луны или кем-то
вроде этого. Эй! А ты разве не вернешься к себе на Луну? — хихикает она
тихонько. В постели нагишом, всем телом прижимаясь ко мне. Сосками маленьких
грудей упираясь мне в ребра. Так мы болтаем каждый раз, когда ночью вдвоем.
За окном — несмолкающий гул магистрали. По радио — монотонный шлягер Хьюмэн
Лиг. Лига Людей... Ну и названьице! Какого черта так называть музыкальную
группу? Все-таки раньше люди называли свои группы куда приличнее:
Импириэлз, Сьюпримз, Фламингоуз, Фэлконз, Импрешнз, Дорз, Фор
Сизонз, Бич Бойз...
Я говорю ей об этом. Она смеется. Странный я, говорит. Что во мне странного
— не понимаю. Сам я считаю себя нормальным человеком с самыми обычными
мыслями в голове... ХЬЮМЭН ЛИГ!
— Ужасно люблю, когда мы вдвоем, — говорит она. — Иногда
бывает — так захочу к тебе, прямо сил нет! На работе, например...
— Хм...
— Иногда, — подчеркивает она. И потом молчит с полминуты.
Заканчивается Хьюмэн Лиг, начинается что-то незнакомое. — Вот в чем
проблема-то...
Твоя проблема, — продолжает
она. — Мне, например, страшно нравится, когда мы вот так... Но быть с
тобой каждый день с утра до вечера почему-то не хочется... Отчего бы, а?
— Хм, — повторяю я.
— То есть, ты меня ни в чем не стесняешь, все в порядке. Просто...
Когда я с тобой, воздух вокруг становится каким-то тонким... разреженным,
да? — Как на Луне.
— Что ж. Вот такой он, запах моей родины...
— Эй! Я не шутки шучу! — Она привстает на постели и заглядывает
мне в лицо. — Я, между прочим, все это для тебя говорю... Много у тебя
в жизни людей, которые бы говорили с тобой о тебе?
— Нет, — отвечаю я искренне. Кроме нее, больше нет никого.
Она снова ложится и прижимается грудью ко мне. Я ласкаю ей спину ладонью.
— В общем, вот так. Воздух с тобой очень тонкий. Как на Луне, —
повторяет она.
— На Луне воздух вовсе не тонкий, — возражаю я. — На Луне
вообще воздуха нет. Так что...
— Очень тонкий!.. — шепчет она. Может, не слышит, что я говорю,
может, просто не хочет слышать — не знаю. Но от ее шепота мне неуютно. Черт
знает, почему. Есть в нем что-то тревожное. — А иногда и совсем
истончается... И тогда ты дышишь вовсе не тем же воздухом, что я, а чем-то
другим... Мне так кажется.
— Данных недостаточно... — бормочу я.
— В смысле — я о тебе ничего не знаю? Ты об этом, да? — спрашивает
она.
— Да я и сам о себе ничего не знаю! — говорю я. — Ну, правда!
Я не в философском смысле, а в самом буквальном... Общая нехватка данных,
понимаешь? По всем параметрам...
— Но тебе уже тридцать три, так?
Ей самой — двадцать шесть.
— Тридцать четыре, — поправляю я. — Тридцать четыре года два
месяца.
Она качает головой. Потом выбирается из постели, подбегает к окну и
отдергивает штору. За окном громоздятся бетонные опоры скоростной
магистрали. В предрассветном небе над ними — белый череп луны.
Она — в моей пижаме.
— Эй, ты! Возвращайся к себе на Луну! — изрекает она, указуя
пальцем на небеса.
— С ума сошла? Холодно же! — говорю я.
— Где? На Луне?
— Да я о тебе говорю! — смеюсь я. На дворе февраль. Она стоит у
самого подоконника, и я вижу, как ее дыхание превращается в белый пар.
Кажется, лишь после моих слов она замечает, что мерзнет.
Спохватившись, она мигом запрыгивает обратно в постель. Я обнимаю ее. Пижама
на ней — холодная просто до ужаса. Она утыкается носом мне в шею. Нос ее
тоже как ледышка.
— Уж-жасно тебя люблю, — шепчет она.
Я хочу ей что-то ответить, но слова застревают в горле. Я очень тепло
отношусь к ней. В постели — вот как сейчас — мы отлично проводим время. Мне
нравится согревать ее своим телом; гладить, едва касаясь, ее длинные волосы.
Нравится слушать ее дыхание во сне, а утром — завтракать с нею и отправлять
ее на работу. Нравится получать по почте телефонные счета, которые, я верю,
она для меня составляет; наблюдать, как она разгуливает по дому в моей
пижаме на три размера больше... Вот только чувству этому я никак не подберу
определения. Уж конечно, это не любовь. Симпатией — и то не назовешь...
Как бы это лучше назвать?
Так или иначе, я ничего ей не отвечаю. Просто ни слова на ум не приходит. И
я чувствую, что своим молчанием чем дальше, тем больнее задеваю ее. Она не
хочет, чтобы я это чувствовал, но я чувствую все равно. Просто провожу
пальцами по нежной коже вдоль позвонков — и чувствую. Совершенно отчетливо.
Так мы молчим, обнявшись, и слушаем песню с неизвестным названием.
Внезапно — ее ладонь у меня в паху.
— Женись на хорошей лунной женщине... Сделайте с ней хорошего лунного
ребеночка... — ласково бормочет она. — Так будет лучше всего.
Шторы распахнуты, и белый череп смотрит на нас в упор. Все так же обнимая
ее, я гляжу поверх ее плеча на луну. По магистрали несутся грузовики.
Временами они издают какой-то недобрый треск — будто гигантский айсберг
начинает раскалываться, заплыв в теплые воды. Что же они там перевозят? —
думаю я.
— Что у нас сегодня на завтрак? — спрашивает она.
— Да ничего особенного. Как всегда. Колбаса, яйца, тосты. Салат
картофельный со вчера остался. Кофе. Тебе могу сварить кафе-о-лэ...
— Кр-расота! — радуется она. — И яичницу сделаешь, и кофе, и
тосты пожаришь, да?
— С удовольствием! — отвечаю я.
— Угадай — что я люблю больше всего на свете?
— Честно? Понятия не имею...
— Больше всего на свете, — говорит она, глядя мне прямо в
глаза, — я люблю, чтоб зима, и утро такое противное, что встать нету
сил; а тут — кофе пахнет, и еще такой запах, когда яичницу поджаривают с
колбасой, и когда тостер отключается — дззын-нь! — просто вылетаешь из
постели, как ошпаренная!.. Понял, да?
— Ладно! — смеюсь я. — Сейчас попробуем...
Я человек не странный.
То есть, мне действительно так кажется.
Конечно, до среднестатистического человека мне тоже далеко. Но я не
странный, это точно. С какой стороны ни глянь — абсолютно нормальный
человек. Очень простой и прямой. Как стрела. Сам себя воспринимаю как некую
неизбежность — и уживаюсь с нею совершенно естественно. Неизбежность эта
настолько очевидна, что мне даже не важно, как меня видят другие. Что мне до
того? Как им лучше меня воспринимать — их проблема, не моя.
Кому-то я кажусь глупее, чем на самом деле, кому-
...Закладка в соц.сетях
