Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...даже могу
предложить свои таланты в поисках самой красивой куртки.
Медленно Эмма начала расслабляться. Тяжесть внутри понемногу отпустила, и ей
вовсе не было нужно сердиться на свою мать. В следующее мгновение она стала
совсем другим человеком, бурлящим от любви и благодарности.
— Спасибо, — сказала она. — Думаю, мне не помешает помощь. Я
никогда не покупала таких курток.
— Я тоже! — Клер допила свой кофе. — Но мы быстро научимся. У
нас никогда раньше не было шестидесяти миллионов, и посмотри, как здорово мы
приноровились.
— Точно, — сказала Эмма поспешно. Никогда все не было так
хорошо. — А через несколько минут, надев свои новые кашемировые куртки,
длинные и толстые, защищающие от декабрьского холода, они вышли из
ресторана. Замечая взгляды прохожих, они улыбались друг дружке, и шагали бок
о бок по переполненным народом праздничным улицам Нью-Йорка.
Эмма позвонила Бриксу из дома, усевшись на край кровати, после того, как
свалила в кучу в углу комнаты рождественские коробки с подарками.
— Я ждала, что ты сам позвонишь, но не дождалась. У меня есть нечто
важное для разговора, могу я увидеть тебя сегодня?
— Не сегодня, малыш. Я сейчас ухожу. Как насчет завтра? Я собирался
позвонить тебе как раз утром, будет вечеринка...
— Нет, Брикс, я действительно хочу именно поговорить с тобой. Мы можем
пойти куда-нибудь, где поспокойней?
— Я заеду за тобой в восемь. Мы можем поговорить в машине по дороге. До
встречи.
Эмма расстроенно повесила трубку. Нам просто надо будет зайти завтра куда-
нибудь выпить перед отъездом. Может быть, мы вообще не пойдем на вечеринку.
Я немного устала от вечеринок друзей Брикса. Но это была еще одна неверная
мысль, и она ее отбросила, и на следующий вечер, когда он вошел, она была
одета в вечернее платье с короткой шифоновой юбкой и расшитым бисером
верхом, с двумя тонким лямками на голых плечах, тоже вышитыми бисером.
— Ух ты, — сказал Брикс. — Потрясно! И девочка внутри этого
тоже. — Он поглядел мимо нее на тихий, затененный дом. — А где
все?
— Ушли.
— Что ж, тогда я собираюсь извлечь тебя из всего этого, — он
наклонился, поднял ее на руки и сделал вид, что зашатался.
— Боже, какая ты здоровая, просто здоровенная леди. Но я люблю каждый
дюйм тебя. Ты моя вкусная маленькая девочка, и я собираюсь тебя съесть.
Давай, давай, пойдем наверх, мы можем и опоздать немного. — Он взял ее
за руку и сжал. — Посмотри, что ты со мной сделала, маленькая
ведьмочка, вкусненькая ведьмочка, околдовала... давай, малыш...
— Брикс, мне действительно надо с тобой поговорить. — Эмма сияла,
потому что он сказал, что любит ее, и он был в таком прекрасном настроении,
счастливый, игривый, любящий. Я могу и подождать: я все испорчу, когда он
такой чудесный. Но она боялась за него и чувствовала свою ответственность.
Она знала, а Брикс нет, о том, что должно произойти. — Мы можем
отправиться в постель и позже, я хочу этого, как и ты, но я должна тебе кое-
что сказать, давай сейчас поговорим? Можем прямо здесь; я сделаю тебе выпить
и мы сядем в библиотеке. Давай, а, я разведу огонь в камине — будет так
мило.
Брикс нахмурился:
— Что за важность такая? Ну ладно, ладно, расскажи мне. И незачем
разводить огонь для того, что ты мне там хочешь сказать.
Он позволил отвести себя в библиотеку, а когда она села в кресло, устроился
на краю стола, заваленного книгами.
— Ну?
Эмма поглядела на него и открыла рот. Но ничего не произнесла. Она внезапно
онемела от ужаса. Джина предупредила ее, чтобы она держалась подальше от
этого всего, а Джина была самой умной из всех известных ей людей. Джина
говорила, что Эмме как раз стоит беспокоиться о том, как бы Брикс не
выяснил, что она узнала...
— Ну же, время идет. — Брикс соскользнул со стола и повернулся к
двери. Его лицо было мрачно. — Мне не нравятся твои выкрутасы. И все
ради того, чтобы не пойти на вечеринку. Боже, какие глупости, идиотские
трюки.
— Это о записках, которые я прочла, — выпалила Эмма.
Он остановился:
— Каких записках?
— Ой, Брикс, ты же помнишь, те, о ПК-20, об испытаниях, и о женщинах, у
которых возникли проблемы с глазами.
Теперь он встал к ней лицом, всего в нескольких футах.
— Я же сказал тебе — выбрось это из головы.
— Я знаю, ты сказал, что вы провели новые испытания, и что их
результаты были отличны.
— Ну?
— Ну и они, люди в лабораториях, говорят, что никаких новых испытаний
не было.
— Они говорят? Кто это, черт возьми, они? Кто тебе все это наплел, они
бы лучше, вместо того, чтобы болтать с чужими...
— Я не чужая, я — Девушка-Эйгер, я часть компании точно так же, как и
ты. Ну, почти так же. Во всяком случае, люди мне говорят, и когда я спросила
их о новых испытаниях...
— Спрашивала? Ты шлялась по лабораториям и расспрашивала о тестах?
Эмма вжалась в кресло:
— Я беспокоилась о тебе.
— Да какого дьявола! Мы уже это проходили, и я сказал тебе — не лезь в
мои дела. Ты же согласилась, так? Так?
— Да, но когда я услышала...
— И еще ползала на коленях, так?
— Да, Брикс, но...
— Тогда какого дьявола, ты этим занималась — шныряла тут, болтала с
людьми, задавала всякие вопросы? Да это самое худшее в мире!
— Нет! — Эмма села прямо, внезапно разозлившись. Ханна рассказала
ей, что самое худшее в мире, Ханна рассказала ей о настоящих ужасных
несчастьях, и некоторые люди их испытали, и что тогда делает Брикс, пытаясь
напугать ее тем, что на самом деле не так уж и важно? Он даже не знает, что
она хочет сказать ему! — Я беспокоилась о тебе.
— Черт побери, да мне не нужно, чтобы ты...
— Дай мне сказать! — крикнула она. Он уставился на нее. Никогда
раньше она не повышала на него голоса. Широко раскрыв глаза, выпрямившись,
Эмма встретила его взгляд. Она чувствовала себя смелой и сильной; она
поможет ему, даже если он этого не хочет, потому что она любит его. —
Они сказали, что не было никаких новых тестов, только те, первые, и
результаты по ним якобы замечательные, поэтому всю партию выпустят по
расписанию, в марте. Но что-то на самом деле не так, Брикс, потому что
результаты не могут быть замечательными, если в записках была правда. И кое-
кто это знает — может быть, вся испытательная лаборатория. — Под
сверлящим взглядом она начала запинаться: — Так что если кто-то из...
химиков и химики станут... они могут позвонить в ФДА... или, может быть, к
прокурору штата? Конечно, ФДА не может ничего сделать, пока продукция не
пересечет границы штата, но они могут дождаться этого и тогда...
— Где ты наслушалась всего этого дерьма? — потребовал Брикс. Он не
сдвинулся с места, так и стоял, широко расставив ноги, засунув руки в
карманы. Эмма видела костяшки пальцев через ткань брюк — руки были
стиснуты. — Кто-то тебя пичкает этим — кто, черт возьми? С кем ты
говорила?
— Это неважно, важно, что...
— Я спрашиваю тебя!
— Я не могу сказать. Неважно, кто...
— А, твоя подруга, как ее там зовут? Она? Та самая, которую мы наняли
потому, что она подруга твоей матери.
— Она не занималась ПК-20, ты это знаешь, — сказала Эмма,
уклоняясь от ответа. — Брикс, я просто прошу тебя быть осторожней, вот
и все. Ты должен знать, что может случиться, что люди говорят, потому что
это может тебе повредить. Ты единственный, о ком я забочусь. Может быть, вы
на самом деле провели новые тесты — ты только не можешь сделать вид, что не
было тех записок. Может быть, вы не будете выпускать партию в марте — я не
знаю. Я только думаю, что тебе нужно быть осторожней.
— С кем ты говорила? — спросил он, подождав.
— Я не могу сказать тебе.
— С кем ты говорила, Эмма?
— Я не могу сказать тебе этого. Разве это важно? Тесты ведь гораздо
важнее, не так ли? Ведь они важнее всего?
— Ты не скажешь мне, с кем ты говорила? Она потрясла головой.
— Хорошо, ты этому
кому-то
рассказывала о записках?
— Нет, я же говорила тебе, Брикс, — она сглотнула. Он никогда не
простит ей, если узнает, что она рассказывала Джине, он будет всегда ее
ненавидеть. — Я никому не говорила.
— Никто не знает, что ты видела те записки?
— Никто.
Он застыл, упершись взглядом в пол. В комнате воцарилось молчание. Эмма
ждала, не шевелясь. Я сделала это, думала она, я предупредила его, и теперь
он обо всем позаботится. Он не нуждается в том, чтобы кто-то говорил ему,
что делать; теперь, когда он знает, что может случиться, он с этим
справится.
— Ладно, — сказал Брикс, выныривая из своих мыслей. Он даже
легонько поежился, как только что проснувшаяся собака. — Значит так.
Теперь слушай внимательно, потому что повторять я не намерен. Мы сдвинули
дату запуска и скоро начнем новую серию испытаний. Ну? Это тебя
удовлетворит?
— Я не просила тебя удовлетворять... — Она остановилась. — Я
думаю, что это отличная идея, Брикс. Я очень горжусь тобой.
— Гордишься мной?
— Потому что ты такой сильный и знаешь, что нужно делать. Я думаю, ты
замечательный.
— Хорошо, — сказал он, размышляя о чем-то другом. — И лучше
тебе никому об этом не говорить, Эмма.
— О новых испытаниях? Почему?
— Это может повредить компании. Ты понимаешь, разговоры о задержке
выпуска, о новых испытаниях, это может разрушить репутацию компании за
секунду — все начнут болтать, что у нас плохой контроль качества, мы
поспешили с выпуском, ты понимаешь — а чтобы заработать ее снова, уйдет
вечность. Если вообще удастся. Ты уверена, что никто не знает о том, что ты
видела записки? — Эмма кивнула. — Тогда держи все это при себе. Ты
же не хочешь нам повредить, так чтобы компания закрылась — ведь тогда Девушка-
Эйгер нам будет не нужна, понятно? Дай мне самому этим заняться, а ты просто
забудь это все. Поняла? Забудь. Если бы ты с самого начала так сделала...
Ладно. Во всяком случае, держи теперь это при себе, хорошо?
— Да.
— Ладно, это все, или у тебя еще какие-нибудь для меня
испытания? — Эмма покачала головой. — Тогда чего мы ждем?
Вечеринка ведь не на всю ночь. Натягивай свою курточку, девочка, и поехали
веселиться.
Он широко улыбался, лицо повеселело, он весь расслабился, но в этом веселье
была какая-то фальшивинка, и Эмма поглядела на него пристально, пытаясь
разобрать, что же он чувствует на самом деле. И заметила, что руки у него
все еще в карманах, и по-прежнему сжаты, а в глазах нет вовсе никакого
выражения, они были тупы, как будто он вообще ее не видел, как будто
рассчитывал некий план, не включавший ее, в который она и никогда не будет
включена. По ней пробежал холодок, она сжала голые руки, словно внезапно
похолодало. — Давай, надевай куртку, — сказал Брикс снова с
радостным видом. — У нас впереди еще целая ночь.
Эмма поднялась на ноги. Как бы я хотела остаться дома, подумала она. Как бы
я хотела побыть одна. Но она не могла. Брикс никогда не поймет, и воспримет
это не в ее пользу. Я уже разозлила его сегодня, подумала она, направляясь к
одежному шкафу. Сделать это снова — плохая мысль. Она повернулась, и Брикс
взял ее куртку и держал, пока она не заскользнула внутрь. Тогда он обнял ее
сзади, и сжал:
— Ты меня — любишь? — спросил он прямо в ухо.
— Ты же знаешь, что люблю, — прошептала Эмма.
— Ну тогда нам не о чем беспокоиться, правда? А теперь пошли, моя
маленькая радость, пока они не вылакали всю выпивку.
ГЛАВА 15
Театр оказался длинным и узким зданием, переделанным кинотеатром в Гринвич
Виллидж, а сиденья то оседали, то выпячивались, то кололи пружинами
неосторожные задницы. Но на премьеру он был заполнен весь.
Обозреватель
Нью-Йорк Тайме
сидел в третьем ряду, выглядел довольным и
делал пометки, а Клер решила, что пьеса — самая лучшая, которую она только
видела.
— Интересно, подумала бы я, что она хороша, если бы театр был
роскошней? — спросила она Алекса в антракте. Они стояли в маленьком
закутке переполненного народом фойе.
— Надеюсь, что да, — сказал он, улыбаясь. — Я признаю, что
вся обстановка заставляет думать о каком-то стихийном бедствии, и поэтому
остается только изумляться, как им удается играть, но они были бы хороши в
любом месте. И кстати, были: большинство их постановок шли на Бродвее. И
ансамбль известен своей театральной школой — дюжина или больше теле — и
кинозвезд, которых ты видишь сейчас, из этой компании.
Подошла группка людей, и Алекс представил их Клер.
— Ну как в нашей маленькой семье? — спросил один из них Алекса.
Он улыбнулся:
— Так же мило, как и тебе — для всех нас это замечательный вечер.
Когда они отошли, он сказал Клер:
— Мы все вкладываем деньги в эту компанию: они — гораздо больше, чем я,
но для нас для всех это становится семьей.
— А какая-то выручка с этого бывает? — спросила Клер.
— Никогда. Мы счастливы, что они не разоряются. Обычно каждый год
большие недостачи, но всегда мы можем как-то это восполнить ежегодным сбором
пожертвований. Большинство маленьких театров не приносят прибыли, сама
понимаешь — они не могут ставить такие цены на билеты, чтобы оплатить все
расходы. Бродвей — театр для прибыли, если ее нет, то пьеса снимается. Но
здесь все совсем иначе, разве ты не чувствуешь? Никакого лоска, но зато —
собственное волшебство. Я бы давал больше, если бы мог.
Клер подумала о Квентине, который вкладывал деньги в рестораны и компании по
производству компьютеров и настаивал на видимой выгоде.
— Да, это чудесно.
Они постояли молча, наблюдая толпу. Алекс отбросил свой пластиковый
стаканчик в корзину.
— Хочешь еще кофе?
— Нет. Спасибо.
Они снова замолчали. Гул разговоров кружился вокруг них, отскакивая от
кафельного пола и потрескавшихся, с облупившейся краской стен, увешанных
афишами и фотографиями других спектаклей, поставленных этой труппой. Гул
околдовывал и завораживал, и почти превращался в скрип колес поезда на
повороте, отсекая Клер и Алекса от остальных в их углу. К Алексу
приблизилась какая-то пара, и громко стала расспрашивать про взносы для
театральной труппы.
— В конце года, вы знаете, мы все внесем пожертвования. — Они были
хорошо осведомлены о делах других трупп в разных частях страны, и все трое
стали обсуждать их расходы и доходы, театральные мастерские, гастроли,
популярность и кинопостановки.
Клер глядела на оживленное лицо Алекса и любовалась им, его энтузиазмом. Он
встретился с ней взглядом и на какую-то секунду выражение его глаз
изменилось — они стали такими ласковыми, теплыми... и любящими, подумала она
внезапно, когда он отвернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос, заданный
собеседником. Она стиснула руки впереди себя, как будто пытаясь удержать
свою мысль. Любящие. Такого ей раньше в голову не приходило.
Но они уже отошли от дружбы, подумала она, с тех самых пор, как впервые
поужинали вместе несколько дней назад. В первый раз они оказались вдвоем не
в ее мастерской, и поначалу были немного скованны, беседа протекала вяло и
неловко, но потом Клер сказала ему, что ей очень понравилась статья в
журнале, которую он написал про нее:
— Она оказалась гораздо интересней, чем я ожидала.
— Хотите сказать, что не думали, как вы интересны? — спросил он.
Они сидели в закутке маленького ресторанчика в Гринвиче, с деревянными
полами, красно-белыми клетчатыми скатертями, белоснежными стенами, на
которых повисли сотни корзиночек всех форм и размеров, и большим каменным
камином, из которого с треском рвались вверх языки пламени. На столе перед
ними стоял графин кьянти и корзинка с хлебцами.
— Ну, нам самим мы всегда интересны, — сказала Клер, — и тем,
кто нам близок, но я никогда не думала, что могу быть интересной для
незнакомых людей. Что мне понравилось в вашей статье, так это то, что я
представлена человеком, который размышляет о том, что значит владеть
деньгами, как мы размышляем о мире, когда у нас появляются деньги, и что
другие думают о богатых людях, как мы все решаем, какой жизни мы хотим для
самих себя добиться, что деньги делают для людей в обществе, где многим их
едва хватает на то, чтобы протянуть неделю. Вы все эти вопросы задали,
сделали их настоящими и универсальными, отошли от обсуждения меня лично и
превратили всю статью в размышление на тему, которая близка людям, и в
котором они могут найти параллели со своей собственной жизнью. Я думаю, это
было трудно сделать.
— Спасибо, — сказал он серьезно. — Эти слова для меня много
значат.
— Но ведь это не первый раз, когда вас хвалят — всегда были люди,
которые говорили вам, как вы хороши.
— Писателю никогда не бывает достаточно похвал, — сказал он с
ухмылкой. — Мы без них голодаем и бесстыдно на них напрашиваемся. Все
одиночество, и самосомнения, и часы глазения за окно, как будто там есть
нечто, что даст нам ключ к тому, как написать следующее предложение или
абзац или даже слово — все это оправдывается похвалой.
— Что ж, я сказала вам, что думаю: вы замечательны. Ваши книги очень
сильны, они все дают мне идеи и ощущения, которые как будто мои собственные,
о них можно подумать и использовать в жизни. И ваша статья такая же.
— Спасибо, — сказал он снова. — Я не мог надеяться на
большее.
— А вы получаете письма от читателей? — спросила она.
Он кивнул:
— Они много для меня значат; люди находят время написать, сказать, как
они благодарны, или рассказать, какой я ужасный человек.
— Ужасный? Почему?
— Ну, некоторые злятся на то, что я использую некоторые словечки: они
не хотят читать их даже тогда, когда они соответствуют речи персонажей. А
некоторые злятся из-за описаний боли — когда я описываю, как жестокие люди
воздействуют на других — они говорят, что читают для удовольствия и не хотят
видеть темных сторон. Некоторые из них полагают, что я должен использовать
свой дар для убеждения, потому что в этом нуждается мир. И они правы — миру
действительно нужно некое вдохновение, убеждение — но, отвечая, я говорю,
что начинать надо со всех, а не только с писателей.
— Вы отвечаете им всем?
— Всем. Если у людей находится время написать, то и я должен затратить
его для ответа. А вы такого удовольствия лишены, да? Вы создаете дизайн и он
появляется на миллионах бутылочек для шампуней или обложках книг или
кастрюльках для супа, и никогда не знаете, что люди чувствуют на их счет.
Даже если они захотят вам рассказать, то не смогут, потому что не знают
вашего имени, а еще меньше — где вас найти.
— Дизайнер — это всегда невидимка, — сказала Клер с легкой
улыбкой. — Иногда нам позволяют напомнить о себе, обычно в чем-то типа
книг по искусству, но во всем остальном дизайн как будто возникает из
воздуха. Я думаю, большинство людей едва замечает его, хотя все время они
находятся под влиянием дизайна.
— Я помню один еще с детства. Возможно, потому что там был изображен
бейсболист. — Алекс удивленно поднял глаза, когда перед ними возник
официант. — Мы еще не заглядывали в меню, дайте мне несколько
минут. — Он повернулся к Клер, та улыбалась. — Я забыл, где мы. Но
вы хотели вернуться пораньше и докончить ваши дизайны, так что, думаю, нам
лучше приступить к еде.
Они взяли меню и сделали заказ, но впоследствии никто из них не мог
вспомнить, что же они ели. Все что они запомнили — это разговор, весь ужин,
без перерыва, как будто они боялись не вместить все то, что хотели сказать в
то короткое время, что у них было.
— Извините, — сказала Клер, когда они вышли из ресторана. — Я
хотела бы, чтобы этот вечер длился подольше, но мне действительно надо
закончить сегодня проект.
— Вам не за что извиняться: я работаю со сроками всю жизнь. — И
когда они оказались перед ее домом, он повернулся к ней. — Это редкое и
особое удовольствие — поговорить с кем-то так, что беседа кажется
неистощимой.
— Да, — Клер порывисто потянулась к нему и поцеловала в
щеку. — Спасибо за чудесный вечер.
Она задумалась об этом вечере, когда Алекс говорил с парой в фойе театра.
Когда пара отошла, он извинился:
— Я не собирался вас так бросать, но они могут стать очень важными
вкладчиками, и я должен внушить им ощущение их нужности. А нужны они очень.
— Вы так много обо всем этом знаете. И я помню, один из ваших романов
был об актере. Вы когда-то работали в театре?
— Нет, просто часто бывал и собирал информацию. Может быть,
подсознательно я актер, хотя я так не думаю. Насколько я помню, все, что я
хотел — это писать книги.
— Но сейчас вы этого не делаете.
— Сейчас — нет. — Клер поглядела на него удивленно, а он
улыбнулся. Какая мальчишеская улыбка, подумала она, почти робкая, но не
совсем скрывающая его взволнованность. — Суть в том, что у меня на
прошлой неделе появилась пара идей, которые мне хотелось бы разработать. Так
всегда у меня начинались романы — с одной или двух идей, которые меня вдруг
начинали интересовать, и становилось любопытно, куда они приведут.
— Это замечательно. Ведь так? Разве вы не довольны?
— Думаю, доволен. Я ведь действительно не собирался писать снова
романы, вы же знаете.
Она качнула головой:
— Я не понимаю, как это могло закончиться. Все равно что сказать, что
вы не собирались больше смотреть на закат или слушать музыку. Или есть.
Он поглядел на нее с интересом:
— Вы полагаете, что писать романы — это то же самое, что слушать музыку
или есть?
— Я думаю — это очень глубокая часть вас, как для меня дизайн.
— Да, и мне это нравится, помните, как в одном из наших интервью вы
сказали, что не можете бросить этим заниматься.
Она кивнула:
— Потому что это все равно, что сказать: я прекращаю дышать. Есть
некоторые вещи, которые мы делаем для того, чтобы чувствовать себя живыми. Я
не думаю, что вы будете чувствовать себя живым, если на многие годы
откажетесь от писания.
— Вероятно, нет. И, может быть, это-то сейчас и открываю.
— Что в мире что-то не так, что вам в нем неловко, потому что вы
потеряли нечто такое, что было значительной частью вас.
Он улыбнулся.
— Не многие могут это понять.
— И я надеюсь, что это хорошее ощущение. Для меня было так, это было
замечательно, сразу, как только я вернулась.
— Хорошее. Но в этом есть оттенок испытания. Немного похоже на
возвращение в город, где ты вырос. Знаешь, что это не будет в точности тем
же, вероятно, мучительные воспоминания, и почти наверняка будет сложнее
стать частью этого, чем в первый раз.
— Вы думаете, что теперь писать будет сложнее.
— Всегда сложнее, чем старше писатель. Дольше времени уходит на
обдумывание точного слова, лучшей метафоры, наиболее лиричного описания, все
сложнее быть свежим и резким в своих идеях, и если вас тревожит, как бы не
повторить самого себя или бессознательно не позаимствовать у любимого
писателя, то необходимо заиметь энциклопедическую память на все написанное
самим и всеми любимыми писателями.
— Но вы ведь не это имели в — виду? Я думаю, вы говорили о возвращении
к особому образу жизни после того, как большая часть этой жизни прошла.
Словно очутиться в другой стране, в которой однако вы должны вести себя, как
когда-то давно. Или даже лучше.
— В
...Закладка в соц.сетях
