Жанр: Любовные романы
Прокаженная книги 1-2.
...ыпал ими Стефу, волосы ее, грудь, руки,
колени покрыты были нежными лепестками. Бросил благоухающие цветы к ее ногам.
Она радостно смеялась, глядя на него
из-под темных, необычайно длинных ресниц, и вдруг сказала с милой гримаской, так
ласково:
- Всю меня засыпал...
Вальдемар, забыв обо всем, принялся целовать ее. Потом она вспомнила их
встречу в лесу под Слодковцами год назад:
- Я тогда нарвала цветов, еле несла. Ты назвал их тогда охапкой зелени, а
меня - русалкой.
- А я был лешим, - сказал он, притянув ее к себе.
- Ох, как я на тебя была тогда сердита! Прошло одиннадцать месяцев, и как все
изменилось! Через месяц тому ровно
год.
- Через месяц ты будешь моей женой, через месяц мы поселимся в Глембовичах...
Вспомнив все это, Вальдемар содрогнулся:
- Она больна... а через неделю свадьба! Боже, что же могло случиться?
Он вспомнил ее радость, когда в феврале, сразу после обручения, он планировал
будущее - после венчания они проведут
лето в Глембовичах, а на зиму поедут в Европу, потом в Алжир и Египет. Как она
радовалась! Предпочитала Глембовичи
всем этим далеким странам, где еще не бывала. Каким голосом она произнесла:
- В Глембовичах...с вами...
Вальдемар сжал голову руками. Пульсирующие на висках жилки словно бы
разбивали ему голову молоточками:
- Боже, что могло случиться?
...А когда он после рождественских праздников уезжал из Ручаева, она так
беспокоилась, что он едет на ночь глядя - там
на дороге были какие-то опасные места, рытвины, кажется... Все пытались его
отговорить, но он спешил на заседание
Товарищества. Только потом, уже в Глембовичах, он нашел у себя в кармане пальто
маленький серебряный образок с ликом
Богоматери - на тонкой цепочке, пришитый несколькими стежками к карману изнутри.
Сразу понял, что это от нее. Забота
невесты о нем, то, что она отдавала его под опеку Богоматери, глубоко тронула
Вальдемара.
Он смотрел на раскрытый медальон с фотографией Стефы, называл ее нежнейшими
именами, мысленно ласкал,
привлекал к себе. Беспрестанно прохаживался по купе от окна к двери, становясь
временами сам не свой от беспокойства,
враждебно поглядывая на темноту за окном, словно лишь темнота эта была виной
всему. Наступило светлое, благоуханное,
веселое утро, когда ручаевский экипаж, привезший Вальдемара со станции,
остановился перед крыльцом. Вальдемар взбежал
в сани. К нему вышел навстречу пан Рудецкий, измученный, с кругами под глазами.
- Что? Как? Ей лучше? - выпалил майорат.
Пан Рудецкий глухо ответил:
- Воспаление мозга. Сегодня ей стало еще хуже.
- Боже! - охнул Вальдемар. - В чем причина? Кто ее лечит?
- Местные доктора и профессор из Варшавы.
- Когда это началось?
- В среду вечером.
Майорат яростно уставился на него:
- В среду? И вы уведомили меня только вчера, в субботу? Да почему...
- Мы телеграфировали, когда приехал профессор. Местный врач был при ней с
первой минуты, - грубовато ответил
Рудецкий. - Мы сделали все, что могли.
- Где она?
Ссутулившийся Рудецкий пошел впереди, указывая ему дорогу.
В салоне они встретили двух докторов. Майорат мимолетно кивнул им и пошел
дальше.
В комнате Стефы, в полумраке, рядом с постелью девушки стоял варшавский
профессор и слушал ее пульс. Тут же была
и пани Рудецкая. Она на цыпочках подбежала к вошедшим и прошептала:
- Тс-с! Она спит...
Здороваясь с Вальдемаром, она заплакала. Профессор подошел, поздоровался.
- Как вы ее находите? - приглушенным голосом спросил Вальдемар.
- Пан майорат, не стану скрывать, дела плохи... но Бог милостив, мы делаем
все, что в наших силах...
Вальдемар упал на колени у постели. Осторожно взял руку Стефы, белую,
казавшуюся прозрачной, горячую, как огонь.
Девушка спала, голова ее была обложена льдом, лицо горело нездоровым румянцем.
Ее сухие горячие губы были чуть
приоткрыты, она дышала тяжело, неровно. Всмотревшись в ее лицо, Вальдемар с
величайшей осторожностью поднес к губам
ее ладошку. Сердце его разрывалось, он смотрел на невесту сухими, но полными
страшной боли глазами. Выбившиеся изпод
ледяного компресса волосы окружали ее голову темно-золотистым венцом.
Вальдемар долго стоял на коленях, приникнув лбом к руке Стефы, слушая, как
пульсируют на ней жилки, как она порой
беспокойно вздрагивает.
Из забытья его вывел профессор, менявший компресс. Вальдемар затрепетал,
когда открылся лоб девушки, гладкий,
бледно-розовый, с прилипшими к нему мокрыми прядями. Он склонился и коснулся
губами ее виска.
Потом спросил тихо:
- Она приходит в сознание?
- Крайне редко, - ответил профессор.
- Значит... так плохо?
- Весьма! Но не убивайтесь - думаю, это просто переутомление.
Он отвел майората в сторону и, странно глянув в его опечаленное лицо, спросил
шепотом:
- Пан майорат, мне нужно кое-что уточнить...
- К вашим услугам!
- Ваша свадьба должна была состояться совсем скоро?
- Через неделю, восьмого июня.
- Значит, уже в ту субботу... Сегодня у нас воскресенье, значит, осталось
даже меньше недели... Вы давно виделись с
невестой последний раз?
- Три недели назад.
- И она была совершенно здорова?
- О да! Только... чуточку бледнее обычного. Что вы думаете о причине болезни?
Старик погладил бороду и начал неуверенно:
- Гм... Она должна была пережить сильное нервное потрясение, другой причины я
просто не вижу... Болезнь протекает
крайне остро, больная бредит, иные ее слова возбуждают подозрение...
- Какие слова? - поразился Вальдемар.
В этот миг Стефа шевельнулась. Мгновенно Вальдемар оказался на коленях у ее
постели.
Стефа широко раскрыла глаза, затуманенные, покрытые поволокой слез,
пошевелила ладонями у висков, зашептала чтото.
Вальдемар, не сводя с нее застывшего взгляда, осторожно и нежно взял ее руки
в свои, произнес глухим голосом:
- Стефа, сокровище мое, жизнь моя, это я, Вальди... я пришел... Стефа...
Девушка шептала что-то.
- Что она говорит? - спросил майорат профессора.
- Беспрестанно бредит...
Вальдемар встал, наклонился, приложил ухо к губам Стефы.
- Он храбрый... его боятся... нет... нет... не хочу его убивать... - шептала
девушка едва слышно.
Вальдемар выпрямился, провел ладонью по лбу:
- О чем она? Что это все значит?
Его лицо выражало неимоверную тревогу. Внезапно Стефа дернулась и громко
вскричала:
- Прокаженная! Прокаженная!
Вальдемар страшно побледнел, отшатнулся, словно получив от кого-то невидимого
могучий удар. В отчаянии посмотрел
на профессора:
- Ради всего святого, что это означает?
- Она очень часто повторяет это слово, - сказал профессор, пытливо глядя на
изменившееся лицо майората.
Вальдемар тронул пана Рудецкого за плечо, глухо сказал:
- Выйдемте со мной.
Они вышли в соседнюю комнату. Майорат стиснул плечо пана Рудецкого, сказал
сквозь зубы:
- Она все-таки получила анонимное письмо.
- Почему вы решили?
- Догадываюсь! По ее словам чувствую! Я... я же предупреждал вас, что могут
быть... вы ее не уберегли... убили... Боже!
Пан Рудецкий остолбенел:
- Клянусь вам, я строго следил, не было ничего... Вот только в последнее
время было много писем...
- Где они?
- Не знаю. Обычно она все письма держит у себя в столе. Может, там?
Пана Рудецкого поразили предположения майората.
Они вернулись в комнату Стефы - она снова заснула, приблизились к постели,
бросили взгляд на девушку и направились
к ее столу. Майорат тихонько открывал ящики один за другим... и, наконец, к
великому удивлению пана Рудецкого и
профессора, выгреб из одного какие-то странные, смятые листы - в конвертах и без
конвертов. Посмотрел остальные
ящики, забрал все письма, какие только нашел, и молча вышел с ними.
- Что все это значит? - спросила мужа пана Рудецкая.
- Должно быть, анонимные письма... Вальдемар предполагает, что... Какие-то
слова заставили его думать...
- Весьма возможно! - кивнул профессор. - Очень похоже, здесь какая-то
интрига...
- Боже! - воскликнул Рудецкий, ломая руки. - И ведь он меня предупреждал!
- Быть такого не может, - простонала его супруга.
- А помнишь? Мы нашли ее в горячке, без сознания, как раз в тот самый день,
когда она примеряла свадебное платье...
так вот, перед тем я отдал ей письмо. Может, это оно и было? Пойду посмотрю, я
узнаю тот конверт...
- Быть не может, она говорила, что письмо из Слодковцев.
Но пана Рудецкого уже не было в комнате.
Вальдемар в его кабинете просматривал найденные бумаги. Он нашел собственные
письма, заботливо уложенные в
конверты, и несколько писем Стефы к нему, так и оставшихся неотправленными.
Потом схватил смятые листы, угадывая в
них анонимные письма. Лицо у него стало страшным, исказилось гневом, болью,
печалью. Почерк был ему незнаком;
должно быть, писавший постарался его изменить, но по стилю он узнавал графиню
Чвилецкую и Барских. Впрочем, почерк
следующего письма, крайне злого и неимоверно вульгарного, оказался хоть и
измененным, но, должно быть, без должного
тщания - Вальдемар без труда узнал руку Мелании.
- Подлая тварь! Змея! - хрипло сказал он. Когда вошел пан Рудецкий, Вальдемар
показал ему на прочитанные письма:
- Вот, полюбуйтесь! Она получала эту мерзость, читала, сочившийся оттуда яд
отравлял ее... Я ведь предупреждал,
Боже, я ведь вас предупреждал!
Пан Рудецкий, побледнев, стал просматривать бумаги. Вальдемар взял в руки еще
не читанное им письмо в смятом
конверте, расправил его. Пан Рудецкий вздрогнул:
- Вот это я отдал ей в среду. Она сказала, что это письмо из Слодковцев... но
заболела, едва прочитав его. Неужели и оно
анонимное?
Вальдемар пробежал взглядом письмо. Почерка он не знал. Стал перечитывать уже
внимательно, руки у него дрожали, на
лице ярость сменилась омерзением.
Письмо выпало у него из рук. Вальдемар глухо вскрикнул:
- Это ее убило! Именно это! Негодяи! Тяжело упал в кресло и закрыл лицо
руками. Пан Рудецкий поднял с пола письмо,
прочитал и охнул:
- Езус-Мария! Вошла пани Рудецкая:
- Господи, что с вами? Муж показал ей на стол:
- Мы сами убили нашу девочку! Ужасно... Пани Рудецкая взяла письма и
принялась читать. Вальдемар вскочил с кресла,
весь белый, зубы у него стучали:
- Да, убили! Вы - недосмотром, а те - подлостью. Почему я не знал? Я пулями
бы запечатал назад эти подлые листки!
Отыскал бы авторов и заставил кровью расплатиться!
В его голосе гремели молнии.
- Пошлите сейчас же верхового на почту! - крикнул он я выбежал из комнаты.
Через десять минут верховой галопом несся на почту, везя телеграммы в
несколько европейских столиц - Вальдемар
вызывал светил медицины.
Долгие часы тянулись в страшном напряжении. Стефе становилось все хуже, она
почти не приходила в сознание.
Рудецкие совершенно потеряли голову, один майорат, казалось, был полон
неисчерпаемой энергии. Он ни на шаг не отходил
от Стефы, сам переносил ее, когда ей меняли постель, сам накладывал ей новые
компрессы, удивляя докторов, - он не спал,
не ел.
- Я должен ее спасти! Должен! Должен! - повторял он.
Седой профессор удивленно крутил головой: он давно знал Вальдемара, но не
ожидал от него столь сильных чувств.
В один из вечеров, когда Вальдемар стоял на коленях у постели, держа руку
Стефы, она вдруг открыла глаза и посмотрела
осмысленно. Улыбнулась. Из ее уст тихонько вырвалось:
- Вальди...
- Золотая моя! Драгоценная! Девочка моя! - шептал Вальдемар пересохшими
губами, покрывая поцелуями ее руки. -
Ты узнала меня, узнала?!
- Вальди... - повторила Стефа.
- Я здесь, с тобой, единственная...
Стефа прильнула лицом к его рукаву. От этой немой ласки Вальдемар
растрогался, у него перехватило дыхание, он обнял
ее, горячими губами прикоснулся к щеке.
- Я больная, да? - спросила она шепотом.
- Да, золотая моя, но тебе теперь лучше... Что у тебя болит, единственная?
- Голова... голова горит... камни в голове...
- Это пройдет... пройдет... ты выздоровеешь... будешь моей...
Она пошевелилась, подняла на него глаза, спросила:
- Ты любишь меня... любишь?
- Люблю, единственная... больше жизни... Не шевелись, лежи спокойно.
- Ты любишь меня? Ты будешь счастлив? Ты... ничего не знаешь... я убью
тебя... Вальди... Вальди...
На ее глаза навернулись слезы. Вальдемар прижал ее к себе:
- Успокойся, верь мне... не верь им... не вспоминай об этом... все будет
хорошо... мы оба будем счастливы... очень,
Стефа...
Она улыбнулась:
- Это хорошо... хорошо...
Сознание, казалось, покидало ее, она посмотрела замутненными глазами:
- Вальди, я прокаженная! А ты не знаешь?.. я прокаженная, несчастный!
Берегись!
Она стала бредить.
Вальдемар отошел, уступая место профессору:
- Боже! Она только что со мной разговаривала!
- Долго?
- Пару минут...
Доктор задумался.
Ночью приехал знаменитый врач из Пешта, утром - два других. Начались долгие
консилиумы. Майорат рассказал
врачам о письмах, и они очень встревожились. Несмотря на все предпринимаемые
меры, на все старания, болезнь не
отступала. Каждый новый день увеличивал страдания больной, каждая ночь
возбуждала в окружавших ее страшную тревогу.
Все усилия выглядели тщетными. Однако Вальдемар не терял энергии и надежды.
Приехали знаменитые врачи из
Петербурга, Кракова и Вены. Утром в четверг приехал вызванный Вальдемаром
домашний врач княгини Подгорецкой. Вслед
за ним вечерним поездом прибыли пан Мачей и панна Рита. И в Обронном, и в
Слодковцах уже знали от Брохвича о болезни
Стефы и отложили выезд в Варшаву. Несколько раз они телеграфировали в Ручаев, но
никто им не отвечал. Вызов врача
княгини перепугал всех. Эта телеграмма застала пана Мачея в Обронном. Недолго
думая, он выехал вместе с панной Ритой.
Во всей округе знали о случившемся. В Глембовичах словно мгла окутала и замок, и
слуг. Брохвич ездил из Слодковиц в
Обронное мрачный, как туча.
Стефе становилось все хуже. Она беспрестанно бредила, не узнавала ни пана
Мачея, ни панну Риту. Только раз
произнесла внятно, глядя в угол, где никого не было:
- Хорошо, бабушка... я отдам дневник дедушке... отдам...
Пан Мачей навсегда запомнил эти слова.
В пятницу вечером Стефа ненадолго пришла в сознание, посмотрела широко
открытыми глазами на стоявших у ее
постели и прошептала:
- Вы все меня любите, да? Пан Мачей склонился к ней:
- Дитя мое... это я... дедушка... И Вальди здесь... Ты нас узнаешь?
- Узнаю. Вальди уже давно возле меня. И Рита здесь?
Она подняла глаза, словно ища Шелижанскую взглядом.
Панна Рита подошла и поцеловала ее руку:
- Я здесь, дорогая, здесь...
- А мама? Папа? Где Юрек и Зося? Всех хочу...
Зоська уже спала, но Юрек, утирая глаза кулаками, с плачем упал на колени
перед постелью.
Вальдемар нетерпеливо отодвинул его - Стефа была утомлена. Пан Рудецкий хотел
вообще вывести Юрека из комнаты,
но мальчик забился в угол и присел там на корточках, захлебываясь слезами.
- Почему он плачет? - спросила Стефа словно бы равнодушно.
Никто ей не ответил. Вальдемар принялся ласкать ее и успокаивать.
Стефа улыбнулась, обвила руками его за шею и нежно погладила ладонью по
горячей щеке.
- Мой Вальди... мой... мой... - шептала она, гладя на него темно-фиалковыми
бездонными глазами, светившимися
горячкой.
Он ласково говорил с ней, словно успокаивая ребенка, прижимая к себе, пока
она не уснула в его объятиях.
В комнату начинали заползать мутные ленточки сумерек. В распахнутое окно
доносилось монотонное гудение майских
жуков, о стены громко ударялись оводы. Шумели липы. Внезапно раздалось звонкое,
сухое трескотание аиста, тихо
отозвались лягушки и дружно, слаженно затянули свой вечерний ноктюрн. Весь мир
отходил ко сну, такой юный, помолодому
дерзкий, дышавший жаждой счастья. Все укладывались, тихо напевая, чтобы
пробудиться завтра, изумившись
прелести летнего утра. Вальдемар, слушая эту оперу лета, смотрел на девушку,
юное олицетворение весны, сраженное
болезнью. Посреди кипевшей жизнью природы лишь один этот прекрасный цветок
увядал, угасал неотвратимо, глухой к зову
и весеннему безумию природы. Вальдемар, глядя на невесту, тихую и безучастную ко
всему, думал со страшной мукой в
сердце:
- Завтра должна была быть наша свадьба...
Утро засияло множеством красок.
Заколыхались акации, тихо зашептались жасмины. Стройные светло-зеленые
березы, увитые бело-серым атласом,
зашелестели множеством листков, блестевших, словно эмалевые. Цветы, кусты,
цветущие деревья встречали новый день
радостным гомоном.
Небо сияло чистой лазурью. Вслед за розовой зарей вставало радостное,
счастливое солнце.
Все на земле жило, цвело, благоухало, все, что умело петь, чувствовать,
щебетать, возносило к небесам звучный гимн:
- Когда опять встает заря...
Окно в комнате Стефы было распахнуто. Легкое дыхание растущих под окном берез
колыхало муслиновые занавески,
белые, в лиловых ирисах. Изящные балдахины веток трепетали листками, словно
жалостно роняли бледно-зеленые слезы.
Заря окрасила розовым белые занавески, отсвечивала пурпуром на белой постели,
где лежала девушка, нежная, словно
розовое облачко.
Щеки Стефы покрывал болезненный румянец. Вся комната была залита светом и
свежестью. У постели стояли
принесенные Юреком цветы. Пан Рудецкий хотел их выбросить, опасаясь, что
чересчур сильные запахи могут повредить
Стефе, но один из профессоров удержал его, сказавши печально и серьезно:
- Ей это уже не повредит...
Поняв смысл его слов, пан Рудецкий выбежал из комнаты и упал на колени рядом
с женой, рыдавшей перед образом
Богородицы.
Вальдемар, стоявший на коленях у ложа Стефы, сжимал маленькие ручки девушки,
из груди его рвались сдавленные
стоны, похожие на рык:
- Живи! Живи! Во имя Божье, останься с нами, не покидай нас!
Трясущимися губами он коснулся горячего запястья Стефы. Прижался мокрым,
стянутым безграничной болью лбом, на
котором бешено пульсировали жилы, к белому одеялу и молился, и рыдал без слез.
Его сотрясала столь неутешная печаль,
что даже эта железная грудь не могла ее вместить...
Стефа открыла влажные глаза, похожие на погасшие звезды, повернула голову,
прижимаясь щекой к подушке,
пошевелила рукой у лба, словно отталкивая что-то. Из ее уст вырвались бессвязные
слова:
- Там... страх! Но ты спасешься! Вальди... сколько цветов, Вальди... это я во
всем виновата... не уходи!
- Дорогая, пробудись! Смилуйся, пробудись! - глухо шептал Вальдемар, сам
почти теряя сознание.
- Не карай их... Вальди...
Ее сотрясли конвульсии. Два доктора подбежали к ней, но не стали отстранять
Вальдемара.
Вскоре конвульсии утихли. Стефа лежала без сознания. Волосы ее ниспадали на
лоб Вальдемара.
Она дышала едва заметно, на висках и шее еще пульсировали жилки, но биение их
становилось все медленнее...
Доктора переглянулись, опустили глаза, отошли от постели и опустились на
колени, осеняя себя крестным знамением.
Увидев это, пан Мачей и панна Рита тоже преклонили колени, закрыв лица
руками.
Великая, мистическая тишь опустилась на светлую, благоухающую ароматами
цветов комнату.
Внезапно ее нарушили нежные трели, словно кто-то играл на флейте из жемчугов
и золота.
На ветке березы под окном, окруженной кустами белого жасмина, запел соловей.
Его музыка летела под небеса, к розовым зорям, к золотому солнцу, к стопам
Вседержителя, призывая белых ангелов
небесных спуститься к этому окну, за которым было тихо, словно в часовне.
Столько чувства звучало в этих трелях, столько мольбы, столько молитвы, что
утренние розовые зори поплыли в ту
сторону, увлекая за собой все краски неба.
Плыло в ту сторону и солнце, юное, могучее, неся тепло и свет, плыли ароматы
цветов, упоительные запахи лугов, тихие
ветерки, дуновения птичьего полета...
И от стоп Бога взмыли прекрасные вдохновенные духи, сотканные из белизны
облаков и серебряных туманов.
Вся ангельская небесная рать, озаренная радужным сиянием, опускалась к березе
на призыв птицы.
Окутанная ароматом цветов, прелестью утра и чудесными весенними мелодиями,
рать ангельская окружила Стефу.
Соловей рассыпал жемчужные трели, словно тоскливо подыгрывал рапсодии
ангелов.
Когда золотой свет солнца озарил постель Стефы, ангельская рать, шумя
крыльями, поднялась в воздух и поплыла к
небесам в золотистом сиянии, унося с собой чистую душу Стефы, незапятнанную, как
их белоснежные перья. Вздымаясь в
лазурные заоблачные выси к стопам Господа, ангельский хор, в котором звучал и
голос только что покинувшей землю юной
и чистой души, возносил гимн:
- Salve Regina.
Трепет охватил всех, словно улетевшие к небесам ангелы задели их краем своих
белоснежных одежд.
Коленопреклоненный Вальдемар услышал голос доктора:
- Все кончено...
Он вскочил, весь в холодном поту, пораженный, страшный, не отрывая
сумасшедшего взгляда от девушки, лежавшей с
закрытыми глазами, словно мертвая белая бабочка.
Без единого слова, без стона Вальдемар зашатался и тяжело рухнул на пол,
опершись на край постели.
Все бросились к нему, устрашенные до глубины души.
На березе пел соловей.
Но Вальдемар не потерял сознания - просто все чувства словно вдруг умерли в
нем, а тело отказалось повиноваться. Он
смотрел на безмолвно лежащую Стефу. Ее алые полуоткрытые губы улыбались, длинные
ресницы закрытых глаз
отбрасывали длинные тени на матово-бледное личико. Казалось, она безмятежно спит
- так поместил на подушках ее
прекрасную головку хор ангелов, забрав ее душу, как аромат цветка.
Плач супругов Рудецких, Юрека, Зоси, всех бывших в комнате не мог заставить
Вальдемара пошевелиться. Стоя на
коленях, опершись на край постели, словно бы одеревенев, он неотрывно смотрел на
девушку исполненными безумия и
тоски глазами.
Так прошел час, нескончаемый, полный рыданий, мрачный, как сама смерть.
Внезапно Вальдемар поднялся, поднял руку, отер мокрый лоб и быстро, ни на
кого не глядя, вышел из комнаты.
Пан Мачей, изменившись в лице, тенью последовал за ним.
Сам нуждавшийся в опеке, он не сводил глаз с внука, тревожась за него.
Майорат вошел в отведенную ему комнату и захлопнул за собой дверь.
- Во имя Божье, открой! - нечеловеческим голосом крикнул старик.
С небывалой силой, проснувшейся в нем, он рванул запертую дверь, открыл ее и
ворвался в комнату.
Вальдемар вынимал из футляра револьвер.
Старик подскочил к внуку, схватил его за руку, пытаясь вырвать револьвер, но
Вальдемар быстро поднял его вверх, глаза
его дико светились, он оттолкнул пана Мачея, хрипло крикнул:
- Прочь!
Он выглядел ужасно - глаза горели гневом, все лицо конвульсивно дергалось.
Выпрямился со смертоносным зловеще
блестевшим оружием в руке. Из его груди вырвался придушенный нечеловеческий
вопль:
- Она умерла! Умерла!
Пан Мачей с душераздирающим криком бросился к ногам Вальдемара, обнимая его
колени, молил:
- Не нужно! Смилуйся! Не убивай меня! Ее смерть - кара для меня, это я
проклят, а ты живи! Живи!
Вальдемар посмотрел на него, словно не понимая.
Вбежала панна Рита, молниеносно оценила происходящее и кинулась к ним, но
опоздала - увидев ее, майорат торопливо
поднял револьвер к виску, нажал на спуск.
Грохнул выстрел.
Дрожавшая рука и спешка спасли Вальдемара - пуля пролетела возле его головы и
ударила в стену.
Панна Рита с неженской силой вырвала револьвер.
Он яростно бросился на нее, пытаясь отобрать оружие, но Рита выбросила
револьвер за окно, перехватила руку
Вальдемара, прижала к губам. Глаза ее смотрели умоляюще.
Старик скорчился у ног внука, рыдания раздирали его грудь:
- Вальдемар! Прости меня! Это я проклят! Меня настигло мщение! Вальди,
единственный мой, жизнь моя, смилуйся!
Вид его был столь ужасен, что панна Рита закрыла глаза.
Боль, звучавшая в рыданиях старца, проникла все же в сердце Вальдемара.
- Дедушка... встань... - сказал он глухо.
Панна Рита помогла ему поднять старика. Он упал в объятия внука.
Сухие глаза Вальдемара горели отчаянием. Он тяжело рухнул в кресло, спрятал
лицо в ладонях:
- Боже мой! Боже! Боже!
Казалось, в этом стоне звучат весь ужас и печаль мира.
Пан Мачей остался с ним, панна Рита тихо вышла, задержав в дверях испуганных
выстрелом родителей Стефы.
Вальдемару казалось, что перед ним разверзлась пропасть, казалось, что душа
его умерла, и он не мог плакать, не мог
горевать. Голову его словно пожирал огонь, а в сердце стоял такой холод, словно
вся владевшая им боль и печаль заморозила
кровь в его жилах.
Проходили часы, а он оставался в том же положении, неподвижный, немой,
страшный.
Пан Мачей и доктора не отходили от него.
Панна Рита, взяв в помощь одного из соседей, доброго знакомого Рудецких,
рассылала печальные телеграммы.
Пан Мачей, угадывая желание майората, телеграфировал в Глембовичи, чтобы
прислали цветы. Другую телеграмму
отправил в Слодковцы дочери, потом вместе с паном Рудецким занялся
приготовлением к похоронам.
...В субботний вечер в Слодковцах сидели за ужином пани Идалия, княгиня
Подгорецкая, Люция, Брохвич, пан Ксаверий
и даже управитель Клеч.
С тех пор, как врач княгини уехал в Ручаев, души всех переполняла тревога. От
пана Мачея и Риты не было никаких
вестей. Княгиня переживала очень тяжелые минуты. Не в силах выдержать
одиночества в Обронном, она переехала в
Слодковцы. Неуверенность владела всеми. Люция бродила как во сне. Одна только
пани Идалия успокаивала княгиню, не
теряя надежды.
Наступала благоуханная ночь. В парке пели соловьи, с озера доносился писк
крачек. Угрюмо державшийся Брохвич
распахнул в столовой все окна и ходил вдоль них, молча, беспокойно.
В соседней комнате тихо перешептывались слуги, охваченные той же тревогой.
Приближалась полночь, когда в комнату к ним вошел ночной сторож, ведя за
собой посыльного с почты. Слуги окружили
его, Яцентий молча выхватил у него телеграмму и побежал в столовую.
- Депеша! - крикнул Брохвич.
Дрожащей рукой он схватил телеграмму и разорвал ленточку.
Пани Идалия, Люция, пан Ксаверий, Клеч поднялись с мест. Княгиня осталась в
кресле, не в силах встать.
Брохвич прочитал одним духом:
"Стефа скончалась сегодня утром. Похороны в среду. Опасаюсь за Вальдемара.
Приезжайте.
Мачей".
- Боже милосердный! - охнул Брохвич, и телеграмма выпала у него из рук.
В глухой тишине внезапно раздался крик Люции. Стоявший у дверей Яцентий
громко запл
...Закладка в соц.сетях
