Жанр: Любовные романы
Опасная игра
...му муженьку. Ну вот, приходит он как-то сюда прошлой зимой и
говорит, что, дескать, если мы хотим, то
можем забрать их, потому что он не хочет больше возиться с ними. Я говорю,
послушай, па, - ну, то есть Сет, - а почему
бы и нет, ведь в паре они - это, считай, все равно как один взрослый мужик, и мы
тогда сможем завести себе новых овец.
- У нас их уже будет, почитай, с двести пятьдесят голов, - с гордостью
вставил ее муж, - а через год станет вдвое
больше.
- Да у нас их и сейчас больше, чем двести пятьдесят. Ты, па, позабыл про тех,
которых нашел вчера Эдди. Ну, тех, что ты
считал мертвыми. Иди-ка сюда, малыш, - поманила она к себе мальчика и, когда тот
подошел, с ласковой улыбкой
взъерошила его темные волосы. - Ты у меня славный парнишка, правда?
- Неужели отец мог так легко отдать своих собственных детей? - ужаснулась
Верена.
- Да, но я не жалею об этом. Я и па, мы всегда хотели детей. А свои поумирали
совсем еще крохами. Дифтерия, -
коротко объяснила она. - У нас их было трое, всех забрала клятая. Но теперь, -
добавила Сара более жизнерадостным
тоном, - теперь у нас есть эти мальчуганы - и, скажу я вам, они славные
ребятишки. Па затеял научить их говорить понашему
- ну, так, как говорим мы, белые, - да пока что не больно-то получается.
Во всяком случае, не видать хоть какихто
сдвигов.
Снова повернувшись к Мэтью, она с надеждой спросила:
- Так вы останетесь пообедать с нами, ладно?
- Скажите, мы ведь не очень далеко от Колумбуса? - поинтересовалась Верена,
прежде чем Мэтью успел открыть рот.
- По прямой - ну, то есть как летела бы птица, - будет эдак с восемь миль, не
больше.
- Мэтью, мы могли бы успеть туда еще засветло.
- Так вы же не птицы, - справедливо заметила Сара. - Если вы у нас заночуете,
то Сет или один из ребятишек
подбросит вас в Колумбус прямо с утра - я правильно говорю, Сет?
- Уж больно скверная туда дорога, - отозвался ворчливо Сет. - Да и от повозки
нашей не много толку.
Он взглянул на жену и, видя по ее глазам, как ей хочется побыть в обществе
этих людей, добавил, смягчившись:
- Хотя, конечно, можно посмотреть, что там с колесом, только пусть солнце
опустится чуток. И, пожалуй, я смогу
завтра обойтись без Эдди, но с условием, что он вернется до наступления темноты.
Не хочу, - объяснил он, повернув лицо к
Мэтью, - чтоб мальчонка оказался ночью один на один с гремучниками и пантрами.
В ответ на недоуменный взгляд Верены Сара Брассфилд перевела слова мужа:
- Ну, это такие змеи и кугуры.
- Кугуры?
- У вас ведь в Пенсильвании пумы не водятся, не так ли? - пришел ей на помощь
Мэтью.
- Ах, пумы.
- Ну да, - подтвердил Сет, - они иной раз страшное дело какие бывают
свирепые. А возьмем этих гремучников, так
единственное время, когда их не встретишь, - это зима. Упадет температура до
десяти тепла - и они заползают под землю.
Сидят там, пока не потеплеет. Но сейчас, при такой жаре, не пройдешь и полсотни
шагов, чтоб не наткнуться на змею, а то и
на нескольких сразу. Днем они сидят под землей, а как только стемнеет - земля
тогда еще теплая, хотя солнца уже нет, -
выползают наружу.
- Ты, па, видать, решил застращать леди до смерти. Пока стоит день, не так
все и худо - змеи тоже не выносят жары. А
вот по ночам и взаправду нужно держать ухо востро - хотя и тогда их легко
услышать. Прежде чем напасть, они всегда
начинают трещать.
- Так разве я не то же самое говорю, Сара? - обиженно промолвил Сет. - Тут
дело ясное: не хочешь, чтоб
приключилась беда, - не суй руку куда попало; прежде хорошенько посмотри под
каждый камень да за каждый куст.
Гремучники любят укрываться в тень и залазят под что угодно и куда угодно.
- Да, я обязательно буду очень внимательной, - пообещала Верена.
- Уж не забывайте, - отозвался хозяин. - А то вот на прошлой неделе к нам
пожаловала одна такая гостья в отхожее
место. Закрываю я, это, дверь - вдруг слышу, трещит. Так я стал с собой носить
дробовик на всякий случай -
осторожность никогда не помешает.
- А я говорю, не надо делать из мухи слона, - настаивала на своем Сара
Брассфилд. - Единственное, о чем мы всерьез
беспокоимся, - так это чтобы овцы и собаки всегда были к ночи загнаны домой.
Тут она спохватилась и сокрушенно покачала головой:
- Господи, что же я за хозяйка такая?! Стою себе, болтаю языком и не даю вам
даже назвать себя, а тем паче - не зову
в дом, подальше от этого пекла.
- В доме тоже адская жара, - пробормотал Сет. - Хотя, конечно, милости просим
- и вас, и вашу миссис.
- Меня звать Маккриди, Мэтт Маккриди, - протянул руку Мэтью, - а это моя жена
Элизабет.
Миссис Брассфилд с недоумением взглянула на Верену:
- Но мне показалось, что вы называете ее Реной.
- Полное имя - Элизабет Коррена.
- Что-то она у нас не похожа на мексиканку, - с недоверием произнес Сет.
- Боюсь, ее матушка была слишком уж романтичной и обожала читать поэзию.
- Чего-чего?
- Я говорю - это из Геррика .
- Он хочет сказать - она из Херриков, - вмешалась Сара, чтобы внести ясность
в это дело. - То есть до того, как она
вышла замуж, ее звали Лиззи Херрик - ведь так, милая?
- Да, - коротко подтвердила Верена, даже не пытаясь вывести хозяйку из
заблуждения.
- Вот и хорошо. А теперь, когда мы с этим разобрались, входите-ка поскорее в
дом и хоть немного остыньте после этой
жары, а я пока пошлю Пабло к насосу за водой.
Повернувшись к мальчику, она что-то тихо сказала ему по-испански, и когда тот
исчез за углом дома, улыбнулась и
объяснила:
- Я сказала ему - если он будет хорошим мальчиком, то именно он повезет вас
утром в Колумбус.
Мэтт, а за ним и Верена шагнули в дом мимо светящейся лучезарной улыбкой Сары
и оказались в большой темной
комнате. Отодвинув ногой собаку, Сет подвел Верену к скрипучему креслу-качалке с
мягким, как подушка, сиденьем, и та,
еще не привыкнув к мраку, собралась было сесть, как вдруг подушка ожила и,
выпустив когти, зафыркала и зашипела.
- Куда ни ступи, всюду эти чертовы кошки, - пробормотал Сет, глянув вслед
спрыгнувшему на пол животному. -
Этого кота Сара назвала Сидр, потому хак нрав у него такой, будто у него в жилах
вместо крови - перекисший сидр. Других
кошек звать Тыква, Милка и Сухарь, хотя на кой ляд она дает им клички, я не знаю
- все равно они не отзываются... Эй,
осторожнее, - предупредил он Мэтта, - если наступите на Молли, она вас цапнет.
- Мне всегда удавалось ладить с собаками, - заверил его Мэтт.
- Это не собака. Собаки у нас - Птаха и Руфус. А Молли - это свинья. От жары
она делается малость нервозной.
- Свинья? Здесь, в доме? - слабым голосом спросила Верена.
- Свинья, чтоб вы знали, чистоплотней собак, когда их держишь в доме.
Опасаясь, что Верена может высказаться на этот счет более откровенно, Мэтт
поспешил вставить:
- Когда я был еще мальчишкой, мы тоже держали свиней.
- И небось резали их на мясо?
-Да.
- Ну а мы не съедим нашу Молли. Это было бы почти все одно, что убить члена
семьи.
Вспомнив об обйзанностях гостеприимного хозяина, Сет после небольшой паузы
сказал:
- Располагайтесь, чувствуйте себя как дома, а Сара сейчас свернет шеи паре
куриц, и вы сможете подзакусить. Я тоже
пойду - надо взглянуть на уборную, прежде чем показать вам туда дорогу.
- Да, уж пожалуйста, - негромко пробормотала Верена.
Когда он вышел, она обвела взглядом комнату, поморщилась и прошептала:
- Мы не можем здесь оставаться, Мэтью, - просто не можем. Я не собираюсь есть
или спать, когда под ногами у меня
свинья.
- Но я не знаю, куда нам еще деваться, - возразил Мэтью. - Может быть, вы
знаете? Если вам есть что предложить
получше - пожалуйста, я вас слушаю.
- Мне кажется, лучше уж идти пешком в Колумбус.
Едва она произнесла эти слова, как откуда-то из полумрака вышла черно-белая
свинья и, презрительно хрюкнув в ее
направлении, проковыляла к креслу-качалке, перед которым плюхнулась на пол с
таким видом, будто давала понять, что
любой, кто осмелится сесть в кресло, будет иметь дело лично с ней, Молли.
- Как вы думаете, это создание опасно? - спросила Верена у Мэтью с нервной
дрожью в голосе.
- Вы же слышали, она кусается, - напомнил он.
- Не могу поверить, чтобы кто-нибудь держал в доме свинью, словно она любимая
кошка или собачка.
- Согласен, держать ее в доме - это, пожалуй, слишком. Хотя, с другой
стороны, если вам когда-нибудь придется
близко увидеть маленького поросенка, вы должны будете признать, что он довольно
симпатичное существо, а если еще его и
приласкать, то он будет бегать за вами, как собачонка.
Она взглянула на Молли и с большим сомнением проговорила:
- Симпатичной ее уж никак не назовешь. Вообще-то я никогда раньше не видела
свиней так близко.
- Как, даже в западной Пенсильвании?
- Ну, свинарники я, конечно, видела, но к животным не очень-то
присматривалась. Мне всегда казалось, что, стоит мне
близко их увидеть, я не смогу больше есть свинину.
Обойдя стороной свинью и не переставая при этом с опаской на нее
посматривать, Верена нашла другое кресло, в которое
она, предварительно смахнув с него пыль, и опустилась.
- Мне трудно постигнуть, как могут люди жить вот таким образом, - устало
произнесла она.
- Где - здесь или вообще в Техасе?
- И здесь, и там.
Подойдя к маленькому окошку, он приподнял выцветшую ситцевую занавеску и
выглянул во двор, Сара Брассфилд
кралась то за одним, то за другим из примерно пятнадцати-двадцати долговязых
цыплят, стараясь выбрать самого упитанного.
Наконец ей это удалось, и ее рука, метнувшись, как молния, крепко ухватила
добычу. Накрыв отчаянно вырывающуюся и
кричащую птицу передником, она понесла ее куда-то за угол дома.
- Так живут не только здесь, Рена, - сказал Мэтью, опуская занавеску. - Я
всегда спрашивал у отца, что заставляет
людей жить на ферме.
- И что же он вам отвечал?
- Ничего. Но теперь, оглядываясь назад, я начинаю думать, что некоторые люди
просто не могут жить без земли, им
необходимо пустить где-то корни-уж так они устроены. Все их мечты, все
устремления направлены на приобретение в
собственное владение хотя бы клочка земли. Кое-кого она кормит и даже является
источником доходов, другие стараются
изо всех сил, но в конце концов терпят крах или даже умирают на ней.
Мэтью снова приподнял занавеску, но, хоть он и смотрел во двор, перед глазами
у него возникли теннессийские просторы,
грязь, одинокое старое сучковатое дерево и покосившийся ветхий сарай.
- Для меня жизнь на ферме была как зыбучий песок, - медленно говорил он,
словно обращаясь к самому себе. - Я
боялся, что она засосет меня, что я задохнусь под тяжестью этих нескольких акров
земли.
- Именно так и было с вашим отцом?
- Нет, он к этому относился иначе. Насколько мне известно, он еще жив и попрежнему
трудится в поте лица.
- А разве вы не поддерживаете с ним контактов?
- Я ни с кем в Теннесси не поддерживаю контактов последние несколько лет.
Думаю, у них все в порядке, иначе ктонибудь
давно бы мне написал.
Он обернулся и посмотрел ей в лицо:
- Наверно, я кажусь вам бессердечным?
- В общем-то, да.
- Ваш отец вам тоже никогда не писал, - напомнил он ей.
- Но мама не была для него зыбучим песком, мистер Маккриди. Она не давала ему
никаких оснований оставлять ее.
- Я вижу, вы снова перешли на "мистера Маккриди", не так ли?
- Но здесь ведь, кроме нас, никого больше нет.
- Хотите таким образом держать меня на расстоянии? Даете понять, что никому
не доверяете?
- Не понимаю, о чем вы.
- Я игрок, Рена, и зарабатываю на жизнь умением угадывать, о чем думают люди,
по самым, казалось бы, неуловимым
признакам.
Отойдя от окна, он взял с полки фотографию, на которой были запечатлены
сидящий в кресле мужчина и стоящая рядом с
ним, но чуть сзади, женщина. Оба были молоды и явно чувствовали себя не в своей
тарелке. Юная чета мало чем напоминала
нынешних хозяев дома, но Маккриди готов был побиться об заклад, что это именно
они.
- Когда я вступаю в игру, - продолжал он, - я становлюсь похож на хищную
птицу. Подобно ей, я кружусь и кружусь
над своими жертвами, выжидая, пока самая слабая из них допустит какую-нибудь
ошибку.
- Как тогда, на пароходе, когда вы впервые заговорили со мной?
- Когда я вас там увидел, мне просто хотелось немного развлечься, и вы
показались мне достаточно хорошенькой,
чтобы вызвать к себе интерес. Откуда мне было знать, что у вас хватает своих
проблем? Я рассчитывал, что после легкой, ни
к чему не обязывающей интрижки смогу отправиться дальше своей дорогой. Мне и в
голову не приходило, что нам с вами
придется от кого-то скрываться, иначе я повел бы себя совсем по-другому.
- Я, между прочим, ни от кого не скрываюсь, как вы изволили выразиться. По
крайней мере, в том смысле, который вы
вкладываете в это слово, - уточнила она, стараясь быть честной.
- Не скрываетесь? Но вас же, черт возьми, все время кто-то преследует, разве
не так? И, насколько я заметил, вы не
горите желанием быть настигнутой, - язвительно произнес он. - Что-то я не
припоминаю, чтобы вы там, в доме Гуда,
поспешили за угол поближе взглянуть на ваших родственничков, хотя имели для
этого прекрасную возможность.
- Я ведь не знала, чего они от меня хотят, и до сих пор не знаю.
- Но зато вы знаете, что ничего хорошего они не имеют в виду.
- Это очевидно. Насколько я могу судить, некто по имени Гиб даже задумал
убить меня.
- В таком случае можно сказать, что вы действительно скрываетесь от погони.
- И все-таки, Мэтью, я не собиралась спрыгивать с поезда - вы, можно сказать,
насильно стащили меня с него, - и ее
взгляд скользнул по комнате и снова остановился на Маккриди. - Должна заметить,
что это не совсем мой идеал места для
ночлега. А все другие пассажиры между тем сейчас уже в Колумбусе и спокойно себе
отдыхают в приличной гостинице.
- Ошибаетесь, все они сейчас рассказывают непохожие одна на другую версии
перестрелки какому-нибудь блюстителю
порядка.
- И все равно они хоть смогут в нормальных условиях переспать эту ночь...
И в этот момент Верену поразила внезапная и совершенно смутившая ее мысль, о
сути которой было нетрудно догадаться
по ее лицу.
- Неужели... - запнулась она на полуслове.
- Вот именно, похоже на то, что нам с вами придется провести вместе еще одну
ночь, если, конечно, вы не предпочтете
переночевать на полу рядом с Молли. Но после вчерашнего я настолько вымотался,
что, будь вы даже самой смазливой в
мире певичкой из кабаре, для меня это не имело бы никакого значения.
Единственное, что мне нужно, - это хорошо за ночь
выспаться.
- И вы надеетесь, что вам здесь это удастся? - с сомнением спросила она.
- Послушайте, придет утро, и мы продолжим наш путь. К тому времени, когда мы
доберемся до Колумбуса, там уже все
уляжется, а поезда и след простынет - он будет на обратном пути в Галвестон...
- Ну да, с моей одеждой... Мэтью, я не могу встретиться в таком виде с
папиным поверенным. Вы только взгляните на
меня - взгляните на это платье! Оно же все в пятнах и дырках! У меня нет с собой
даже зубной щетки и расчески!
- В общем-то, вы не так уж и плохо выглядите, - заметил он, но, видя, как все
ее лицо заливается краской, поспешил
успокоить: - Они не повезут ваш саквояж обратно. Его перевозка оплачена только
до Колумбуса.
- Но я же не смогу его там забрать!
- Разве я вам уже не сказал, что сам позабочусь об этом?
- А не приходит ли вам в голову, что кого-нибудь может заинтересовать, с чего
это вдруг мы исчезли из поезда в такой
невероятной спешке, да еще высадились в столь безлюдном месте?
Легкая усмешка тронула уголки его губ:
- Я лично считаю, что в этом виноваты вы.
- Я? - Верена чуть не задохнулась от возмущения.
- А кто же еще? Вы и так уже были на взводе от недосыпания, а тут еще эта
стрельба, да жара, да очередная задержка изза
овец - и вы оказались на грани нервного срыва. Я подумал: если как можно
скорее не забрать вас оттуда, с вами снова
случится обморок, а если еще учесть, что вы в интересном положении...
- Знаете, вы бы лучше дважды подумали, прежде чем нести весь этот вздор, -
перебила она его резко. - Во-первых, я
не из пугливых, во-вторых, никогда не падаю в обморок, а в-третьих, отказываюсь
подтверждать ваши россказни о моем
нервном срыве. И если вы еще раз кому-нибудь скажете, что я в интересном
положении, я застрелю вас и буду признана
судом невиновной, потому что сделала это в целях самообороны!
- Только не надо так кричать, прошу вас!
- Так вот, если вы собираетесь кому-нибудь рассказывать всякие небылицы, то
используйте для них самого себя! И дай
бог, чтобы вам поверили. Я, конечно, не игрок в азартные игры, но если бы им
была, то не побоялась бы держать пари на
любую сумму, что вы скрываете нечто ужасное, Мэтью Маккриди, - если, конечно,
допустить, что это ваше настоящее имя.
- Рена...
- И все-таки - вы действительно Мэтью Маккриди? - настойчиво потребовала она
от него ответа. - И насколько
правда, что вы родом из Теннесси? Или все, что вы мне о себе рассказали,
сплошные выдумки от начала до конца?
- С чего вы взяли? - произнес он оскорбленным тоном, пытаясь уйти от ответа.
- Зачем мне вам лгать?
- Я этого не знаю, но тем не менее вы лжете. Потому что скрываетесь от закона
вы, а не я. Вот почему вы не рискнули
остаться в поезде - а ко мне это не имеет никакого отношения. Вы можете мне хоть
раз сказать правду?
- А зачем вам это нужно? Ведь все равно, как только я доставлю вас в СанАнтонио,
я отправлюсь дальше своей
дорогой. Мы с вами, по сути, незнакомцы, случайно и на короткое время
оказавшиеся вместе, вот и вся история.
- Да, но даже на это короткое время мне хотелось бы думать, что я вам могу
доверять.
- Никто никому не может доверять, Рена. Все мы говорим ту долю правды,
которую считаем нужным говорить. Это
относится даже к вам. - И, прежде чем она успела возразить, он резонно заметил:
- Если бы человек всегда говорил
правду, то в таком случае не было бы самого человечества. И если бы женщины
узнали, что почти у всех мужчин на уме, они
никогда больше не пожелали бы знать такого рода правду.
- То, что вы сейчас сказали, пожалуй, ближе к истине, чем все остальное, что
мне довелось услышать от вас за все
время нашего знакомства.
Осторожно поставив фотографию на место, он обернулся к Верене и, глубоко
вздохнув, спросил:
- И что же вы хотели бы обо мне узнать?
- Ну, например, кто вы, собственно, такой?
Рисковать и рассказывать о себе всю подноготную он, конечно, не станет. Не
может он настолько довериться ни одной
живой душе, и уж тем более женщине, которая сама от него что-то скрывает. Но
хочешь не хочешь, он должен ей рассказать
хоть какие-то вещи, которым она бы поверила, но которые в то же время не доведут
его до беды, если она вздумает донести
на него блюстителям закона.
- Мое имя - Мэтью Джеймс Маккриди, и я родился в штате Теннесси весной 1846
года.
- Где именно в Теннесси?
Он пожал плечами:
- Считайте, что нигде.
- Любое место где-то да находится.
- Ну а это место, можно сказать, нигде не находится, - с вызовом произнес он.
- Это просто небольшая, но сухая
ложбина, которую дедушка называл Голубиный Ручей. Точно так же, как в случае с
Орлиным Озером, там не было ни
голубей, ни ручья.
Взглянув на нее опухшим глазом, он через силу улыбнулся и снова спросил:
- А вы уверены, что вам все это нужно знать?
- Уверена.
- Ну так какую же еще, по вашему мнению, я говорил неправду?
- Вы сказали тому человеку, что воевали в составе Адской бригады из
Арканзаса, но если вы родились в 1846 году, то
ко времени окончания Мятежа вам не было еще и двадцати лет.
- Ну и ну - вы что-то здесь не так понимаете. Это был не Мятеж, а настоящая
война, которую навязали нам янки с
Севера.
- Как бы это ни называлось, вы не могли вое вать в таком возрасте.
- Черта с два не мог! Когда я убежал из дому, чтобы принять участие в войне,
мне было пятнадцать. Им я сказал, что мне
почти восемнадцать, и я признаю, что это было чертовски глупо с моей стороны, но
мне страшно хотелось вступить в
Теннессийскую армию и служить вместе с моими братьями. Я хотел внести в правое
дело свою лепту, прежде чем войну
выиграют без меня.
С каждым новым воспоминанием его голос звучал все с большей и большей
горечью:
- Итак, я отправился воевать. У меня были зоркие глаза и твердая рука,
поэтому я был снайпером и до окончания войны
успел уложить около двухсот янки.
Его губы сложились в ровную линию, и он продолжал:
- Что ж, я пошел воевать под влиянием дурацких идей и, несмотря на это, вышел
из войны без единой царапины. А вот
моим братьям не повезло.
- Они погибли?
Он кивнул:
- К концу войны вся наша троица - Дру, Уэйн и я - оказалась в армии Брэгга .
Дру пал в сражении под Чикамогой, а
Уэн - двумя месяцами спустя под Чаттанугой. Вы, наверно, слышали поговорку -
лучшие уходят из жизни молодыми. Так
вот, я до сих пор жив, сижу себе и рассказываю об этом.
- Печальная история. Но все-таки ваша мама потеряла не всех своих сыновей, у
нее, по крайней мере, остались вы, когда
все закончилось.
- Я так и не возвратился домом, Рена. Я боялся, что если возвращусь, то
никогда не смогу вырваться оттуда. Мне
казалось, Всемогущий оставил меня в живых не для того, чтобы приковать к клочку
земли, которую я ненавидел.
- А ваши родители... ваша мама?.. Разве вам безразлично, что, кроме вас, у
нее никого не осталось?
- Ей-то я как раз пишу иногда, но не думаю, что там так уж обо мне скучают.
Она как-то написала мне, что моя сестра
Мэгги вышла после войны замуж за одного парнишку, сына Лоуганов, и что он
помогает им с отцом управляться с
хозяйством. Думаю, ферма в конце концов ему и достанется, и слава богу, потому
что она ему нужнее.
- Да, но...
- Мама все понимала. Из меня никогда бы не вышел фермер, но если бы я,
последний и единственный сын, приехал
домой, то мне от этого нельзя было бы отвертеться. Вот почему я не мог
возвратиться.
Он взглянул на свои руки, на аккуратно подстриженные ногти; уголки его рта
опустились, и он решительно произнес:
- Я не хотел до конца своих дней жить в бедности.
Верена слушала рассказ Мэтью с чувством, похожим на жалость. Внешне он
казался воплощением благополучия: красив,
уверен в себе, одет как джентльмен, но стоило заглянуть за эффектный фасад, и
оказалось, что человек этот - без цели в
жизни, без семьи, без корней.
- Но вы бы могли, по крайней мере, утешить ее, а она - вас.
То, как она это сказала, заставило его почувствовать себя полным идиотом. Он
теперь уже не мог понять, зачем столько
лишнего о себе разболтал. Все, что она от него узнала (за исключением разве
имени Маккриди), каждая воскрешенная в
памяти подробность будут теперь постоянно возвращаться к нему и не давать покоя.
- Все, больше не будем об этом. - Его голос приобрел вдруг резкие, враждебные
интонации. - Я не хотел быть
фермером и, слава богу, не стал им. А если вам, Верена Хауард, так хочется когото
жалеть, то можете направить эту жалость
на себя.
Горячность, с которой он говорил, в первый момент ошеломила ее, но вскоре она
все поняла.
- Я жалела вовсе не вас, мистер Маккриди, - спокойно сказала она. - Это было
сочувствие вашей матери, потому что я
знаю, каково приходится тем, кого оставляют. И я знаю, что переживает женщина,
которую бросает тот, кто, как она думала,
любит ее.
- Ну да, все понятно - вы так сильно переживали, что во всю прыть бросились
сюда, забыв обо всем на свете. И, хотя
его больше нет, он по-прежнему владеет всеми вашими помыслами - я правильно
излагаю?
- Мне просто нужно понять - неужели вам не ясно, Мэтью? Отец ведь был
офицером Пенсильванской регулярной
армии - офицером, Мэтью! Он был майором Джоном Хауардом, и вдруг он дезертирует!
Отец предал не только меня и
маму, - сказала она ровным голосом, - он предал своих людей, свой штат и свою
страну! Он просто взял и бесследно
исчез, и никто не знал, что с ним случилось, пока я не получила из Сан-Антонио
письмо поверенного.
- Бесследно исчез?
- Именно так. Долгое время он числился в списках без вести пропавших, и я
могла видеть, как мама ждет его, как
надеется на чудо и как молится, чтобы он оказался живым. Но потом, когда мама
заболела и стала испытывать крайнюю
нужду, она была вынуждена обратиться в военное ведомство за пенсией как вдова
участника войны. Однако при рассмотрении
этого вопроса там было установлено, что отец дезертировал из армии. Это, я
думаю, стало последним ударом, который и
убил маму.
- Но там ведь могли допустить ошибку.
- Только не в этом случае. В тот день, когда он исчез, не было даже особых
боев. "Легкая перестрелка со
снабженческим конвоем конфедератов" - вот что значилось в военном донесении.
После этого отец и несколько его
подчиненных как сквозь землю провалились. Причем ни в одном списке военнопленных
он никогда не значился. Не было
найдено ни его тела, ни каких-либо других следов. Он просто улетучился, вот и
все.
- Может быть, он просто не выдержал? Война сильно меняет человека, Рена.
- Настолько, что он может отказаться от всех, кто ему должен быть дорог и
близок? - возразила она с горечью.
- Что я могу сказать? Знаю только, что дезертировали многие янки - да и наших
тоже хватало. Некоторые просто были
слишком зелены, слишком желтороты, чтобы вынести то, что им приходилось видеть.
Остановив взгляд на овцах за окном, она сделала глотательное движение и тихим
голосом продолжала:
- Нет, он нас бросил из-за чего-то или кого-то другого. Не думаю, что он
проявлял особое постоянство даже с самого
начала их супружеской жизни, но мама всегда делала вид, что не знает о случаях
его неверности. Ей очень хотелось верить,
что он любит ее. Но я думаю, о любви с его стороны не могло быть и речи.
Наступила его очередь почувствовать к ней жалость.
- А знаете, - сказал он мягко, - вам может не понравиться то, что вы
обнаружите.
- Знаю.
- Мое предложение еще остается в силе. Вы можете взять деньги и возвращаться
домой.
- Не могу.
- Пара сотен долларов для меня - ерунда, Рена. Ко мне деньги так же легко
приходят, как и уходят.
- Если бы я решилась взять ваши деньги, это
...Закладка в соц.сетях
