Жанр: Любовные романы
Чужая вина
...мое, судя по храпу, приветствовавшему ее на третьем
этаже, относилось к Оливеру, Юнис и Дорин.
Женевьева остановилась у двери спальни Хейдона и прислушалась, ежась в холодном
ночном воздухе. Она ничего не
услышала и не знала, радоваться этому или нет. Если бы он храпел, она могла бы
спуститься в свою комнату, решив, что
поговорит с ним в другой раз, но молчание казалось ей оглушительным, как раскаты
грома. Женевьева не сомневалась, что
Хейдон не спит и знает, что она стоит за дверью. Поколебавшись, она постучала.
Дверь сразу же открылась. Хейдон предстал перед ней обнаженным по пояс.
Плед был небрежно обмотан вокруг его
бедер. Мерцающее пламя свечи и тени зимней ночи играли на его мускулистых плечах
и груди. Хейдон молча смотрел на
Женевьеву - его лицо не выражало удивления, как будто он ожидал ее прихода.
При виде Хейдона смелость покинула Женевьеву. С трудом удержавшись от
желания уйти, она плотнее закуталась в
мягкую шерстяную шаль, проскользнула в комнату и поставила свечу на столик у
кровати.
В углу стоял платяной шкаф с неплотно закрытой дверцей. Дорин все время
просила Оливера починить ее, но у него
никак руки не доходили. В шкафу аккуратно висели костюмы и рубашки. Юнис и Дорин
постарались снабдить Хейдона
подобающим гардеробом.
В другом углу удобно расположился низкий умывальник, явно нуждающийся в
покраске. Надтреснутый кувшин и таз
были аляповато разрисованы крупными красными розами. Одним словом, комната была
вполне во вкусе Дорин, но Хейдону,
должно быть, здесь тесновато. Маркиз Рэдмонд, несомненно, привык к простору и
роскоши, а здесь ему приходилось спать в
комнате служанки, где не было даже стула. Женевьева поежилась от холода, камин в
комнате отсутствовал.
- Вы дрожите, - заметил Хейдон, беря с кровати еще один плед.
Женевьева затаила дыхание, когда его руки коснулись ее плеч. Шерсть пледа
хранила тепло тела Хейдона, и она
поняла, что перед самым ее приходом он лежал обнаженным, укрывшись как раз этим
пледом. Ощущение казалось
шокирующе интимным, но в то же время успокаивающим. Не делая попытки сбросить
плед, Женевьева отступила в дальний
угол, где почувствовала себя в относительной безопасности. Она сама не знала,
кого больше боится - Хейдона или самое
себя.
Хейдон не мог представить, что побудило Женевьеву явиться к нему среди
ночи. На ней были лишь тонкая ночная
рубашка и шаль. Что-то ее беспокоило. Он знал, как она страдала последние
несколько дней, и, хотя Шарлотта вернулась
целой и невредимой, волнение еще не улеглось. Хейдон поклялся себе, что будет
держаться от Женевьевы на подобающем
расстоянии, но каждый клочок его кожи помнил об их страстном поцелуе. Ему
хотелось сорвать с нее рубашку и покрыть
поцелуями все ее тело. Он корил себя за столь низкие желания, но избавиться от
них не мог.
- Никто еще никогда не поддержал меня, - еле слышно произнесла Женевьева,
словно собственный голос причинял
ей боль.
Хейдон ничего не сказал.
Она судорожно глотнула, пытаясь найти нужные слова.
- Целые восемь лет я в одиночку боролась за свою семью, стараясь накормить
и одеть их, дать им образование и
заставить почувствовать, что они любимы и достойны любви. - Ее голос дрогнул. -
И всюду меня подстерегали ловушки.
Хейдон мог легко вообразить эти ловушки. Постоянная угроза детских
болезней, нескончаемые поиски денег,
презрение окружающих.
- Думаю, большинство здешних жителей всегда хотели, чтобы я потерпела
неудачу, - с горечью продолжала
Женевьева. - Конечно, они не высказывали вслух столь немилосердные мысли, но не
сомневались, что меня ждет
поражение. Все были уверены, что, учитывая происхождение моих детей, их порочные
наклонности неизбежно одержат верх.
Вот почему все были рады отправить Шарлотту назад в тюрьму. Ведь сбывались их
предсказания! Они же говорили, и они
оказались правы. Большинство жителей Инверэри, безусловно, верили, что девочка
это заслужила и ее, безусловно, лучше и
безопаснее запереть вместе с такими же порочными и неисправимыми натурами. Но вы
этому не поверили. - Она смотрела
на Хейдона так, словно видела его впервые. - Вы ведь могли погибнуть. Стоило
Томпсону, надзирателю Симсу или какомунибудь
клерку в зале суда узнать вас, и вы бы снова оказались в тюрьме, а
вечером - на виселице.
Ее взгляд, казалось, стремился проникнуть сквозь внешнее спокойствие
Хейдона, узнать, каков он на самом деле.
Женевьева натянула плед, чтобы сильнее ощутить его запах.
- Почему? - чуть слышно прошептала она.
На этот простой вопрос ответить было нелегко. Хейдон не был уверен, что
сам толком понимает свои действия. Он
знал только то, что не мог вынести мысли о пребывании Шарлотты в тюрьме хотя бы
еще один день. Если бы начальник и
шериф не освободили девочку, Хейдон отправился бы в тюрьму и выкрал ее, не
задумываясь о последствиях. Он очень
привязался к Шарлотте. Он хотел ее защитить, но знал, что это не единственная
причина его поступка. Решающую роль
сыграла память о его бедной дочери Эммалайн. Но Хейдон не мог признаться в этом
Женевьеве. Она казалась настолько
чистой и бескорыстной, что наверняка почувствовала бы к нему презрение, узнав,
как он был труслив и эгоистичен.
Женевьева молча смотрела на него. Хейдону стало не по себе под этим
пристальным взглядом. Он понимал, что
девушка может испытывать вполне естественное любопытство или даже считать, что
имеет право знать о нем все. В конце
концов она рисковала собой и своей семьей, чтобы защитить его. Но ему не
хотелось, чтобы его постыдные тайны
вытаскивали на свет божий. Хейдон стремился выглядеть в ее глазах, конечно, не
безгрешным, что было и невозможно, но по
крайней мере способным на поступки, вызванные желанием помочь другим. Помимо
этого существовало лишь одно
объяснение его действий. Невероятно простое и в то же время такое сложное, что
он едва осмеливался признаваться в нем
даже самому себе. Но сейчас Хейдон внезапно почувствовал, что больше не в силах
это скрывать, каким бы мрачным и
безысходным ни было его прошлое, настоящее и будущее.
- Я сделал это ради вас, Женевьева.
Ее глаза расширились. "Конечно, - думала она, - сейчас он добавит, что
поступил так из чувства долга, искупая все
те тревоги и беспокойства, которые мне пришлось пережить ради него, и что теперь
мы в расчете".
Но он ничего не сказал.
Именно это молчание и сокрушило ту стену, которую Женевьева так тщательно
воздвигла вокруг своего сердца.
Человек вроде Чарлза пустился бы в нескончаемые разглагольствования о том,
какими теперь должны стать их отношения.
Он бы ожидал своего рода воздаяния - разумеется, не денежного. Такого долга
благодарности ей бы не удалось выплатить
до конца дней, как бы она ни старалась. Но Хейдон просто молчал, и это странным
образом делало его неуязвимым.
Казалось, будто он открыл перед ней самую потайную часть своей души и теперь
ждал, будет ли она обращаться с ней
бережно или же безжалостно растопчет.
Женевьеву охватило непреодолимое желание. Она хотела объятий, поцелуев и
ласк Хейдона. Она внезапно ощутила
холодный воздух, от которого не спасала тонкая ночная рубашка, кажущиеся
ледяными половицы под босыми ногами.
Восемь лет Женевьева провела среди детей и взрослых, которые нуждались в ней,
ожидая, что она научит их быть сильными
и научит защищаться от окружающего мира, словно вознамерившегося стереть их в
порошок. Но только теперь, заглянув в
сердце Хейдона, Женевьева поняла, насколько она сама одинока и беззащитна.
Подбежав к Хейдону, Женевьева обняла его и прижалась губами к его губам
Со стоном Хейдон обхватил руками ее хрупкую фигурку. Плед, обмотанный
вокруг бедер, соскользнул на пол. Шаль и
плед Женевьевы отправились следом. Лишь прозрачная ночная рубашка прикрывала ее
тело. Хейдон попытался расстегнуть
ее, но страсть сделала его пальцы неловкими. Маленькие пуговички наотрез
отказывались подчиняться. Рыча от нетерпения,
он разорвал ткань, и рубашка, шурша, заскользила вниз по шелковистой коже
Женевьевы.
Подняв девушку на руки, Хейдон положил ее на узкую кровать, покрывая
поцелуями ее тело, лаская ее молочно-белую
кожу. Он напоминал себе, что она девствен-ница и ему следует быть осторожным,
но, чувствуя, как ее ногти впиваются ему в
плечи, а ноги переплетаются с его ногами, понял, что не в состоянии больше
медлить.
Женевьева застонала, когда Хейдон овладел ею, но продолжала прижимать его
к себе. Он проникал в нее все глубже,
возбуждаемый шелковыми прядями ее золотистых волос, жарким летним ароматом кожи,
поистине скульптурной красотой
груди, бедер и ног.
Теперь Хейдон понял, что ему не нужна никакая другая женщина, кроме
Женевьевы, но им никогда не быть вместе. Он
убил человека, потерял имя и не может жить здесь, не подвергая опасности ее и
детей, которым она себя посвятила.
Даже если ему удастся вновь стать маркизом Рэдмондом, он все равно так
эгоистичен, что никогда не будет достоин
подобной женщины. Эта мысль вызывала мучительную боль. Если бы он знал о
существовании Женевьевы, то, возможно, вел
бы совсем иную жизнь, воздерживаясь от пьянства, азартных игр и распутства, не
плодя детей, на которых не имел прав и
которых не мог уберечь.
Хейдон пытался продлить счастливые мгновенья, но, чувствуя, как Женевьева
извивается под ним, впиваясь ему в
спину ногтями, слыша, как она отвечает полными страсти стонами на каждое его
движение, он не мог больше оттягивать
последний рывок...
Потом они долго лежали, боясь шевельнуться, чтобы не разрушить хрупкую
связь. Но голос рассудка зазвучал вновь. О
чем он только думал? Он уже произвел на свет одного никому не нужного ребенка и
сейчас, вполне возможно, зачал другого.
Хейдон, разумеется, не вел монашеской жизни после бурной связи с Кассандрой, но
со времени смерти Эммалайн поклялся
никогда не быть столь беспечным и два года следовал этому правилу. Однако сейчас
он не смог заставить себя вовремя
оторваться от Женевьевы.
Встав с кровати, Хейдон поднял плед, обернул его вокруг бедер, потом
подошел к окну и мрачно уставился в ночную
тьму, проклиная собственную глупость.
- Боже мой, Женевьева, - тихо произнес он. - Мне жаль...
Женевьеву охватил стыд. Закутавшись в плед и скрыв свое тело от взгляда
Хейдона, она подняла ночную рубашку,
повернулась и стала одеваться. Сегодня она показала себя во всей красе, думала
Женевьева, дрожа от унижения, - распутной
шлюхой. Она отдалась Хейдону, не думая о последствиях. Он не был ее мужем и
никогда им не будет. Хейдон осужден за
убийство, бежал из тюрьмы и покинет ее дом при первой же возможности. Даже если
со временем ему удастся восстановить
свои права в качестве маркиза Рэдмонда, то разве он вернется, чтобы жениться на
такой женщине? Ни один мужчина,
занимающий достойное положение, будучи при этом в здравом уме, не женится на
бедной женщине не первой молодости,
воспитывающей пять малолетних воров и незаконнорожденного сына служанки.
Женевьева хотела что-нибудь сказать, но никакие слова не могли выразить ее
чувств. Хейдон сожалел о случившемся.
Он сам об этом сказал. Она явилась к нему в комнату среди ночи в одной рубашке и
шали. Ей хотелось поговорить с
Хейдоном, понять, что вынудило его идти на такой колоссальный риск ради
Шарлотты. Женевьева чувствовала
необходимость сорвать покровы тайны, окутывающие человека, которого окружающие
считали ее мужем. Но ведь это была
не единственная причина! Страстный поцелуй несколько дней тому назад в гостиной
пробудил в ней неведомые чувства. Да,
она снова хотела испытать те же ощущения, несмотря на все старания запереть свое
желание где-нибудь в темном уголке
души. Женевьева мечтала о ласках и поцелуях Хейдона, жаждала, чтобы он наполнил
ее тело своей силой...
Она подбежала к двери, открыла ее и вышла в темный и холодный коридор,
оставив позади комнату, где только что
вспыхнуло и угасло яркое пламя страсти.
- ... Потом он вышел из тюрьмы вместе с девочкой и вернулся в дом миссис
Блейк около четырех. - Мистер
Тиммонс потер досаждавший ему прыщ на носу и закрыл блокнот, давая понять, что
его отчет закончен. - Я оставался на
улице до одиннадцати ночи, прежде чем прийти сюда. Ни мистер Блейк, ни кто-либо
другой больше из дома не выходили.
Винсент Рэмзи, граф Босуэлл, задумчиво барабанил наманикюренными пальцами
по крышке маленького столика.
Потом он встал, вынул из кармана конверт и протянул его посетителю.
- Благодарю вас, мистер Тиммонс. Я свяжусь с вами, если мне снова
понадобятся ваши услуги.
Мистер Тиммонс разинул рот при виде толстой пачки банкнотов в конверте.
- Спасибо, мистер Райт, - горячо поблагодарил он, изумленный щедростью
таинственного нанимателя. - Рад быть
вам полезным! Если нужно сделать что-нибудь еще - может быть, завтра снова
понаблюдать за домом мистера Блейка...
Винсент открыл дверь комнаты, которую снимал в отеле, дабы льстивый
маленький человечек поскорее исчез с глаз
долой. Он презирал тех, кто зарабатывает на жизнь, шпионя за другими, а мистера
Тиммонса не любил особенно. Одно его
присутствие здесь означало вторжение в частную жизнь Винсента. Граф хорошо ему
заплатил, надеясь, что тот будет
помалкивать, но он был не настолько глуп, чтобы считать, будто таким образом
надежно обеспечил конфиденциальность.
- Пока это все. - Пускай этот слизняк думает, что его услуги еще могут
пригодиться, возможно, тогда он постарается
держать язык за зубами. - Доброй ночи. - Винсент закрыл дверь, оставив мистера
Тиммонса в коридоре с конвертом в
руке.
Налив себе стакан безвкусного шерри, граф сделал глоток и поморщился. Он
не привык пить дешевые вина, но,
поселившись в Инверэри, стремился не привлекать к себе излишнего внимания. Ради
этого пришлось отказаться от
пристрастия к изысканным напиткам и остановиться в убогом маленьком отеле под
именем мистера Элберта Райта,
бизнесмена из Глазго. Якобы он направлялся на север изучать, как вырабатывают
древесный уголь на холмах у берегов
Тейнуилта. Винсент одевался скромно, старался не попадаться на глаза прислуге,
за исключением тех моментов, когда ему
подавали еду в номере или в ужасающем ресторане с грязным ковром и
потрескавшейся посудой, который он считал
необходимым изредка посещать. Его целью было выглядеть тихим, вежливым и
абсолютно непримечательным человеком,
которого забываешь, как только он уходит. Во время пребывания в Инверэри Винсент
желал оставаться незамеченным
настолько, чтобы никто не мог о нем вспомнить. Разумеется, за исключением
пропавшего маркиза Рэдмонда.
Получив известие, что Хейдону удалось отбиться от нападавших, нанятых
графом с целью убить его, Винсент пришел
в ярость. Но в конце концов он утешился мыслью, что казнь через повешение -
более подходящий конец для этого
распутного негодяя. То, что Хейдон предстал перед судом как обычный преступник и
был признан виновным в убийстве,
казалось улыбкой Фортуны. Дополнительным удовольствием было представлять его в
грязной зловонной камере,
окруженным всяческим отребьем. Несомненно, его бьют и оскорбляют, а он тщетно
заявляет о своей невиновности, пытаясь
добиться справедливости. Ха! Винсент был одержим идеей отправиться в Инверэри и
посмотреть на казнь, но в итоге решил,
что пусть этот спектакль сыграют без него. Он желал Хейдону смерти, но не
чувствовал никакой необходимости
присутствовать при ней. Его вполне удовлетворило бы такое воздаяние за те
неслыханные унижения и страдания, которые
навлек на него маркиз Рэдмонд. Конечно, все это обошлось в немалую сумму и
потребовало хлопот, но зато Винсент
чувствовал, что деньги и время потрачены не напрасно.
Однако он никак не ожидал, что Хейдон вторично спасется от гибели.
Мысль о том, что любовник его покойной жены избежал острых когтей
правосудия и где-то скрывается, преследуемый,
но свободный, причиняла графу невероятные муки. Напрасно прождав несколько дней
сообщения о поимке Хейдона,
Винсент понял, что дело придется брать в собственные руки. Он поехал в Инверэри
и нанял мистера Тиммонса, опытного
сыщика, чье молчание - как и практически все прочее - можно было купить за
деньги. Тиммонс без труда добыл сведения
о суде над Хейдоном и его пребывании в тюрьме. Больше всего Винсента
заинтересовало то, что перед побегом маркиза
посетила в камере красивая молодая женщина. По словам надзирателя, который
охотно отвечал на вопросы, поглощая
неимоверное количество эля, за который, разумеется, платил мистер Тиммонс, в
ночь побега его светлость выглядел
немногим лучше грязного оборванного нищего. Винсент заподозрил, что это не могло
не подействовать на исполненную
альтруизма мисс Макфейл. Маркиз Рэдмонд был щедро наделен талантом очаровывать и
соблазнять женщин независимо от
обстоятельств. Примером могла служить жена Винсента, Кассандра.
Пересилив отвращение, он сделал еще один глоток шерри.
Мысли об изменах жены все еще приводили его в бешенство. Винсент напоминал
себе, что Кассандра была просто
эгоистичной, безмозглой шлюхой и что он испытал только облегчение, когда два
года назад она умерла, после того как какойто
не отличающийся особой щепетильностью врач попытался выскоблить из ее лона
плод последней любовной связи.
Крушение их брака перестало иметь значение, когда восемь лет назад родилась
Эммалайн. С ее чудесным появлением на свет
все остальное в жизни Винсента перестало быть важным.
Узнав, что Кассандра наконец забеременела после шести лет брака, Винсент
надеялся на рождение сына, который
унаследует его титул и состояние. Когда малютку Эммалайн принесли ему в кабинет
через час после рождения, он при виде
ее розового сморщенного личика испытал горькое разочарование. Винсент попытался
вернуть ее акушерке, но усталая
женщина заявила, что должна срочно принести что-то его жене, и выбежала из
комнаты. Ему пришлось нести Эммалайн по
длинной лестнице в спальню жены. Где-то на полпути девочка перестала плакать,
открыла голубые глаза и удовлетворенно
посмотрела на него, словно говоря, что плакала только потому, что рядом не было
отца, а теперь, когда она нашла его, все в
порядке. В этот момент Винсенту казалось, что он впервые открыл самую чистую
форму любви.
Сознание того, что он ошибся, причиняло мучительную боль.
Поставив стакан, Винсент подошел к окну, отодвинул пыльную портьеру и
устремил взгляд на заснеженную улицу. Он
не был твердо уверен, что человек, именующий себя Максуэллом Блейком, в
действительности маркиз Рэдмонд. С
завтрашнего дня он сам будет наблюдать за домом, пока не увидит этого Блейка.
Если этот человек действительно окажется тем, кто разрушил его жизнь,
Винсент постарается, чтобы на сей раз он не
избежал смерти.
Глава 10
- А здесь нарисованы лодки на Лох-Фаин. - Оливер поставил картину на диван
в гостиной, чтобы Хейдон мог лучше
оценить ее. - Подойдет тому, кто любит воду, верно?
- Возможно, - признал Хейдон, окидывая работу критическим взглядом. Мягкие
и быстрые штрихи, используемые
Женевьевой, придавали суденышкам и заливу зыбкий, изменчивый облик.
- Мне больше нравится вот эта, - заявила Аннабелл, водружая на стул с
помощью Грейс натюрморт с вазой. Розовые
и фиолетовые цветы слегка поникли, и один лепесток упал на белоснежную скатерть.
- Цветы здесь выглядят такими
печальными - как будто они плачут. - Она удовлетворенно вздохнула.
Хейдону пришлось согласиться. Женевьева не стремилась к сугубо
реалистическому изображению увиденного,
добавляя изрядную долю собственных эмоций. Результат был впечатляющим.
- А прошлым летом она нарисовала меня и Саймона, - сказал Джейми, волоча
картину по полу за один угол. Сзади
ее придерживал Саймон.
- Она говорила, что это два моряка, готовые отправиться в кругосветное
плавание, - с гордостью объяснил Саймон.
На картине двое мальчиков пускали в ручье деревянные кораблики. Они были
изображены со спины - в помятой
одежде и с волосами, растрепанными ветерком, который надувал паруса их
суденышек. Сцена казалась солнечной и сонной
- словно день никогда не должен был кончиться. Но узкая полоска свинцовых туч на
горизонте выглядела зловеще, как бы
намекая, что игры мальчиков и пора их детства скоро подойдут к концу.
- Мне нравится эта картина. - Джек поставил портрет Шарлотты на диван
рядом с изображением лодок. - Ты тут
очень похожа на себя.
Шарлотта, неуверенно улыбаясь, разглядывала картину, втайне радуясь, что
Джек считает ее такой же хорошенькой,
как девочка на портрете.
- Ты так думаешь? - тихонько спросила она.
Шарлотта была изображена сидящей в кресле и читающей книгу. Стянутое в
талии платье опускалось на пол
широкими воланами, полностью скрывая очертания ног. У самого края юбки лежала
кремовая роза с длинными острыми
шипами вдоль стебля. Казалось, что Шарлотта непременно уколется о них, если
захочет поднять розу, но, если она оставит
цветок на полу, он увянет и погибнет. Для заурядного зрителя это было простой
дилеммой, но Хейдону образ казался
трогательным. Он чувствовал, что роза служит метафорой искалеченной ноги
Шарлотты.
Было очевидно, что Женевьева наполняет свои произведения личным ощущением
окружающего мира. Хейдон
надеялся, что это произведет неизгладимое впечатление на будущих покупателей.
- Эта последняя из маленьких, - пропыхтела Дорин, помещая еще одну картину
рядом с двумя, уже установленными
на каминной полке. - Остальные пускай принесут Джек и Олли.
Уперев руки в бока, Юнис окинула взглядом импровизированную выставку.
- Здесь больше нет места, так что оставшиеся картины будем складывать в
столовой.
- Что это вы тут делаете? - послышался удивленный голос.
Сердце Хейдона сжалось при виде стоящей в дверях Женевьевы.
Ее золотистые волосы, прошлой ночью лежащие мягким теплым шелком на его
руках и подушке, были аккуратно
причесаны, а темное, целомудренно застегнутое на все пуговицы платье скорее
подходило для немолодой вдовы. Если бы не
воспоминания о ее страстных объятиях, Хейдон мог бы подумать, что в комнату
собирается войти монахиня. Кожа
Женевьевы была бледной, а темные круги под глазами свидетельствовали, что она,
как и Хейдон, провела бессонную ночь.
Хейдон понимал, как трудно ей было после всего, что случилось, спуститься в
гостиную и оказаться с ним лицом к лицу. Он
не собирался усложнять все еще больше. Сейчас необходимо обеспечить покой и
безопасность Женевьеве и ее домочадцам.
Это главное, и этим он и занимается.
Как только станет ясно, что она сохранит свой дом, ему придется уйти,
чтобы не подвергать риску никого из них. Этот
спектакль не может продолжаться вечно. Когда-нибудь все откроется, и тогда...
- Его светлость думает, что сможет продать кому-нибудь ваши картины, -
возбужденно объяснила Дорин.
Оливер с сомнением почесал седую голову.
- Конечно, они выглядят получше, чем то барахло, которое многие вешают на
стены.
- По крайней мере люди здесь прилично одеты. - Юнис одобрительно смотрела
на полотна. - Эти картины можно
вешать где угодно и не завешивать их, когда в доме леди и дети.
- Если Хейдон продаст достаточно картин, мы сможем уплатить деньги банку и
не бояться, что нас выгонят на улицу,
- радостно добавил Джейми. - Разве это не здорово?
Женевьева старалась казаться спокойной, глядя на Хейдона, но это давалось
ей с трудом. Этим утром она оставалась в
своей комнате столько, сколько могла, стараясь собраться с духом, чтобы
встретиться с ним, не обнаруживая стыда из-за
произошедшего между ними ночью. К несчастью, вид Хейдона, хладнокровно
рассматривающего ее картины, которые он, повидимому,
велел собрать со всего дома, поколебал ее самообладание.
- Зачем вы это делаете? - резко спросила она.
- Потому что нам нужны деньги для выплаты ваших долгов банку, - ответил
Хейдон. - Я просмотрел все в вашем
подвале и, к сожалению, не нашел ничего ценного. Зато ваши картины очень хороши.
Уверен, что, если нам удастся
раздобыть галерею для выставки ваших работ, вы сможете продать достаточно
полотен, чтобы уплатить значительную часть
долга.
- Мои работы не годятся для продажи. - Женевьева чувствовала себя
униженной. Она вкладывала в картины столько
личного и не питала иллюзий насчет их продажной ценности. - Это всего лишь
портреты детей, натюрморты и пейзажи.
Никто не захочет их покупать. Люди предпочитают грандиозные полотна с
героическими сюжетами.
- Или с голыми леди, - пискнул Джейми.
- Довольно болтать! - прикрикнула на него Юнис.
- По-моему, вы не правы, Женевьева, - возразил Хейдон. - Мода на
мифологию, всяческих богов и героев,
батальные сцены постепенно проходит. Ваши картины - сама жизнь. Они будут близки
и понятны многим. К тому же они
насыщены эмоциями. На них невозможно смотреть, ничего не чувствуя.
- Он прав, девочка, - согласился Оливер. - Я смотрю на эти лодки и думаю,
как было бы хорошо поесть на обед
рыбы.
- Ты отлично знаешь, что рыбы к обеду не будет, - проворчала Юнис. -
Сегодня воскресенье.
Женевьева настороженно смотрела на Хейдона, спрашивая себя, насколько он
искренен. В глубине души она была
довольна, что он считает ее картины не просто приятными любительскими работами
женщины, балующейся живописью.
Женевьева занималась этим с детства, но после смерти отца и появления в доме
Джейми ее произведения резко изменились.
Чувствуя страх и одиночество, она ощущала необходимость как-то выражать свои
радости и разочарования, делая это с
помощью живописи. Каждая работа имела для нее особое значение, выходящее за
рамки простого воплощения темы.
Казалось, будто краски были полны испытываемых ею чувств. Каждый штрих навсегда
запечатлевал на холсте частицу ее
души.
Возможно ли, чтобы Хейдон ощущал страсть, с которой она создавала эти
картины? А если так, смогут ли
посторонние почувствовать то же самое? Конечно, нет! Да и кому придет в голову
еще и платить за возможность видеть их
каждый день у себя дома.
- Никто в Инверэри не станет предоставлять галерею для выставки работ,
созданных женщиной, - сказала она. - В
глазах здешних жителей мои картины не могут иметь никакой ценности. Люди иногда
платят мне за то, что я рисую портреты
их детей, но это совсем другое. Покупать мои работы на выста
...Закладка в соц.сетях
