Жанр: Любовные романы
Прокаженная книги 1-2.
...когда обед закончился. Пани Эльзоновская с Люцией уехали в Шаль. Стефа их не сопровождала
- она никогда туда не ездила, чувствуя, что графиня Чвилецкая ее недолюбливает.
Вальдемар верхом сопровождал дам - он решил осмотреть свои фольварки, лежавшие в той стороне. Особняк
погрузился в тишину. На крыше ворковали голуби, от клумб доносилась крикливая перебранка горлиц.
Стефа, уединившаяся в своей комнате, услышала деликатный стук в дверь.
- Войдите!
Вошел камердинер Яцентий:
- Если паненка ничего не имеет против, старый пан приглашает паненку в ту беседку, что в розовой аллее.
В беседке сидел на лавочке пан Мачей. Его ноги были укутаны тигровой шкурой. Он выглядел угрюмым и погруженным
в раздумье. Жестом приглашая Стефу присесть, он сказал с улыбкой:
- Садись же, детка. Извини, что я тебя вызвал. Хотелось поговорить. Может, тебе неинтересно беседовать со старым
брюзгой?
- Ну что вы, - сказала Стефа, усаживаясь. - С превеликим удовольствием.
Старик поднял голову и всматривался в зеленое переплетение листиков роз на фоне голубого неба.
Воспоминания о давних временах завладели им, придавая его старым глазам трогательность и печаль. Какое-то время он
сидел молча, перенесшись в иные времена. Наконец заговорил тихим, спокойным голосом, часто делая паузы:
- Мир ничуть не изменился, ни капельки. Он всегда молод и полон жизни... Только люди, населяющие его, увядают и
рассыпаются в прах, а на их месте вырастают новые, молодые, чтобы пойти со временем тем же путем. Странная вещь,
девочка моя: мы, старики, изнуренные жизнью, жаждущие покоя, не жалуемся на мир. Жизнь причинила нам много горя, но
осталась прекрасной. А вот молодые начинают жаловаться. Плохой признак! Что это - влияние общего невроза,
охватившего людей нынче, или, напротив, -деградация? Молодые с отвращением смотрят на все, что их окружает, жаждая
чего-то, лежащего за пределами бытия. Должно быть, всему виной привычка анализировать все на свете. "Прогресс" - так
это называют. Мы не были прогрессивными до такой степени, чтобы нам опостылела жизнь. Мы были католиками не по
названию. Сегодня и это уходит - все меньше философов, анализирующих сущность Господа, все больше атеистов. А это
плохо! Отсутствие веры и есть фундамент, на котором вырастает столько несчастий.
Пан Мачей замолк и задумчиво смотрел перед собой, вспоминая молодые годы, исполненные рвения и веры, столь
отличавшихся от нынешней апатии. Стефа, глядя на старика, угадывала его мысли и с любопытством спрашивала себя: что
же таит в себе прошлое этого почтенного старца?
Он вновь заговорил:
- Мир изменился. Мы - не пещерные люди. Мы обладаем сказочным, по сравнению с древними, могуществом. Но
люди стали гораздо внимательнее оглядывать мир - и буквально все будит в них сомнения, старой сущности мира им
недостаточно, они копают глубже, вплоть до атомов, но, отыскав эти атомы, чувствуют себя разочарованными. Они хотят
обрести вечность здесь, в этой жизни, но мир держится на преходящем, на рождениях и смертях. Что поделать, каждый
цветок когда-нибудь завянет - но пока он цветет, доставит нам немало приятных минут. Нынешним людям всего мало, они
готовы "подвергнуть анализу" даже счастье. А ведь тот же цветок, разъятый на части, станет не более чем мусором.
Убедившись в этом, разочарованные люди хотят сложить его вновь, но это невозможно, и останки цветка приходится
выбрасывать... И так во всем.
Старик жалобно вздохнул и покрутил головой:
- Так обстоит дело и с нынешней религией. Nach Canossa gehen wir nicht!? Нынешний мир перенасыщен энергией, но на
что она уходит!
Пан Мачей замолчал, склонив голову на грудь. Девушка сидела, задумавшись. Подняла взгляд на старика и с сочувствием
спросила:
- Почему вы всегда говорите так печально и нынешнюю молодежь рисуете такими мрачными красками?
- Не мрачными, девочка, а - новыми.
- Значит, вы нам не оставляете никаких надежд?
- Боюсь, что нет...
- Но почему? Чем мы заслужили? Неужели мы все до одного... - взволнованно приподнялась Стефа.
Пан Мачей посмотрел на нее с доброй улыбкой:
- Немного отыщется столь чистых душ, как ты, девочка. Я знал одну такую, но это было так давно... Быть может, мои
слова задевают тебя. Но и ты не свободна от горечи жизни, и на тебя пала тень всеобщей эпидемии - решительно все
подвергать холодному анализу. Нечто целое ты исследовала, разорвав его на лепестки, и теперь ты страдаешь. Но ведь это -
не цветок, верно? Сорняк, обычный сорняк... и немного мусора. Право же, проделанный тобой анализ был необходим. Горше
было бы, если бы он запоздал. Боже, на земле было бы не в пример меньше невзгод, если бы судьба была ко всем так
милостива...
- О чем вы говорите? - спросила Стефа с тревогой.
- Да, ты не понимаешь...
- Ну что вы, я понимаю, вот только...
- Что?
- Не знаю, понимаете ли вы меня?
На губах старика заиграла улыбка.
- Простите,- тихо сказала девушка, не хотевшая обижать старика.
- Не за что, детка. Но вот что ты мне объясни... Понимаешь ли, я старик, но глаза у меня зоркие и ум пока что не ослаб.
А уж если кто мне в особенности симпатичен, я чувствую все плохое или хорошее, что ему сделали. Вот и в тебе я заметил
некие перемены... серьезные перемены. Вижу, тебя они мучают, даже вредят. Некогда, подвергнув анализу некое
человеческое существо, ты убедилась, что этот человек не стоит того, чтобы о нем думать, что это не бриллиант, а простое
цветное стекло. Правда?
- Да, - сказала девушка. - Но ведь когда-то я верила, что он и есть бриллиант...
- Когда? - настойчиво спросил старик.
- Когда любила его без памяти. Так по-детски все было...
- А теперь?
- Теперь он для меня - совершенно чужой.
В голосе пана Мачея прозвучали явственно нотки недоверия.
- Ты откровенна со мной, дитя мое?
- Я не смогла бы быть откровеннее с родным отцом. Старик взял ее руку и прижал к груди, а когда девушка почтительно
склонилась к нему, поцеловал ее в голову. Благодарная за столь теплое проявление чувств, Стефа прижалась губами к руке
старика. А он сказал весело:
- Вы только посмотрите! Эта паненка ухитрилась обвести меня, старика, вокруг пальца! Я-то полагал, что ты, узнав его
лучше, грустишь оттого, что идеал тускнеет... А он, оказывается, совершенно тебе безразличен. Но отчего же ты так
неспокойна? Я бы сказал даже, что ты боишься чего-то.
Стефа колебалась, рассказать ли о Пронтницком и Люции. Однако старик помог ей:
- Сегодня ты даже плакала. И Люция какая-то странная... Очень это меня тревожит. Ты не знаешь, часом, причин?
Скажи честно.
И Стефа решилась:
- Ну, конечно, я знаю, что гнетет Люцию, и меня это удручает. Она сама мне доверилась. Я не должна была ее
выдавать...
- Мне - можешь и обязана. Люция еще ребенок, нужно знать все, о чем она думает, и особенно - все, что ее мучает.
Итак?
- Люция попала под влияние Пронтницкого.
- Попросту влюбилась в него, - поправил девушку пан Мачей. - Я догадывался. Скверно... чересчур юный возраст...
да и предмет любви того не стоит. Я тебя не обидел последним замечанием? - добавил он, видя, что Стефа чуть побледнела.
- Мне обидно за Люцию. Ее ждет нечто похожее на то, что пришлось пережить мне.
- Бедная девочка! Вот нынешнее поколение - его портят сызмальства, и к шестнадцати годам дети успевают
исполниться печали... Сдается мне, кое-что Люция начинает понимать, такой у нее вид. А о нем что ты скажешь?
Стефа опустила глаза. На ее лице изобразилось крайнее неудовольствие, и это не укрылось от взгляда пана Мачея.
- Так что ты скажешь о нем? - повторил старик настойчиво. - Значит, его намерения по отношению к Люции...
- Вряд ли чем-нибудь отличаются от тех, которые он питал на мой счет.
- Ну, конечно же! - махнул рукой старик. - Приданое...
Склонив голову на грудь, он закрыл глаза, ища способ уберечь внучку от разочарований, какие неминуемо влекли
пробудившиеся в ней первые весенние чувства.
- Я вам расскажу о моем разговоре с Пронтницким, - взволнованно сказала Стефа. Вы сами рассудите. Быть может, я
неправильно его поняла...
И она пересказала весь разговор с Пронтницким вплоть до появления майората. В продолжение своего рассказа она часто
менялась в лице, глаза то заволакивались слезами, то метали молнии.
Пан Мачей слушал внимательно, подумав пару раз: "Как она похожа на ту..." Когда Стефа закончила, он сказал:
- Нет, ты прекрасно его поняла, дитя мое. Сам не желая, он проговорился. Но ведь ваш разговор должен был чем-то
закончиться? Он сказал тебе что-то еще, правда?
- Деликатностью он не отличается, - сказала Стефа уклончиво.
- Догадываюсь. Когда он увидел под окнами Вальдемара и собрался уходить, он сказал тебе что-то неприятное, правда?
Многозначительное молчание девушки подтвердило родившуюся у старика догадку. Он шепнул:
- Мерзавец...
На дорожке заскрипел гравий - кто-то приближался быстрыми шагами. В беседку вошел Вальдемар в костюме для
верховой езды. Слегка удивленный, обнаружив Стефу в компании пана Мачея, он снял шляпу и раскланялся.
Перебросившись несколькими словами с Вальдемаром, Стефа распрощалась с мужчинами и пошла к себе, чтобы
успокоиться. Пан Мачей и Вальдемар остались в беседке.
Солнце спускалось к закату, когда пан Мачей в сопровождении Вальдемара возвращался в особняк. В этих двух
мужчинах за версту чувствовалась порода, но они разительно отличались друг от друга.
Дедушка напоминал старого орла, патриарха рода, утомленного полетом по небу жизни, с уставшими, быть может,
сломанными даже крыльями.
После разговора с дедушкой Вальдемар едва сдерживал гнев. Первым побуждением его было дать выход ярости, позвать
Пронтницкого... Но он овладел собой. Шагал порывисто, то и дело осаживая себя, чтобы приноровиться к медленной
поступи пана Мачея.
Пан Мачей встревожился и посмотрел ему в глаза:
- Вальди, помни, что ты мне обещал. Излишней поспешностью ты навредишь Стефе. Скандала ей Пронтницкий не
устроит, но на репутацию ее сможет бросить тень. Решит, что она тебе пожаловалась, и будет думать Бог знает что.
- Ну что вы! - обиженно ответил Вальдемар. - Неужели я не сумею вести себя? А лучше всего будет, если я
немедленно уеду.
- Не уверен...
- Я должен уехать. Такое зло охватывает, что любая мелочь выбьет из колеи. Если этот... осел за ужином пристанет к
ней с какой-нибудь глупостью или начнет распускать перья перед Люцией - я за себя не ручаюсь. Лучше мне вообще его не
видеть.
- Идалька сегодня наверняка не вернется.
- Какая разница? - зло бросил Вальдемар, с такой силой ударив хлыстом по ветке, что град листьев посыпался им под
ноги.
- Что ты собираешься делать? - спросил пан Мачей.
- Ждать первого же удобного случая, чтобы вышвырнуть этого паршивца.
- Деликатное дело. Будь он на жалованье, заплатил бы ему вперед и отправил, а так...
- Я ему предложу перебраться в Глембовичи. Чтобы он сразу понял, чего я не хочу - видеть его здесь.
- А если он не согласится?
- Уж будь спокоен, дедушка! К тому же нет другого способа, иначе мы повредим ей... Стефе...
При этих словах пан Мачей украдкой глянул на внука, подумав о чем-то своем.
Они вошли в особняк. Вальдемар велел подавать автомобиль, а сам спустился вниз, в гостиную, находившуюся
неподалеку от комнаты Стефы. Быстро темнело, гостиная тонула в серых вечерних сумерках, лишь кое-где поблескивали
позолота рам и хрустальные вазы.
Глянув на часы, магнат позвонил. Вбежал молодой лакей.
Вальдемар отрывисто приказал:
- Зажгите свет, опустите шторы. И позовите Яцентия.
Когда явился камердинер, Вальдемар велел:
- Иди к панне Стефании и скажи, что я хочу с ней попрощаться.
Яцентий удалился. Шляхтич принялся расхаживать по гостиной. Вскоре вошла Стефа. На ее щеках играл яркий румянец.
Вальдемар поспешил к ней:
- Я хотел попрощаться с вами. Я уезжаю.
- Как, вы не останетесь на ужин?
- Нет. Я спешу домой.
- Плохие вести?
- Почему вы так решили?
- Вы чем-то расстроены.
- А, вы заметили?! Расстроен, даже зол, но никакие известия из Глембовичей здесь ни при чем. Я говорил с дедушкой.
Он мне все рассказал.
Воцарилось неловкое молчание. На лице девушки мелькнули на миг усталость и грусть.
- Значит, вы не останетесь? Что ж, до свидания, - протянула ему руку Стефа.
Крепко сжав ее ладонь, не отпуская, Вальдемар сказал удивительно мягко:
- Ни о чем не беспокойтесь. Я о многом догадывался, а теперь все знаю и приложу старания, чтобы вам ничто больше не
докучало...
- Спасибо. Дело даже не во мне, а в Люции.
- Нет, дело в вас. Девчонка все забудет очень быстро, и не стоит относиться к этому так трагически. Ну, а уж я
постараюсь, чтобы в Слодковцах воцарился прежний покой...
Стефу испугали эти слова.
- Но я не хочу, чтобы из-за меня возникли какие-нибудь недоразумения... Я не хочу ему... я не хочу никому повредить.
Она не находила места от смущения - Вальдемар все еще не отпускал ее руку. Она попыталась высвободить пальцы, но
молодой человек стиснул их еще крепче и убедительно сказал:
- Верьте мне и доверьтесь. Я проделаю все наитактичнейшим образом. Отъезд этого пана всем поправит настроение, не
исключая заплаканной Люци, ну а уж обо мне и говорить не стоит... - весело глядя ей в глаза, он поклонился:
- Мне пора. До свидания. Очень вас прошу, ни о чем не печальтесь.
"Как благородна и как красива!" - подумал он.
Стефа вернулась к себе. Взяла книжку, открыла, хотела читать, но не разбирала ни слова - путались мысли. В ушах еще
звучал голос Вальдемара, рука еще ощущала его пожатие. Стефа сидела неподвижно, боясь нарушить охватившее ее чувство
покоя.
За окном раздался стук автомобильного мотора, потом наступила тишина.
- Уехал! - шепнула Стефа. - Какие же разные люди, он и тот!
В конюшню Пронтницкий вошел с физиономией победителя. Только что он встретил возвращавшуюся из теплицы
Люцию, увидел ее зарумянившиеся щеки и по первым же ее словам понял, что ее чувство к нему не ослабло. Он
воспользовался этим, чтобы пожать ручку девочки и шепнул ей пару нежных словечек.
- Я на верном пути, - твердил он себе. - Эта малютка все больше в меня влюбляется.
И он, довольный, подкрутил усики уверенного в себе кавалера.
- Бенедикт, коней для меня! - распорядился он.
- Каурых или гнедых? - спросил старый слуга.
- Запрягай четверку каурых арабов в желтую "американку".
Старик вытаращил на него глаза:
- Каурых арабов?!
- Ты что, оглох? Делай, что велят!
В конюшню вошел Клеч и спросил по-немецки:
- Куда вы собираетесь ехать?
- В город. В мастерскую. Нужно узнать о косилке.
- Косилку уже починили, так что ехать вам незачем.
- Пан майорат мне поручил.
- Может быть. Но теперь в этом нет необходимости. Отправим за косилкой повозку, и все.
- Но я должен ехать! - уперся Пронтницкий.
- Ха! Езжайте, но не советую вам брать каурых.
- Почему?
- Да так, не советую, и все. Дорога дальняя.
- До Шаля будет подальше, а баронесса всегда ездит туда каурыми.
Клеч значительно глянул на него и лаконично бросил:
- Разница!
- Никакой разницы не вижу! - Пронтницкий понял, что хотел сказать Клеч, но решил не уступать. Крикнул Бенедикту:
- Что же ты не запрягаешь?
- Пане мой, по-дружески вам советую не брать эту четверку, - изрек Клеч. - Это любимая упряжка майората. Случись
что с конями, не миновать беды. Не будите лиха! Возьмите караковых, кони, что куколка. Или гнедых. И баронесса сегодня
собиралась выезжать в Обронное. Прикажет заложить каурых, и что тогда?
- Тогда для нее заложат гнедых, - сказал Пронтницкий, разозлившись уже по-настоящему, и вновь повернулся к
Бенедикту: - Живо запрягай! Не понял? Старик пожал плечами и отправился выполнять поручение, бурча под нос что-то
весьма нелестное для практиканта. Клеч махнул рукой и проворчал:
- Упрямый тип... ну и черт с ним! Через несколько минут Пронтницкий сидел в "американке", расправляя вожжи каурой
четверки. Он иронически усмехнулся, щелкнул кнутом, попрощался с Клечем, пустил коней быстрой рысью и исчез за
поворотом.
Управитель и конюх переглянулись.
- Хоть бы обошлось, - буркнул Клеч.
А Бенедикт развел руками:
- Если пан практикант угробит коней, я перед майоратом отвечать не собираюсь. Вы ведь сами позволили, пан
управитель, так при чем тут я?
- Да что вы такое говорите, Бенедикт? Пан практикант прекрасно правит, - сказал Клеч, но видно было, что он
обеспокоен.
Отсутствие Пронтницкого за обедом удивило пани Идалию и опечалило Люцию. Девочка не понимала, почему ему
понадобилось уехать именно сегодня, после столь приятного случайного свидания. Грусть ее еще возросла, когда пани
Идалия объявила, что после обеда поедет в Обронное навестить княгиню Подгорецкую. Оставшись наедине со Стефой,
девочка бросилась ей на шею, капризно шепча:
- Как бы я хотела остаться дома! Как мне не хочется ехать с мамой!
- А когда-то ты так любила бывать в Обронном, - улыбнулась Стефа.
- Ах, когда это было!
В ее глазах была мечтательность и грусть. Закончив свой туалет, пани Идалия приказала запрягать коней в ландо. Вскоре
к ней в дверь постучался Яцентий:
- Пани баронесса, конюх говорит, что можно ехать только гнедыми или караковыми.
- Но я приказала запрячь каурых, - подчеркнула пани Идалия.
- Конюх говорит, что каурых нет.
- Куда же они подевались?!
- Пан практикант на них поехал в город.
Пани Идалия повернулась к Яцентию и воззрилась на него прищуренными глазами:
- Пан Пронтницкий? Каурой четверкой, в город?
- Конюх так говорит.
-Управитель знал, что я сегодня еду. Как он мог дать каурых?
- Пан практикант сказал, что ваша милость поедет гнедыми.
- Быть такого не может! Пришлите сюда Бенедикта. Яцентий вышел. Пани Идалия вскочила, нервно теребя перчатки.
- Неслыханно! Я прошу коней, а мне отвечают, что коней нет! Слишком много он себе позволяет, Вальди его распустил.
Неслыханно!
Тем временем у конюшни собрался "военный совет". Яцентий, Бенедикт и несколько молодых конюхов стояли с
озабоченными физиономиями. Искали управителя, но Клеч уехал в поля.
Ничего не поделаешь, пришлось идти в особняк без него.
Когда Бенедикт и Яцентий вошли в ворота, конюх окаменел от страха: лакей прогуливал вокруг газона каурого верхового
из Глембовичей. Приехал майорат...
- Ну то-то и оно! - вздохнул Бенедикт. - Пан Вальдемар и так вечно нежданно приезжает, но уж сегодня он подгадал,
так подгадал!
Тетку Вальдемар застал крайне разгневанной и удивленно спросил:
- Что случилось?
- Я вижу, твой протеже тут значит больше, чем я! Кто бы знал!
Вальдемар спокойно слушал ее, прохаживаясь по комнате. Когда она закончила, майорат фыркнул:
- Мой протеже! Тетя, кто ему не протежировал здесь, так это я.
- И ты еще смеешься! Бесчувственный!
- Наоборот, я весьма удручен.
- Ах, как ты мил... - язвительно бросала баронесса.
- Тетя, вы оба сделали мне сегодня огромное одолжение: вы - тем, что собирались ехать, а он - тем, что уехал.
- Не понимаю...
- Тетушка, вне всякого сомнения, он много на себя берет, но это ваша вина, не моя.
- Ничего не понимаю!
- Тетя, вы замечаете, как он крутится вокруг Люции?
- Ты уходишь в сторону.
- Совсем наоборот, я приближаюсь к главному. Итак, вы замечаете?
- Дорогой мой, они слегка флиртуют. Что в том страшного?
- Думаю, Люци такой флирт вовсе не нужен, - сказал Вальдемар холодно.
- Наоборот. Ей уже шестнадцать, девушке в этом возрасте пора приобрести некоторый опыт.
- Пусть так. Ну, а если она влюбится?
- Ну и что? В конце концов, в Пронтницкого можно даже влюбиться.
Вальдемар смотрел на нее, не веря собственным ушам:
- Позвольте, тетя! Что значит "можно даже"?
- Думаю, ты понимаешь.
- Увы, нет.
- Господи! - взорвалась пани Идалия. - Это так просто! Будь Пронтницкий человеком нашего круга, но неподходящей
партией, я совершенно иначе смотрела бы на все, но что плохого в том, что Люци немного пофлиртует с человеком, стоящим
ниже ее на общественной лестнице? Пусть даже влюбится...
- Ах, значит, им можно даже влюбиться...- иронически усмехнулся майорат. - Может, им можно и обвенчаться?
- Вальди, что ты говоришь?
- Я только спрашиваю. Итак, ему можно с ней флиртовать, а ей можно в него влюбиться. Вы, тетя, ничуть не против, и
он это видит. Тогда чего же вы злитесь? Преисполненный самых лучших чувств, он взял каурых, а вам оставил гнедых -
наверняка решил, что будущая теща простит ему такую мелочь.
- Что ты говоришь?!
- Правду.
- Неужели?..
- Вот именно, - сказал Вальдемар, глядя, как бледнеет пани Идалия.
- Он посмел мечтать о Люции?!
- А почему бы и нет? - усмехнулся Вальдемар. - Он человек весьма отважный.
- Это невозможно! Да нет, что ты! Это верх нахальства!
- Тетя! Он видел, что вы не против, так чего же от него требовать? Смело можно сказать: "Veni, vidi, vici!"?
- Вальди, откуда ты все знаешь? - недоверчиво спросила баронесса.
- От дедушки. Он больший знаток природы человеческой, нежели вы, тетя. Впрочем, я и сам видел достаточно.
Вальдемар расхаживал по комнате. Одна мысль не давала ему покоя: будь Пронтницкий другим человеком, порядочным,
он и тогда, даже люби он Люцию по-настоящему, не смог бы получить ее руки, потому что принадлежал к "низшему"
классу...
- Что за варварские предрассудки! - говорил он себе. - Выходит, Эльзоновская уже в силу того, что она Эльзоновская,
не может стать какой-то там Пронтницкой. Дикость... Но будь Пронтницкий другим человеком, здесь никогда не появилась
бы Стефа... И она тоже - "не того круга"... Проклятье!
Баронесса наконец справилась с собой:
- Вальди, почему ты только что говорил, что мы, я и Пронтницкий, оказали тебе некую услугу?
- Потому что я искал случая от него отделаться.
- Ага, и этот случай тебе подвернулся... Значит, ты еще раньше...
- Ну, конечно. Не думаете же вы, тетя, что я зол на него лишь из-за сегодняшней его выходки? Или вы хотите, чтобы он
оставался и далее?
- После всего, что я узнала, - спаси Господи! Но ведь ты не можешь просто взять да и указать ему на дверь?
- Я найду способ совершенно недвусмысленно дать ему понять, что он здесь не ко двору.
Вошел Яцентий и сказал, что Бенедикт явился. Пани Идалия сказала Вальдемару по-французски:
- Я хотела, чтобы он объяснил, почему отдал коней. Но теперь оставляю его тебе.
Вальдемар пожал плечами:
- Виноват не Бенедикт, а управитель. Я бы вам, тетя, посоветовал преспокойно ехать в Обронное и выкинуть все из
головы. - Не дожидаясь ее ответа, он повернулся к камердинеру: - Прикажи Бенедикту запрягать караковых, - когда
Яцентий вышел, Вальдемар спросил: - С вами едет только Люция?
- Нет, еще и Рудецкая.
Губы Вальдемара гневно покривились:
- Тетя, вы могли бы называть ее не столь официально...
Баронесса осуждающе взглянула на него и хотела что-то ответить, но Вальдемар быстро поклонился:
- Я пойду распоряжусь, чтобы подавали...
Прогуливаясь по парку, Вальдемар Михоровский остановился над водой. Внезапно горячий солнечный лучик сверкнул
сквозь зеленое переплетение ветвей.
- Странный лучик! Кольнул, как иглой. Будь я суевернее... Боже, что за ерунда!
И пошел дальше, удивляясь, что не может собраться с мыслями - случайный солнечный промельк взволновал его:
- Что означает это знамение и почему я так стараюсь его истолковать? Солнечный лучик...
Перед мысленным взором его мелькнули Стефа и рядом с ней Пронтницкий. Пожав плечами, он проговорил, смеясь:
- Ну и дурак же я! Солнечный лучик? Значит, нужно взять да согреться.
Потом он глянул в сторону озера:
- Вот хотя бы эти ласточки - порхают и стараются захватить на крылья столько радуги, сколько смогут. А ведь
совершенно неразумны! Вот так и следует пользоваться жизнью - не упустить ни одного солнечного лучика, без колебания
завладеть каждой радугой.
За озером, на дороге, обрамленной высокими стенами спелой пшеницы, он разглядел головы и спины коней, верхнюю
часть желтой "американки". В ней сидели двое, темными силуэтами рисовавшиеся на фоне золотой нивы.
Вальдемар весело рассмеялся:
- Еще один, освещенный солнцем!
Ужин проходил в молчании, пан Мачей был апатичен, Вальдемар холоден, Пронтницкий - неспокоен.
Эдмунд никак не рассчитывал застать здесь майората. Еще больше он смешался, увидев, что дамы уехали. При пани
Эльзоновской и Люции он чувствовал себя не в пример свободнее. Еще только войдя в столовую, он заметил, как скованно
держатся оба Михоровских, и решил притвориться, будто ничего не замечает. Он начал было с деланной веселостью
вспоминать о своей учебе в сельскохозяйственной школе, представляя в лицах соучеников. Заметив, что это производит мало
впечатления на обоих Михоровских, стал обращаться главным образом к пану Ксаверию. Понизив голос, он спросил:
- Дамы сегодня не вернутся?
- Наверно, нет, - ответил пан Ксаверий. - Они поехали в Обронное, и там обычно остаются ночевать.
- Жаль.
- О чем вы так жалеете? У вас ведь нет к ним срочных дел?
- Отчего же? Есть, и весьма срочное дело.
- Любопытно узнать, какое? - шутливым тоном поинтересовался пан Ксаверий.
В его голосе Эдмунд ощутил, однако, еще и нотку иронии и подумал: "А с этим сегодня что стряслось?"
- Что же у вас за дела такие? - переспросил пан Ксаверий. Поужинав исключительно плотно, он был в самом добром
расположении духа.
Пронтницкий покрутил головой:
- О, этого я никому не могу сказать.
- Вот даже как? Хо-хо! А которой из дам это касается, могу я узнать?
- У меня конфиденциальное дело к моему идеалу, - с загадочной улыбкой сказал Эдмунд.
- А какого же характера дело, могу я спросить, не боясь показаться нескромным?
- Вы чересчур любопытны. Ну, допустимая жажду поведать ей, как скучал без нее, и узреть румянец на ее личике.
Вальдемар, слышавший все, едва превозмог желание вышвырнуть Пронтницкого за дверь. Быть может, его удержал
умоляющий взгляд пана Мачея.
- Ах, как вы уверены, что румянец зальет ее щечки! - заметил пан Ксаверий. - А вдруг вам не удастся вызвать
румянец на ее нежном личике?
- Вы сомневаетесь? Паненки всегда, словно мухи на мед, летят на нежные словечки, а уж краснеть умеют, когда им
вздумается. Особенно к этому Стефа склонна.
Уж
...Закладка в соц.сетях
