Жанр: Любовные романы
Опасная игра
...- неплохая прибыль для вложенной
тобой суммы, не правда ли?
- А знаешь, должно быть, сто сорок шесть.
Его черная бровь взметнулась вверх:
- То есть как это?
- Ты начал играть, имея мои пятьдесят девять долларов, верно?
- Ну, допустим.
- И если ты мне их вернешь, останется сто семьдесят четыре, так?
- У меня нет с собой ручки и бумаги.
- А они мне и не нужны. Так вот, на мою долю приходится половина этого
выигрыша, а это составляет... - она прикинула
цифру в голове... - восемьдесят семь долларов. То есть ты должен мне сверх моих
пятидесяти девяти долларов еще
восемьдесят семь. А поскольку ты мне уже дал сто семнадцать, с тебя, я думаю,
причитается еще двадцать девять долларов.
Он долго и молча на нее смотрел, а затем тщательно отделил от своих денег
десятку и двадцатку.
- Ладно, но теперь ты должна мне уже один доллар.
- Благодарю.
- Ты чересчур жесткая женщина, Верена. Иначе ты сообразила бы, что как раз ты
мне должна, а не я тебе, за то, что мне
пришлось блефовать там, в салуне. Покер, знаешь ли, - это не только карты; это
нечто гораздо большее.
- А во сколько ты оцениваешь свою жизнь? - парировала она его выпад и, мило
улыбнувшись, добавила: - Надеюсь,
больше, чем в двадцать девять долларов?
На это ему, это уж точно, нечего было сказать.
- Знаешь, а ты не имел права брать эти деньги, - продолжала она. - Никакого
права. А если бы оказалось, что у него
все-таки есть эти пятьдесят долларов?
- Но их же не было.
- В таком случае он был прав? Ты его обманул, так как знал, что у него нет
денег на ставку?
- Он мог бы их занять, если бы был уверен в своих картах. Я ведь занял.
- А что, если бы у него все-таки оказались деньги? - продолжала допытываться
она. - Что бы ты тогда делал?
- Ты совсем не понимаешь этой игры.
- Ну ладно, скажи мне: если ты всегда выигрываешь, зачем тебе понадобились
мои пятьдесят девять долларов? Что
скажешь на это?
- Меня ограбили. - И, подняв руку, он показал ей дыру от пули в рукаве. -
Посмотри - он испортил мне такой
отличный пиджак.
- Тебя ограбили? - отозвалась она слабым эхом, - Да, когда я вчера шел назад.
Должно быть, кто-то увидел, сколько я
выиграл, ну и решил проводить меня.
- Почему же ты ничего не сказал мне раньше, когда мы... - Она почувствовала,
как ненавистная краска заливает ее лицо,
и смущенно проговорила: - Когда мы были в твоей комнате.
- Мои мысли были заняты в тот момент кое-чем другим, - произнес он мягко, но,
видя, как на ее лице появилось
чувство вины, сжалился над ней и добавил: - Ну, скажем, тем, как спасти твою
жизнь. И если уж на то пошло, я думаю, ты
мне все-таки должна возвратить эти тридцать долларов.
- Ты забываешь про поезд, - напомнила ему она. - И если уж на то пошло, это
ты мне должен заплатить за платье как
минимум десять долларов.
- Черт возьми, Верена, с тобой не поторгуешься!
Но он улыбнулся, и от этого теплого взгляда у нее по спине побежали мурашки.
Чувствуя, как память о его поцелуях
заполняет волнами все ее существо, она поспешно отвернула от него лицо. Она не
должна ему показывать, как хорошо
помнит эти мгновения.
- Что ж, ты ведь знаешь, как говорят в таких случаях о деньгах и дружбе, -
сказала она.
- Представления не имею.
- Ну, например: хочешь потерять друга - займи ему деньги.
- А как насчет поговорки о том, что ради друга снимешь с себя и последнюю
рубашку? - тут же нашелся он.
- У меня не найдется для этого последней рубашки. Я всего лишь школьная
учительница и даже в лучшие времена едва
свожу концы с концами. А до Сан-Анджело, а потом назад в Филадельфию предстоит
еще долгий путь, и дай бог, чтобы мне
хватило этих ста сорока шести долларов.
Все еще боясь встретиться с ним глазами, она двинулась дальше и, дойдя до
угла, по диагонали перешла улицу. Он быстро
ее догнал и показал на гостиницу на другой стороне:
- "Колумбусский дом" вон там.
- Знаю, но на тот случай, если на дилижанс много людей, я хочу быть первой,
когда откроется касса.
- Да ведь еще и шести нет.
- Я все равно не ем бифштексов на завтрак. Тем более сегодня, когда даже
думать о еде противно. Меня и так стошнило,
а голова просто раскалывается.
Внезапно остановившись как вкопанная, она бросила на него сердитый взгляд и
возмущенно проговорила:
- Знаешь, а ты ведь мне соврал насчет виски. Оно оказалось даже хуже вина.
- Ах вот, оказывается, что тебя волнует на самом деле.
- Нет, не это, а то, что ты бросил меня одну, не потрудившись хотя бы
предупредить, и к тому же прихватил с собой мои
последние пятьдесят девять долларов. Тебе было абсолютно наплевать, что меня
могут похитить в твое отсутствие. Знаешь,
я даже подумала, что ты от меня сбежал.
Он снова с удивлением поднял брови:
- Каким бы я был идиотом, если бы сделал это без своего "кольта" и без смены
белья.
- Но мне было страшно, Мэтью.
В утреннем свете казалось, что ее светло-карие глаза испещрены золотистыми
искорками, и он не мог понять, как можно
было раньше не замечать их необыкновенной Красоты. У него захватило дух от того
только, что он сейчас смотрит в них, и в
нем пробуждались мысли, которых он не мог сейчас себе позволить. Чтобы унять
бешеное биение сердца, он вынужден был
отвести взгляд в сторону.
- Я ведь пообещал доставить тебя в Сан-Антонио, Рена, - наконец произнес он,
- и я не знал, как иначе смогу сдержать
свое слово.
После всех тягот и неудобств, испытанных Вереной со дня ее прибытия в
Галвестон (Боже, неужели после этого прошло
всего лишь несколько дней, а не целая вечность?!), гостиница "Менгер-Хаус" в
Сан-Антонио казалась приятным
исключением. Сам город был довольно старинный и носил явный отпечаток испанского
влияния буквально во всем, и прежде
всего в красивых старых домах, расположившихся в гуще тенистых садов.
"Менгер-Хаус" находился в самом центре города, на площади напротив
знаменитого Аламо .
Гостиница и в самом деле была очень приятная, из тех, что обычно встречаются
в более цивилизованных местах - с
чудесным внутренним двориком, фонтанами, розами, магнолиями, олеандрами. Воздух
был насыщен сладкими ароматами,
которые, перемешиваясь, ласкали обоняние опьяняющим благоуханием изысканных
духов. Здесь удивительно спокойная,
безмятежная атмосфера, думала томно Верена, не торопясь выходить из пахнущей
розами воды, хотя пора было одеваться к
обеду. Неожиданно для себя она оказалась в чудесном оазисе, ожидавшем ее посреди
самого утомительного и ужасного
путешествия в ее жизни.
В дверь кто-то легонько постучал. Затем послышался голос горничной,
произнесшей с сильным акцентом:
- Мисс Геррик! Senor ваш брат, послать вам кое-что. Мисс Геррик, вы есть еще
там?
- Да, да - э-э-э - ипо momenta - одну минуточку! - ответила Верена, с
неохотой поднимая разомлевшее тело из
ванны. Торопливо обернувшись в огромное белое полотенце, она прошлепала босыми
ногами к двери и, повернув ключ в
замке, слегка приоткрыла ее:
- И что бы это могло быть?
- Для вас - он сказать дать это senorita, его сестра. - Улыбаясь, девушка
протянула ей большую коробку и, приблизив
ее к узкой щели, спросила: - Вы брать - нет?
- Да, да, конечно. - Отступив от двери, Верена открыла ее пошире. -
Пожалуйста, положите просто на кровать.
Grasias , так у вас говорят?
- Si.
Не переставая улыбаться, горничная поднесла коробку к кровати и положила ее
на ситцевое покрывало с оборками.
- Он говорить, он надеяться вам нравиться, - сказала она и проскользнула мимо
Верены к двери.
Что же это может быть? Быстро заперев за девушкой дверь, Верена все свое
внимание обратила на лежащую на кровати
коробку. Она была перевязана стянутой узлом бечевкой, но Верена не стала ее
развязывать, а, сдвинув к краям, стянула
бечевку с коробки. Подняв крышку, она заглянула внутрь и не поверила своим
глазам. Там было платье. Да, Мэтью Маккриди
купил ей платье.
Когда она доставала его из коробки, на пол выпал листок бумаги. Платье было
из тафты и изысканно украшено вышивкой
из черной и золотой нити. Стараясь не капнуть на него, вытянув перед собой руки,
она подняла его и поднесла к зеркалу.
Платье было с широким и глубоким вырезом, короткими пышными рукавами,
прилегающим лифом и узкой спереди, но
пышно собранной сзади юбкой. В таком роскошном платье не стыдно появиться и в
опере. Для скромной незамужней
школьной учительницы оно было даже слишком роскошным. И чересчур открытым. Нет,
она не сможет показаться в таком
платье. Просто не осмелится надеть его.
Положив платье на кровать, она нагнулась за запиской, развернула ее и прочла:
"Мне кажется, оно подходит к твоим глазам. Надень его сегодня вечером: я
приглашаю тебя на обед - лучший, какой
только можно отведать в Сан-Антонио. Думаю, что ты, при своей скромности,
предпочтешь накинуть эту мантилью на плечи,
а не на голову".
С другой стороны листа он приписал: "Если платье окажется тебе велико, есть
одна женщина, которая сможет его
подшить за то время, которое остается до твоего завтрашнего отъезда".
Твоего завтрашнего отъезда. Думать об этом было мучительно. Вероятно, она
больше никогда не увидит Мэтью
Маккриди. Завтра в восемь часов утра она отбывает в Сан-Анджело, а он поедет в
другом направлении. Как она ни гневалась
на него вчера из-за денег, ей будет не хватать его общества. И она снова
останется одна.
Но дело не только в этом. Ей будет не хватать именно его! Она понимала,
насколько это глупо, но он был первым
мужчиной, по-настоящему вызвавшим ее симпатию с той поры, как отец ушел на
войну. Каким бы неприятным, а порой и
просто невыносимым ни был Мэтью Маккриди, в то же время он был удивительно
обаятельным человеком. Обаятельным и
опасным.
Теперь каждый раз, когда они были вместе, ей не могло не приходить на память,
как было хорошо в его объятиях той
ночью в Колумбусе, каким наслаждением для нее были его поцелуи. И каждый раз,
когда она смотрела на него, ей неизменно
приходили в голову нескромные мысли о том, что могло произойти, если бы она не
опомнилась в последний момент. Что ж,
она согрешила бы - теперь она была в этом уверена.
Та ночь многое изменила в их отношениях, в этом не могло быть сомнения. За
привычным для них подтруниванием и
обменом шпильками скрывалось теперь нечто новое, какая-то внутренняя
взаимосвязь, чувственная жажда друг друга,
которая не уходила. Судя по тем особенным взглядам, которые она иногда на себе
ловила, он ощущал то же самое. Так что,
может быть, оно и к лучшему, что он с ней не едет, убеждала она себя. В ином
случае ей бы грозила опасность окончательно
поддаться его гипнотическому обаянию, а потом горько сожалеть об этом. Ей это
вовсе не нужно.
Нет, она уже давно решила никогда не выходить замуж, стать одной из тех
женщин, которым неведомо, что значит любить
мужчину. И она пошла на это вполне сознательно, поклявшись себе самой, что не
допустит, чтобы кто-нибудь причинил ей
такую же боль, как отец матери. Ни одна женщина при здравом уме не пожелала бы
себе такого. Кто говорит, что лучше
любить и потерять, чем вообще не любить, тот просто не знает горя ее матери...
Нет, она никогда не решится надеть это платье. Уж слишком оно открытое для
порядочной женщины. Но, пожалуй, такого
рода подарок и следовало ожидать от человека, подобного Маккриди. По всей
вероятности, он никогда и не знал понастоящему
порядочных женщин. Ведя жизнь карточного игрока, он скорее всего
больше общался с девицами из салунов,
чем с какими-либо другими девушками. Добропорядочные женщины никогда не бывают в
таких местах, которые он привык
посещать.
Впрочем, сам он говорил ей другое. Она отлично помнит, как он рассказывал о
костюмированных балах, на которых бывал
в Новом Орлеане, о красавицах аристократках, с которыми танцевал. Для него это
было большим достижением. Это
доказывало ему, что он уже покрупнее птица, чем какой-то там провинциальный
паренек с теннессийской фермы, каким он
раньше был.
Она снова взглянула на платье: интересно, осмелилась бы его надеть хоть одна
из новоорлеанских великосветских
красавиц? И в этот момент она заметила свисающий из коробки краешек черных
кружев. Это, должно быть, и есть та
мантилья, о которой он упоминал в записке. Ты предпочтешь накинуть ее на плечи -
так, кажется, он написал?
Чувствуя себя немало заинтригованной, она побыстрее вытерлась и начала
одеваться, прежде всего натянув на себя
чистую пару панталон. Хорошо еще, что она захватила с собой корсет (специально
для судебного слушания), так что не будет
выглядеть совсем уже неприлично. Продев в бретельки руки, она надела его,
поправила под грудью шнуровку и туго
затянула. Результат был впечатляющим - бюст стал эффектнее и пышнее. Но если она
хоть когда-нибудь собирается
появиться в этом платье на людях, без корсета ей не обойтись. А сорочка здесь не
годится, она выглядывала бы из выреза, и
у Верены был бы нелепый вид.
Она встряхнула платье, обратив внимание, что в талию вшито нечто похожее на
кринолин, и натянула через голову на себя.
Плотная шелковистая ткань упала, шурша, ей на бедра. Затем Верена обнаружила
впереди потайные крючочки и принялась
застегивать платье начиная с талии и продвигаясь вверх. Чем выше поднималась ее
рука, тем туже натягивалась ткань, все
плотнее облегая ее бюст. Наконец все было на месте, и она решилась подойти к
зеркалу.
То, что она увидела, поразило ее. Сияние глянцевитой тафты и мерцание вышитых
золотом узоров на ткани, казалось,
придают и ей самой сверкающий вид. Не было никакого сомнения, что зеленый цвет
ей очень к лицу: это был ее цвет. Но
платье выглядело вызывающим: открыты были не только мраморно-белые плечи, но и
ложбинка между полушариями груди,
а корсет, подпиравший бюст, делал его еще более округлым и пышным.
Она стояла перед зеркалом и не знала, как поступить: то ли сбросить с себя
этот дерзкий наряд и надеть одно из двух
платьев, которые Мэтт уже видел, то ли остаться в нем и, забыв о стыде,
предстать перед публикой, красуясь, словно те
новоорлеанские царицы балов. Шли минуты, а она никак не могла решиться. Нет, она
не посмеет в нем появиться - ведь
недаром же говорят: каждый сверчок знай свой шесток. К тому же у нее нет ни
ожерелья, ни чего-то другого, что сделало бы
ее оголенность менее бросающейся в глаза.
Продолжая рассматривать себя в зеркале, она подобрала с шеи все еще влажные
волосы и некоторое время держала их в
приподнятом положении. У нее была красивая шея. И великолепные плечи. Странно,
но она никогда раньше этого толком не
замечала. Правда, раньше у нее не было и подобного платья. Никогда не было...
Она стояла перед зеркалом и пыталась
представить, что бы подумал Мэтью, если бы сейчас увидел ее.
Когда Верена вышла из комнаты, Мэтью уже ждал ее внизу, в вестибюле. На верху
лестницы она остановилась,
охваченная острым смущением. Она чувствовала себя почти голой. Поправив черную
кружевную мантилью, наброшенную на
обнаженные плечи, она глубоко вздохнула и стала спускаться вниз.
Увидев ее, он - наверное, впервые в жизни - не смог скрыть своих чувств: они
ясно читались на его лице. Верена была
прекрасна, и никакие накрашенные красотки, которых он знал, не могли бы
сравниться с ней. При виде этих собранных в узел
волос, матово-бледной кожи, стройной, точеной фигуры, облаченной в изысканное
зеленое платье, у него пересохло в горле
и перехватило дыхание. Каждый ее шаг сопровождался соблазнительным шуршанием
тафты. И на его губах появилась
непритворно восхищенная улыбка.
С последней ступеньки она сходила с особенной осторожностью, так, чтобы изпод
края платья видны были только лишь
самые кончики ее старых, черных, закрытых туфель. Когда она встретилась с ним
глазами, у нее повлажнели ладони, и она, с
трудом подавив желание вытереть их о платье, заставила себя в ответ улыбнуться.
- Ты выглядишь... - Ему трудно было подобрать нужные слова. - Ты выглядишь
просто великолепно, Рена.
- А я думала, ты скажешь "выглядишь замерзшей", - смущенно пробормотала она.
- Поверь мне, такое мне и в голову не могло прийти, - поспешил он ее
успокоить.
- Мне кажется, я выгляжу ужасно неприлично. - Поймав на себе взгляды
нескольких мужчин, она готова была
броситься к лестнице и скрыться в своей комнате. - Мэтью, знаешь...
- В этом платье твои глаза кажутся почти зелеными.
- Извини, я забыла поблагодарить тебя, - неуверенно произнесла она.
- Тебе оно не нравится?
- О нет... то есть, конечно, да, оно мне нравится, но мне трудно даже
представить, где ты его мог найти.
- Ну, чтобы достать тебе новое платье вместо испорченного, я обратился за
советом к регистратору, - начал объяснять
Мэтью, - и тот послал меня в заведение мадам Фелиции. Там я узнал, что раньше
чем через неделю они для меня ничего
сделать не смогут. Поскольку у нас с этой мадам возникли небольшие проблемы с
языком, она решила, что меня не
устраивает качество ее работы, отчего я и ухожу, не оставив заказа, поэтому
она... короче говоря, она принесла мне платье,
чтобы показать, на что она способна. Я так понимаю, она сшила его для кого-то
другого, но сперва я этого не сообразил и
сказал ей, что беру его.
- Так, значит, ты купил мне чужое платье?
- Да. Поначалу сеньора Фелиция и слышать об этом не хотела, но я добавлял ей
доллар за долларом, пока она наконец не
уступила.
- И сколько же оно стоит?
- Разве твоя мама не научила тебя не спрашивать, сколько стоят подарки? -
ответил он вопросом на вопрос.
- Наверняка больше тех десяти долларов, которые я у тебя просила за платье,
ведь так?
- В общем, да.
- Наверно, намного больше?
- Скажем, немного больше. Ну ладно, идем, - сказал он, предлагая ей руку. -
Сто лет не ел приличной пищи.
- И сколько же это - "немного больше"? - продолжала она настаивать. - Мне уже
становится ужасно неловко, что я
надела его.
- Мне хотелось его купить, Рена.
- Но почему?
- Даже не знаю. Может быть, потому, что вспомнил твои слова - ну, что после
того, как ты продашь ферму, снова
поедешь в свою Пенсильванию и станешь учительствовать. Не думаю, что у тебя
будет возможность купить себе нечто
подобное. Тебе придется всю жизнь быть практичной.
- Да, но все-таки...
- Женщине время от времени необходимо радовать себя чем-то приятным, - сказал
он, прервав ее, а затем, когда
швейцар распахнул перед ними дверь, пропустил ее вперед. - Может быть, если не
возражаешь, прогуляемся по
набережной?
- Мне показалось, кто-то умирает с голоду.
- Так оно и есть. Но мне хотелось сперва показать тебе город. Пока ты
отдыхала, я выходил подышать свежим
воздухом. Знаешь, в Сан-Антонио есть неплохие места. - Он приостановился и снова
предложил ей руку. - Вечер еще
только начинается, Рена. Неплохо было бы пройтись для начала, а потом мы
поужинаем, и я тебя пораньше доставлю назад,
чтобы ты хорошенько выспалась перед отъездом.
Рука его под ее рукой была такой сильной, такой надежной. Увы, им больше
никогда не придется прогуливаться таким
образом, так задушевно беседовать. Ей стало вдруг страшно от этой мысли.
- Надо полагать, в Сан-Анджело тоже есть с кем играть в карты, - сказала она,
понимая, до чего нескромно и навязчиво
себя ведет.
- В общем-то, да, - ответил он без особого энтузиазма.
- Скажи, а что ты, собственно, собираешься дальше делать? - напрямик спросила
она.
- Трудно сказать...
Ответ был уклончивый, но иного она и не могла ожидать.
- Ах вот как.
- Я не создан, Рена, для домашнего очага, - сказал он без околичностей. - И я
не тот, кто тебе нужен.
- Я имела в виду не себя, Мэтт. Я спрашивала вообще.
- А я вообще и ответил. Тебе нужно продать свою ферму и возвращаться к себе в
Пенсильванию. Твой дом там.
- Я так и собираюсь сделать. Если только мне не встретятся те люди опять, я,
как только будет продана ферма, вскочу в
первую же почтовую карету и поеду домой.
- Знаешь, я немало об этом думал. Мне кажется, они все-таки могли тебя
принять за кого-то другого. Или перепутали
имя.
- А я тебе о чем все время твержу? - упрекнула она его. - Сама мысль о том,
что у меня есть нечто такое, чего стоит
так домогаться, кажется мне просто смехотворной.
- Кроме, конечно, очевидного.
- Вряд ли тот тип по имени Гиб стал бы меня из-за этого убивать.
- Да, не похоже на это.
С тех пор, как они приехали в Сан-Антонио, Мэтт не переставал бороться с
собой, доказывая себе, что с Вереной будет
все в порядке, - ему очень хотелось в это верить. Так он чувствовал себя
спокойнее. Его не должно было сейчас что-то
обременять. Он не мог себе этого позволить. Она, впрочем, тоже. Ей меньше всего
на свете нужно было влюбляться в
данный момент в такого человека, как он.
- Какая красивая река, Мэтт.
- Очень.
- И сколько в ней изгибов и поворотов. Смотри, на солнце вода вспыхивает, как
золото, а в тенистых местах сверкает,
как серебро.
- И правда.
Они остановились в тени дерева и некоторое время молча смотрели на реку.
- Она такая же неторопливая и сонная, как и сам город, - проговорил он и
посмотрел на Верену. На ее лице играли тени
от непрестанно колышущихся деревьев, а ее каштановые волосы в лучах заходящего
солнца казались золотистыми. Она
смотрела на него своими чарующими светло-карими глазами, и он на минуту забыл,
кто он такой и где он сейчас. Протянув
руку, он кончиками пальцев поправил ей выбившуюся прядь волос:
- Господи, Рена...
Он осекся, а затем решительно произнес:
- Нет, я не могу с тобой ехать, просто не могу.
- Я знаю.
- Видишь ли, мужчины и женщины не могут быть хорошими друзьями.
- Но почему?
- Именно потому, что они мужчины и женщины. Дружба всегда переходит во что-то
другое. А когда этому другому
наступает конец, то между ними ничего не остается. Ты мне нравишься, Рена, и мне
хотелось бы, чтобы все так было и
дальше.
- Не припомню, чтобы я предлагала тебе себя.
- Я и не говорю такого. Просто пытаюсь объяснить тебе кое-что.
- Например, почему ты купил это платье?
- Я и сам не знаю, почему его купил, - клянусь тебе, не знаю. Наверное,
хотелось сделать тебе приятное - чтобы у
тебя осталась обо мне хоть какая-то память.
- Мэтт...
-Что?
- У меня мало знакомых мужчин, и всегда было немного. Но я хочу, чтобы ты
знал: несмотря на все колкости и гадости,
которые я тебе говорила, я очень ценю все, что ты для меня сделал, и благодарна
тебе за это. Мне хотелось бы думать, что,
может быть, мы не похожи на всех других и что нам удастся остаться друзьями.
Может быть, ты когда-нибудь приедешь в
Филадельфию?
- Ну, Филадельфия - город большой, Рена.
- Я живу... - Нет, это бесполезно. Когда она возвратится, ей придется искать
себе другое жилье. - Впрочем, не это
главное, ведь правда?
- Пожалуй. Да и вряд ли я туда когда-нибудь попаду.
- Что ж, ты прав.
- Ну как, готова к приему пищи?
- А ты?
- Я - да. Неподалеку от гостиницы есть одно очень симпатичное заведение.
Портье в гостинице сказал, что там
отличная кухня, и я думаю, нам стоит проверить. Мне по-прежнему хочется угостить
тебя бифштексом.
- Я согласна.
Назад они шли молча, не обменявшись за всю дорогу и двумя словами. Когда
молчать стало невмоготу, она вдруг
выпалила:
- Скажи, почему ты не можешь поехать со мной?
У него всегда находились нужные слова, чтобы уходить от прямого ответа, но на
сей раз он решил сказать правду.
- Ты правильно догадалась тогда, в самом начале. - Он попытался улыбнуться,
но не смог. - Дело в том, что я
вынужден, как говорится, лежать на дне.
Не осмеливаясь смотреть ей в глаза, он направил свой взгляд на симпатичный
домик в испанском стиле на другой стороне
улицы.
- Меня разыскивает полиция, Рена. - Он больше не мог смотреть в сторону и
твердо встретил ее посерьезневший
взгляд.
- Теперь ты все знаешь и можешь, если хочешь, звать сюда стражей порядка.
- Думаю, я поняла это чуть ли не сразу, - тихо проговорила она.
- Ну и как?
- В каком смысле "ну и как"?
- Ты по-прежнему согласна отужинать со мной?
Она крепко сжала пальцами его руку и, прямо глядя ему в глаза, сказала:
- Меня не интересует, за что тебя разыскивает полиция. В чем бы там ни было
дело, я все равно считаю тебя хорошим
человеком. Если бы не ты, я, думаю, сейчас не стояла бы здесь.
- Что ж, по крайней мере мы не остались в долгу друг перед другом. - Глубоко
вздохнув, он произнес совсем другим
тоном: - Думаю, я уже созрел для бифштекса.
- Пожалуй, я тоже.
Испанский ресторанчик, о котором шла речь, оказался совсем небольшим, но на
каждом столе была постелена белая
чистая льняная скатерть и стояла красивая масляная лампа. После энергичного
жестикулирования и объяснений на смеси
ломаного английского и ломаного испанского языков был в конце концов сделан
заказ. Когда официант ушел, Мэтт
откинулся назад, прислонившись спиной к белой стенке, и сказал:
- Только Богу известно, что нам с тобой принесут.
- Главное, чтобы оно разрезалось ножом и протыкалось вилкой, остальное меня
не волнует, - уверила его она.
- Настолько проголодалась?
- Очень.
Оглянувшись вокруг и убедившись, что их никто не подслушивает, она
наклонилась к нему через стол и после некоторых
колебаний спросила:
- А что будет, если тебя поймают?
- Отправят назад, будут судить, а потом повесят.
- Что ж, тогда понятно, почему ты скрываешься. А ты действительно виновен?
- Если даже и так, думаешь, я бы тебе признался? - отозвался он.
- Не знаю. Хотелось бы думать, что да.
- Ни разу еще не встречал виновных, которые бы не утверждали, что они
невиновны.
- Да, наверное, ты прав - кому хочется быть повешенным?
- В том-то и дело.
И вдруг он понял, что ему очень не хотелось, чтобы она думала о нем плохо:
- По сути говоря - можешь мне верить или нет, - это была самозащита. Ну а
теперь, когда все стало на свои места, я
бы предпочел поговорить о чем-нибудь другом - ведь это твоя последняя ночь в
Сан-Антонио.
Желтое пламя в лампе горело ровно, не мигая; на лице Мэтта Маккриди легла
продолговатая тень, придав ему несколько
зловещий вид. Но ей неудержимо хотелось прикоснуться к нему, и она, протянув
руку через стол, сжала его горячие пальцы.
- Возможно, у тебя хватает недостатков, Мэтт Маккриди, но ты не убийца
...Закладка в соц.сетях
