Жанр: Любовные романы
Прокаженная книги 1-2.
...у
буссоли, или вместе с капитаном руководил починкой повреждений.
- И это не было вам в тягость?
- Это мне доставляло удовольствие. Я был одним среди равных в борьбе против чудовища. На трансатлантических
линиях знали мою слабость - я любил оставаться на палубе, когда буря утихала, когда вспененный океан тяжело, яростно
вздыхал, словно в великанских легких не хватало кислорода. А корабль распускал тогда паруса, триумфально выдыхал дым,
винт рассекал вспененные воды, гордо увлекая корабль вперед. Бурю на море считаю одним из прекраснейших явлений.
- Вы любите опасность?
- Она меня воодушевляет. Самое несносное на свете - дамы на корабле: едва ветерок подует чуть сильнее - паника,
истерика, рыдания! Любопытно, как вы держались бы?
- Ну, я наверняка не билась бы в истерике, но боялась бы ужасно.
Вальдемар усмехнулся:
- Кто бы мне объяснил, почему женщины проливают порой столько слез, хотя в иных случаях превосходят нас отвагой...
- В чем, например?
- В чем? Хотя бы в борьбе с нами. Вы, женщины, - захватчицы, вечно грозящие роду мужскому, опасность крайне
серьезная, хоть и скрытая... этакие острейшие коготки в бархатной перчатке.
- Неужели и вы боитесь этих коготков?
- А вы в этом сомневаетесь?
- Чуточку.
- И совершенно справедливо, - засмеялся Вальдемар, вынул весла из уключин и положил их себе на колени.
Лодка тихо, бесшумно, словно лист, плыла по спокойной воде, поднимая невысокие волны.
Эдмунд говорил с Люцией о танцах, громко и весьма развязно.
Склонившись к Стефе, Вальдемар спросил:
- Значит, вы чувствуете, что я не труслив... даже в борьбе с женщинами?! Прекрасно! Не буду перечить! Пусть даже
сражаться с женщиной порой опаснее, чем таскать льва за хвост - потому что с женщиной никогда не знаешь, чем все
кончится. У Ницше Заратустра говорил: "Двух вещей жаждет настоящий мужчина: опасности и игрушек, а потому и тянется
к женщине, как к опаснейшей игрушке".
- Хорошенькая теория! Неужели вы считаете женщин всего лишь игрушками или прирученными зверюшками, которые
могут укусить?
- Ну, порой этих зверюшек еще только предстоит приручить. В этом и заключена главная опасность... Прирученную
зверюшку легче заставить подавать лапку...
- Вы отъявленный циник!
- Клевета! Простите, если я вас задел, но я лишь дополнил приведенное вами же сравнение. То же самое можно
изложить гораздо эффектнее. Итак: женщина - это существо, за обладание которым мужчина сражается, и чем длиннее у
нее коготки, тем яростнее он борется. Не каждая схватка приводит к ожидаемым результатам, но каждая завершается
победой... почти каждая, ибо мужчина всегда уносит в клыках столько добычи, сколько сумел захватить, а это уж зависит от
его умения. Тот же Ницше поведал: "Идешь к женщине - не забудь плетку". Это аллегория, конечно. А если сам
покоришься ей - станешь мостом, по которому она пройдет не раздумывая и не колеблясь.
- О каком же сорте женщин вы говорите?
- В вашем присутствии я могу говорить только о наивысшем их сорте.
- Вы говорите загадками.
- Нет. Я всего лишь знакомлю вас со своими взглядами. Я могу приблизиться к женщине, стоящей на вершине морали, и
галантно вести ее за руку, но я буду смотреть ей в глаза... или даже сверху вниз и ни за что на свете - снизу вверх. Не стану
ни молиться на нее, ни падать на колени. А вы бы что предпочли - чтобы ваш избранник приблизился к вам с плетью
Ницше в руке или молил о любви на коленях, закатив романтически глазки?
- Я, пожалуй, предпочла бы первое - но при условии, что этот человек не пользовался бы своей силой, словно обухом,
а держался бы со мной, как с равной. И вовсе не обязательно смотреть на меня снизу вверх.
- Вы чрезвычайно самоуверенны!
- Что вы имеете в виду?
- У вас маловато жизненного опыта, чтобы ручаться за себя так смело.
- И все же я убеждена, что жизнь не заставит меня изменить свои взгляды.
- О, не зарекайтесь!
- Вы сомневаетесь в моих моральных качествах? Вальдемар сказал чуть раздраженно:
- Я сомневаюсь, устоят ли ваши моральные качества на пьедестале, сложенном из ваших амбиций.
- Что же их может поколебать? - спросила Стефа дерзко.
Вальдемар долго смотрел ей в глаза и сказал, четко выговаривая слова:
- Ваш темперамент, впечатлительность, молодость... и сила духа какого-нибудь мужчины. Эти козыри способны не
просто поколебать - свергнуть вас с пьедестала, отыскав слабое место в вашей обороне.
В глазах шляхтича Стефа увидела дикую силу и цинизм, которые ей тем не менее нравились. Она погрузила пальцы в
воду и, разбрызгивая блестящие капельки, протянула, словно обращаясь к себе самой:
- Вы чересчур уверены в мужской силе и пренебрегаете нашей.
- Самый надежный панцирь не устоит перед тем, кто охвачен жаждой битвы и сумеет найти ахиллесову пяту. Я это знаю
из жизненного опыта.
- А если ахиллесовой пяты не существует?
- Она всегда существует для обладающего волей и энергией: правда, уязвимость ее меняется в зависимости от ума
женщины. И отыскать ее порой бывает очень трудно, согласен, но все зависит от мужчины.
Стефа задумалась.
- Я вас убедил? - усмехнулся он.
- Я только слушаю вас и не перечу, но...
- Продолжайте, прошу вас.
- Вы строите свой опыт на собственном триумфе, о котором я наслышана. В ваших словах звучит уверенность в себе. Но
неужели вы никогда не сможете потерпеть поражение, хоть однажды? Неужели ваши теории справедливы для всех и
каждой?
- Быть может. Я имел дело с очень разными женщинами, а таких, как я, мужчин много. Есть, конечно, женщины,
защищенные некой дивной аурой, которая хранит их от нападающего, в то же время зачаровывая его. Их тоже можно
победить... но с ними уже нельзя обращаться грубо. В этом их сила.
- Значит, есть исключения! - воскликнула Стефа.
- Они весьма редки. Я повторяю: таких женщин тоже можно победить, хотя и иным способом.
Стефа молчала, глядя на воду и на белые бокалы кувшинок, плавающих на толстых зеленых тарелках листьев. Она
потянулась за приглянувшимся цветком, но он оказался слишком далеко. Вальдемар молча подцепил его веслом и подогнал
по воде к лодке.
Стефа сорвала кувшинку, улыбкой поблагодарила Вальдемара.
Он смотрел на нее, на ее румянец, на синеватые тени, которые ресницы бросали на щеки девушки, и думал: "Неужели
этот цветок окружен аурой? Моя грубость пропадает под взглядом этих глаз... Но я стану сражаться с этим панцирем и
пробью его".
Завидев несколько кувшинок, он направил туда лодку. Стефа рвала цветы, бросая Люции. Но девочка была поглощена
разговором с Эдмундом - он рассказывал ей о только что прочитанном романе. Расслышав несколько его фраз, Стефа со
значением взглянула на Вальдемара и тихо сказала:
- Поплывемте домой.
- Зачем, самая очаровательная пора дня...
- Солнце уже село, почти темно.
- Еще немного...
В этот миг Эдмунд повысил голос, и Вальдемар тоже расслышал его. Глянул на Люцию, потом на Стефу. Она шепнула:
- Вернемся...
Он кивнул и стал разворачивать лодку, но Пронтницкий удерживал руль:
- Пан майорат, мы возвращаемся?
- Возвращаемся!
- Уже?
- Уже!
Стефа усмехнулась, слыша, с какими интонациями звучат голоса обоих.
- Такой прекрасный вечер! - запротестовала Люция.
- Уже поздно, - сказала Стефа. - Мама будет о тебе беспокоиться.
- Да ничего подобного! Это вы, пани Стефа, не хотите больше кататься. Мы могли бы еще поплавать...
- Как скажет панна Стефания, так и должно быть, - сухо бросил Вальдемар.
Люция умолкла, зато Пронтницкий иронически заметил:
- Пани Стефании наверняка стало холодно. Какая жалость, что она не взяла шаль!
Вальдемар грозно уставился на него, но Стефа остановила магната умоляющим взглядом. Он сказал лишь:
- Оставьте ваши замечания про себя и беритесь за руль. Лодка крутится на месте.
Пронтницкий покраснел.
В совершеннейшем молчании они пристали к берегу, где их ждали пани Идалия с паном Ксаверием. Луна освещала парк,
блестела на воде серебряной сеткой, подвижной и изменчивой. Благоухали розы, низко над землей горели в кустах огоньки
светлячков. Теплый вечер располагал к мечтаниям.
Залитый светом особняк сиял окнами, на каменном полу террасы протянулась полоса света. Светлое платье Стефы
покрыли блестящие пятнышки, на волосах играли золотистые нити. Вальдемар шел последним, смотрел на светлую фигуру
девушки, упорно размышляя над мучившей его загадкой:
- Чем она меня привлекает? Огонь в чашечке белой лилии...
После ужина, когда все разошлись, Вальдемар прогуливался в парке, окруженный собаками, весело скакавшими вокруг
него. Он прошелся по аллеям, побродил над озером и пошел к особняку, глядя на огонек в окне Стефы, задернутом
занавеской.
"Что она делает? - думал он. - Молит Бога уберечь ее добродетель или размышляет о нашем разговоре? Да полноте,
предчувствует ли она вообще грозящую ей опасность? Догадывается ли о моих желаниях?"
Шляхтич пожал плечами и отравился дальше. Скрипел гравий под его ногами, временами майорат посвистывал псам или
гладил которого-нибудь из них. У павильона он задержался, увидев открытое окно, откуда струился свет и слышался
негромкий разговор. Вальдемар посмотрел в окно. За маленьким столиком Пронтницкий играл в карты с управляющим
Клечем. Пронтницкий, без сюртука, в расстегнутой рубашке, развалившись в кресле, что-то толковал с необычайным пылом.
Сейчас он больше, чем когда-либо, напоминал бурша. Вальдемар пошел дальше, бурча под нос:
- Бестия, он мне на нервы действует. И эти карты - новое дело!
Обычно в присутствии майората Пронтницкий терял доброе расположение духа. Он чуял, что оба Михоровских
недолюбливают его. Зато Клечу он пришелся по душе и подружился с ним.
Однажды, в конце июня, Пронтницкий с Клечем отправились на луга, где батраки косили траву. Сидя в бричке у кромки
леса, оба пана беседовали, часто разражаясь смехом. Засунув руки в карманы, попыхивая папироской, Пронтницкий болтал,
тщась поразить жадно слушавшего Клеча своей лихостью и бравадой. Он не минул и Стефы:
- Конечно, женщин на свете куча, да только уметь надо выбирать таких, чтобы у них, кроме мордашки, еще и денежки
водились. Вот что главное! Стефа - создание аппетитное, не спорю, сейчас она чуточку завяла, но все равно в голову бьет,
не хуже твоего клико. Ну и что с того? За ней папаша дает двадцать тысяч. И все! Да мне бы этого хватило в аккурат на две
заграничные поездки, и точка!
- А будь у нее тысяч сто, уж вы бы ее не бросили? - фамильярно поинтересовался Клеч.
- Уж это точно! Хоть скажу вам по правде - чересчур она холодная, чересчур добродетельная. Я пару месяцев был ей
почти что женихом, так не поверите - ни поцелуйчика сорвать не удалось, а я ведь настойчивый. Нет и нет! Ни капли
темперамента.
- Вот тут уж нет, пан Пронтницкий, - запротестовал Клеч. - Я по-другому думаю. Панна Стефания - девушка с
огоньком, достаточно на нее взглянуть. Может, вы ею толком и не занимались? С женщинами ведь, как с конями, - нужно
уметь укротить.
Они расхохотались.
- А ведь она по мне с ума сходила! - продолжал практикант. - Что-что, а головы я кружить умею, специальность у
меня такая. Вот попомните мое слово, не скоро она замуж выйдет, если вообще выйдет. И женится на ней разве что какой
святоша или типчик, для которого двадцать тысяч - состояние. Хоть она и красивая, а увлечь мужчину не сможет. Я же вам
говорю - до омерзения добродетельная. А для женщины это жуткий недостаток. Никто от нее ничего не добьется.
Клеч хитро ухмыльнулся:
- Не скажите! Вам не удалось, а нашему майорату наверняка повезет...
Пронтницкий так и вытаращился на него:
- Ну? Вы серьезно! Майорат на ней женится? Скажете тоже!
Клеч фыркнул:
- Женится? Придумали тоже! Майорат - на учительнице? Он, за которым княгини бегают... Жениться он не женится, а
голову ей задурить сумеет. Хоть вы и утверждаете, будто она холодная, а перед ним не устоит.
Практикант задумался, потом сказал:
- Знаете что? Мне самому в голову что-то такое приходило. Очень уж он с ней внимателен...
- Внимателен?
- Ну да. Случается мне с ней пошутить - так он за нее вечно заступается, и очень даже недвусмысленно, невежливо...
Клеч буркнул себе под нос:
- Наверняка он тебя хорошо проучил.
- Что?
- Да ничего. Я говорю - он это умеет. Пронтницкий покрутил головой:
- Ну-ну! Если б та добродетельная, скромная Стефа стала любовницей майората, уж я бы посмеялся...
- Вас бы это потешило?
- Еще как! Я бы даже не жалел, что не мне повезло.
- Подлец! - буркнул управитель.
То же самое слово сорвалось с уст Вальдемара. Он ехал верхом по песчаной тропке среди развесистых кустов лещины и
молодых сосенок, когда услышал громкий смех. Разглядел сквозь ветки бричку и голову коня, щипавшего траву. Внезапно он
разобрал имя Стефы, произнесенное Пронтницким со смехом и каким-то циничным эпитетом. Вальдемар остановил коня.
Стояла тишина, голоса косарей не долетали сюда с отдаленных лугов, и каждое слово практиканта отчетливо доносилось до
ушей магната. Он сжал зубы, вертя стек так, словно хотел сломать его о спину Пронтницкого. Когда Эдмунд завел речь о
своих неудавшихся попытках добиться расположения Стефы, Вальдемар тронул коня, но, расслышав свое имя, остановился.
Лицо его стало зловещим, он нахмурился, глаза похолодели. Последние слова Эдмунда задели его. Он тронул было
шпорами конские бока, чтобы выехать из леса и указать Пронтницкому с Клечем их место, но внезапно опомнился.
Внутренний голос шепнул ему: "А ведь этот подонок прав; Ты уже жаждешь добиться девушки, верно?"
Майорат так натянул поводья, что конь осел на задние ноги, взмахнул передними в воздухе. Повернув его на месте,
Вальдемар поехал в глубь леса, взволнованный, шепча сквозь зубы проклятья. Сознание, что Клеч разгадал его намерения,
привело его в ярость. Управитель хорошо его знает, наверняка уверяет сейчас практиканта, что от его пана не ускользнет и
эта девушка.
- Угадал. Я и вправду жажду ее заполучить. Пронтницкий врет, будто она лишена темперамента. Она горда и
самолюбива, но это не умаляет ее прелестей, наоборот, совсем наоборот...
Помимо охватившего его гнева, Вальдемар рад был, что Эдмунд назвал Стефу добродетельной "до омерзения". Будь все
иначе, этот щенок не преминул бы похвалиться своей победой!
"Она никогда не любила его по-настоящему, - думал Вальдемар. - В противном случае... Что, если мои шансы гораздо
больше, чем были когда-то у этого красавчика?"
Он вздрогнул - в точности то же самое говорил Клеч.
- Какой же я подлец! - произнес Вальдемар и помчался галопом.
Лес кончился, меж стройными соснами показался луг. Кое-где на нем стояли одинокие деревья, окруженные
можжевеловыми кустами, но потом и они пропали. Перед магнатом раскинулся луг, заросший высокой влажной травой.
Вдалеке растянулись цепочкой косари в белых рубашках. Конь замедлил шаг, попытался ухватить сочную траву, но
мундштук мешал. Вальдемар ехал, погруженный в раздумья. Вдруг он ударил стеком по голенищу и рассмеялся:
- Я могу питать насчет нее намерения, какие мне только придут на ум. Что может мне помешать? Я встретил еще одно
существо, которое стоит завоевать, - и все. Остальное зависит от ее темперамента. Конечно, я прохвост... но Пронтницкий
- вовсе уж законченный скотина. Радуется, что кто-то вскружит голову девушке, которая его любила... С его стороны это
подлость, достойная лишь такого мерзавца, как Пронтницкий. Однако с ним придется расстаться. Он мне действует на
нервы. И эта его дружба с Клечем...
"А если Стефа до сих пор его любит?" - шепнул внутренний голос.
Вальдемар пожал плечами: "Пусть даже она от него без ума. Ну и что? Какое мне до того дело?"
Он ударил коня шпорами и помчался по лугу, как орел, настигающий добычу. Он специально сделал круг, чтобы
показаться Клечу и Эдмунду.
Ему вдруг стало весело. Он был уверен, что затмит Эдмунда в глазах Стефы, потому что обладает тысячью достоинств,
которых тот лишен.
В ста шагах впереди он увидел бричку. Отвернулся, притворяясь, будто никого там не видит и, пересекая луг, поехал
прямиком к батракам.
- Хотел бы я знать, о чем они сейчас болтают, - шептал он раздраженно. - Может, этот осел передумал и решил, что
Стефу стоит приберечь для себя? Ну, уж я-то ему в том помогать не буду...
Приближаясь к косарям, он придержал коня и с ребячливой радостью отметил, что бричка галопом несется к нему из
леса.
- Они наверняка будут уверять, что стояли по ту сторону деревьев. Какие же у них будут физиономии, когда я скажу, что
как раз оттуда и еду...
Августовский вечер был тихим и сонным. Облака утратили последние алые краски заката, окутав окружающую природу
серым тюлем сумерек; деревья в парке тонули во мраке, лишь верхушки их еще озарены были золотистым сиянием
спускающегося за горизонт солнца, словно прощавшегося с землей.
Померкли ковры цветов, лишь черные контуры елей и белоснежные статуи явственно различались в подступающей ночи.
Но унылый полумрак царствовал недолго: на листьях деревьев заиграли вдруг матовые отблески, точно ожили статуи, туи и
пирамидальные ели вытянулись ввысь.
Торжествовавшие только что тени, гонимые лунным светом, дрогнули и отступили, кое-где создавая черные провалы и
пятна мрака, кое-где образуя прихотливый рисунок, словно сотканный из черного кружева.
Взошла луна, извечная союзница влюбленных, поверенная скрытнейших мечтаний, вдохновительница поэтов.
Стефа сидела у окна и смотрела на звездное небо, погруженная в раздумья и печаль. Сегодняшний день прошел для нее
невесело. Она видела, что происходит с Люцией, и это мучило ее.
В поведении Пронтницкого Стефа подметила множество черт, говоривших о нем крайне дурно, а для Люции просто
губительных.
Девочка оказалась под влиянием его красоты; каждый его взгляд, каждое слово лишь усиливали его зависимость. Стефа
не верила Эдмунду, чуя, что он не любит Люцию, просто-напросто охотится за богатым приданым. Стефа не видела и
половины того запала, с каким Эдмунд когда-то домогался ее любви. И ее охватило беспокойство, но в то же время она
понимала, что это плохо для нее кончится. Гордая пани Идалия ни за что не согласится на этот брак.
Девочку ждало двойное разочарование - сопротивление матери и другое, гораздо более болезненное,- обман Эдмунда.
"Боже, сделай так, чтобы это оказалось лишь наваждением, которое у Люции пройдет, оставив лишь капельку горечи, и
не более того, - думала Стефа. - О, если бы я могла знать наверняка, что так и будет..."
Очнувшись, Стефа внезапно вздрогнула и обернулась. Дверь скрипнула, на пороге стояла Люция в ночном халате, с
распущенными волосами. Глаза ее были широко открыты, на лице читалось беспокойство.
Прежде чем Стефа успела спросить, почему она не спит, девочка подбежала к ней, обняла за шею, прижала
разгоряченную щеку к ее щеке и зашептала:
- Я знала, что вы не спите, и пришла... потому что тоже не могу заснуть... мне так грустно...
Отнявши руку, она что-то показала на высоте своего лица, пояснив с тревогой:
- Вот так что-то перед глазами и стоит!
Потом, вновь прильнув к учительнице, тихонько спросила:
- Пани Стефа, а ты почему не спишь? Зачем сидишь при луне? Неужели и ты... все еще...
Стефа вздрогнула, сочувствие появилось в ее глазах:
- Что ты хочешь этим сказать, Люци? Девочка на одном дыхании выпалила:
- Вы еще любите пана Пронтницкого?
- А почему ты спрашиваешь о Пронтницком?
- Вы так сердито произнесли его имя...
- Люция, ты мне не ответила.
- Я хочу сначала знать, любите ли вы его по-прежнему. Панна Стефа, ну, пожалуйста, скажите!
Она умоляюще смотрела Стефе в глаза. Сердце Стефы болезненно сжалось, и она поторопилась ответить:
- Я его больше не люблю.
В глазах девочки вспыхнуло недоверие, она спросила еще настойчивее:
- Не любишь? Правда? Но ты ведь его любила?
- Я в нем ошиблась, - откровенно призналась Стефа.
Люция положила ей голову на плечо:
- Зато я не ошибусь...
- Ты, Люди?
- Да, я люблю пана Эдмунда.
Воцарилось молчание. Люция спрятала лицо на груди Стефы и перестала дышать - словно по дыханию можно было
отгадать ее мысли. Девичьей головке этот миг казался неимоверно трагическим. Все познания, почерпнутые из прочитанных
французских романов, пришли ей на ум именно сейчас.
Дрожа, она ждала, что скажет Стефа. Быть может, именно теперь она признается, что любит Эдмунда по-прежнему, и он
принадлежит ей?!
"Я бы тогда умерла", - думала девочка, сжимаясь от страха.
Стефа старалась успокоить Люцию, но ее саму охватила печаль - тот самый человек, каких-то пару месяцев назад прямотаки
загипнотизировавший ее, отыскал новую жертву.
Быть может, и на этот раз все повторится, и другая жертва быстро поймет, что все достоинства Эдмунда - в его
красивом лице...
Х
Было воскресенье. После обеда пани Эльзоновская ушла к себе, а Люцию забрал пан Мачей, который любил порой
поговорить с внучкой, прочитать ей что-нибудь из старых книг.
Стефа села за фортепиано. Оставшись одна в столовой, она играла с вдохновением. Вся тревога владевших ею чувств
нашла выход в музыке.
Внезапно дверь распахнулась. В гостиную влетел Пронтницкий. С удивлением оглядевшись, он спросил:
- А где же панна Люцина?
Видя, что Стефа не отвечает, он прямо спросил ее:
- Так где же панна Люцина?
- У дедушки, - холодно ответила девушка. Пронтницкий зло щелкнул пальцами?
- Ну надо же! Именно сейчас!
Стефа удивленно глянула на него. Он сунул руки в карманы и признался, словно бы неохотно:
- Мы должны были сегодня здесь встретиться с панной Люцией... гм... с панной Лючиной. И на тебе - дедушка! Рок
какой-то!
Панна Рудецкая встала и сурово произнесла:
- Очень вас прошу не вмешивать Люцию в ваши... помыслы и не употреблять более выражения "мы". Убедительно вас
прошу.
- Что за казенный тон? - язвительно спросил Пронтницкий. - Хотите сыграть роль матери?
- Повторяю, я не позволю, чтобы вы говорили о Люции в таких выражениях, - хотя бы по праву ее учительницы.
- А что я такого сказал? Что мы здесь должны встретиться, и все. Каких-нибудь полгода назад вы были не столь суровы,
когда речь шла о вас.
Ноги у Стефы подкосились. Она едва не упала. Справившись с собой, гордо подняла голову и четко произнесла:
- И это смеете говорить мне вы? Вы?
В ее словах прозвучало столько достоинства и уверенности в своей правоте, что Пронтницкий смешался. Использовав его
замешательство, Стефа продолжала:
- Что ж, от вас этого можно было ожидать... Тем больше доводов, что я имею право запретить вам говорить о Люции в
таком тоне.
- Вы не имеете права ничего мне запрещать! - сказал он.
- Даже по праву собственного опыта? - сказала она внешне холодно, хотя кипела от возмущения.
- Что тут сравнивать? Тогда было одно, сейчас совсем другое.
- Пан Пронтницкий, поговорим откровенно, - сказала серьезно Стефа. - Вы представляете себе последствия?
- Ну, а вы-то тут при чем?
- Люция находится под моей опекой, и я за нее отвечаю. И вижу в этом не только свою обязанность - я к ней понастоящему
привязана.
- Я ж ее не съем, - буркнул Пронтницкий.
- Вы выражаетесь довольно вульгарно. Но разговор не о том. Я не хочу, чтобы вы докучали Люции и кружили ей голову.
- Ох уж, зато вы цветисто выражаетесь! - расхохотался Пронтницкий.
Она прикусила губы и зарумянилась:
- Скажите мне вот что... Вы рассказали Люции?
- О чем?
- О своих чувствах к ней.
Эдмунд издал короткий смешок. Стефа побледнела. В его смехе прозвучали такая ирония и бесстыдство, что ошибиться
было нельзя. "Боже, что за подлец!" - подумала она.
Пронтницкий подошел к ней так близко, что ей пришлось отступить на шаг, и сдавленно выговорил:
- Я не обязан перед вами отчитываться. Не надоедайте мне вопросами.
- Я и не собираюсь надоедать вам более. Прошу вас, пропустите меня!
Но разгоряченный Пронтницкий заступил ей дорогу:
- Если вы будете встревать между мной и Люцией, я уж найду на вас управу!
- Да неужели?! Вот не знала...
- Ну так узнаете! - взорвался он.
Кровь бросилась ей в лицо. Смерив его взглядом, девушка холодно отрезала:
- Попрошу вас не забываться!
- Предупреждаю вас: люблю я панну Люцию или нет, никому до этого нет дела!
- Вы лично меня нисколечко не интересуете. Меня заботит Люция.
- Боитесь, что она в меня влюбится? А что вы имеете против?
- И вы еще спрашиваете?
Пронтницкий внимательно посмотрел на Стефу. Охваченная гневом, она показалась ему прекрасной. Он придвинулся
поближе и попытался взять ее за руку.
- Твоими устами говорит ревность, - шепнул он. - Ты все еще меня любишь...
Панна Рудецкая отшатнулась, выдохнула с отвращением:
- Глупец! Подлый глупец!
- Как вы смеете? Как смеете? - закричал он, побагровев от гнева.
- Убирайтесь! - указала на дверь Стефа.
За окном раздалось сухое тарахтенье мотора. Пронтницкий выглянул.
Перед входом стоял пунцовый глембовический автомобиль. Из него высаживался Вальдемар.
- Убирайтесь немедленно! - повторила Стефа, ничего не видя и не слыша вокруг.
Но Эдмунд и сам проворно направился к двери. На пороге он обернулся, издевательски расхохотался и прошипел:
- Да ухожу, ухожу! Защитник пожаловал. Уж его-то поласковей примут. Желаю удачи!
И он вышел, хлопнув дверями.
Обессилевшая Стефа, тяжко дыша, упала в кресло, закрыла лицо ладонями и разразилась слезами, неудержимо
хлынувшими из глаз. Потом вскочила и опрометью кинулась к себе.
Пробегая по коридору, она слышала голос майората.
Обед прошел мрачно.
Темные круги под глазами Стефы выдавали недавние слезы. Люция, упорно молчавшая, то и дело косилась на мать. Пан
Мачей выглядел неспокойным, Вальдемар - грозным. Одна только пани Идалия, менее чопорная, чем обычно, беседовала с
Пронтницким о чем-то забавном, веселившем лишь самого Эдмунда.
Эдмунд притворялся ужасно веселым, пытался смеяться над собственными шутками, но, видя общее настроение, в конце
концов смолк. Даже слуги чувствовали дурное настроение хозяев - камердинер стал передвигаться почти беззвучно, ступая
на цыпочках, молодой лакей, вместо того чтобы распахивать дверь настежь, лишь приоткрывал ее, появляясь с блюдами.
Все ощутили облегчение,
...Закладка в соц.сетях
