Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...е, моя дорогая, что я случайно оказалась внизу, когда вы с Алексом
болтали прошлой ночью за дверью, и мне пришло в голову, что и твоя жизнь
может снова измениться, и в этом изменении, определенно, для меня не будет
места.
— Это неправда, тебе всегда найдется место у меня. Ты была такой
замечательной, что я даже представить себе не могла... Ты была внизу? В
библиотеке?
— Да, спустилась за книгой, я не могла заснуть.
— Но свет был выключен.
— Я только спустилась, когда вас услышала, и так как я не хотела вас
спугнуть, то и вела себя тихо. — Клер скептически посмотрела на
нее. — Ну, конечно, мне было интересно, этого я отрицать не могу. Мне
интересно все, что с тобой происходит, и хорошее, и плохое.
— Да, — сказала Клер, обрадованно. Она знала, что не может быть
одновременно того, чтобы Ханна проявляла интерес только когда в ней
нуждались, и тайно удалялась, когда они считали, что им необходимо
уединиться. Добрые феи, суховато подумала Клер, интересуются всем всегда.
— И я буду всего лишь в Нью-Йорке, не так далеко, — сказала
Ханна. — Вполне близко для визитов и долгих бесед, и если я вам когда-
нибудь понадоблюсь, то появлюсь в ту же секунду.
— Да, — сказала Клер снова. Но это было не то же самое, и она
почувствовала некую утрату, как будто она снова потеряла мать. Как странно,
подумала она: она раз и навсегда полюбила Ханну и ее присутствие рядом, но
еще никогда ей не приходило в голову, что у Ханны может быть своя жизнь, и
что когда-нибудь она может уйти.
— Я пока не ухожу, — продолжала Ханна. — Боже правый, да и
как я могла бы? Мне даже прилечь там негде, до тех пор, пока не закончат
ремонта, то есть до августа. Так что я буду с тобой до начала сентября. Если
ты, конечно, согласна.
— Конечно, я согласна, — сказала Клер Ханне. — Как ты можешь
такое спрашивать?
— А вас и правда зовут Форрест Икситер? — спросила Джина. —
Звучит как из романа девятнадцатого века.
— Гораздо древнее, — сказал Форрест. — Вы изучали литературу?
Если так, то вы слышали о
Книге Икситера
— собрании старой английской
поэзии, датируется примерно 1070-м годом. А Форрест, как вы конечно, поняли,
если знаете литературу, это моя модификация названия
Форрест Лаверс
(
Лесные Любовники
), романа который действительно был написан в прошлом
столетии...
— Джина, я могу с тобой поговорить? — в дверях стояла Эмма.
" — Конечно, — и словно освобожденная от некоего тяжкого
испытания, Джина вскочила со стула.
— Эмма, иди лучше к нам, — сказала Клер.
— Не сейчас, может быть, попозже. Мне надо поговорить с Джиной..
— Уже час пятнадцать, — сказала Джина, выходя за ней в
коридор. — Ты что, только встала?
— Немного раньше.
Они прошли в гостиную и Эмма бросилась на кушетку:
— Я просто не могла себя заставить встать. А мне надо, надо, потому что
мы проводим дополнительные съемки, Хейл не может ждать, а я должна быть
молодцом, я всегда должна быть молодцом...
Джина села с ней рядом:
— Ну-ка, погляди на меня.
Эмма медленно подняла голову, моргая на серо-белый свет, пробивавшийся
сквозь низкие облака и редкие снежинки. Она встретилась со взглядом Джины,
но было такое впечатление, что вовсе ее не увидела: ее взгляд был какой-то
смазанный, рассеянный, ни на чем не сосредоточенный, ничем не
интересующийся.
— Ты слишком увлеклась этой дрянью, сказала Джина грубовато. — И,
на мой взгляд, ты к тому же смешиваешь разные яды. Эмма? Ты меня слышишь?
— Конечно. — Постепенно Эмма сфокусировала свой взгляд на
ней. — Я в порядке, Джина, просто мы ужасно, поздно закончили вчера,
вот и все; я думаю, вернулась домой в четыре ночи или около того.
— Наркотики и выпивка, да?
— Не много, Джина, я вообще много не пью, мне не нравится вкус.
— И еще что-то, третье. Что же? Что ты еще принимала в последнее время?
— Не знаю...
— Ну же, солнышко, просто скажи мне, что ты принимала. Наркотики,
выпивка и... что?
— Только какое-то снотворное. Я иногда не могу заснуть. А мне нужно,
потому что иначе я буду ужасно выглядеть на следующий...
— Какое?
— Ну, какие-то обычные пилюли, Джина, ничего такого.
— Какое?
— Называется
Халсион
.
— Никогда не слышала. Нечто... не могу вспомнить. — Джина
нахмурилась. — Кто тебе его прописал?
— Доктор Саракен, Брикс его знает. Все нормально, Джина, оно
действительно помогает.
— И поскольку ты принимаешь?
— Не знаю. Не много. Одну пилюлю. Иногда две.
— Это все плюс наркотики и алкоголь.
— Нет. То есть не всегда. Я не много принимаю, Джина — капельку.
— А чего не много?
— Кокаина, чаще всего: он нравится Бриксу. И он ничего дурного со мной
не делает, просто мне становится хорошо и радостно, вот и все; Брикс и
выпить любит, но мне действительно вкус не нравится. Кокаин я люблю больше,
с ним все кажется отличным. Не то, чтобы я наркоманка или что-то в этом
роде, я не привязана к этому, это просто... как инструмент для улучшения
жизни, так Брикс говорит: как ручка — для письма, да? В общем, мы используем
кокаин, чтобы немного повеселиться.
— Оригинально! — сказала Джина сухо.
— Он очень умный. Джина, послушайся должна тебе сказать. — Она
попыталась сесть прямо. — Я говорила с Бриксом и он сказал, что они
переносят дату выпуска, ну, понимаешь, ПК-20.
— Они отменяют выпуск?
— Он сказал, что переносят до тех пор, пока не проведут кучу новых
тестов.
— Он так сказал? Эмма, он действительно так сказал?
— Да, он обещал. Он сказал, что я не должна никому говорить, так что ты
держи это при себе, тебе-то я должна была сказать.
— А почему нельзя никому рассказывать?
— О, по многим причинам. Но больше всего его волнует репутация
компании; он сказал, что иначе все начнут говорить, будто у них плохой
контроль качества, и тогда снова заработать репутацию будет очень сложно.
Может быть, никогда больше не удастся.
— А может быть, люди станут говорить, что компания — хорошая, очень
заботливая, и так охотно тратит деньги, чтобы гарантировать безопасность
покупателям.
Эмма снова смешалась:
— Да, может быть. Но Брикс так не говорил. Он очень заботился, на самом
деле, чтобы никто не узнал о том, что происходит. Даже о записках. Он все
спрашивал и спрашивал...
— О записках? Ты сказала ему, что видела их? Эмма, я же просила тебя, я
буквально умоляла тебя не говорить ему.
— Я знаю, но как иначе я бы его предупредила? Я должна была рассказать
ему все, или он не воспринял бы меня серьезно.
Джина в задумчивости опустила голову и глубоко вздохнула. Затем подняла
глаза:
— Что он спрашивал?
— Что?
— Ты начала говорить о записках, что он все спрашивал и спрашивал...
что-то.
— А! Не рассказывала ли я о них кому-нибудь.
— И? Что ты сказала?
— Ну, я сказала, что нет. Что еще я могла сказать? Он бы меня
возненавидел, если бы узнал, что я рассказала тебе, и раз уж я однажды
сказала
нет
, то теперь приходится это повторять.
Джина вздрогнула:
— Почему повторять?
— Я же тебе сказала: он "все спрашивал и спрашивал. Про записки,
про тесты, которых они не делали, про тесты, которые, он говорит, они
собираются начать, про все это. Все это так сложно, я даже не хочу об этом
думать. Я не собираюсь об этом думать. Я собираюсь лечь спать, я так хочу
спать...
— Подожди-ка. — Джина ухватила ее за руку. — Послушай, это
важно. Он считает, что ты единственный человек, который знает о записках?.
— Да, все в порядке, он не волнуется, он знает, что может мне
доверять. — Она уткнулась в Джину. — Я иду спать, я просто хотела,
чтобы ты узнала. Все отлично. Скажи маме, что мы чуть позже увидимся, ладно?
Джина обвила ее руками и прижала к себе. Она казалась такой хрупкой, такой
беззащитной...
. — Солнышко, послушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты держалась
поближе к дому. Хорошо? Обещай мне.
— А зачем? — пробормотала Эмма сонливо.
— Ну... — Джина прислонилась щекой к голове Эммы, прижала ее к себе еще
крепче и постаралась говорить как можно небрежней. — Ну, ведь Рождество
— это очень подходящее время для того, чтобы вам с мамой побыть вместе.
Ладно? — Ей показалось, что она ощутила, как Эмма кивнула. — Да?
Ты побудешь дома?
— Конечно. — Эмма медленно поднялась на ноги. — Я чувствую
такую тяжесть, как будто все вытекает из задницы.
— Ну, я помогу тебе. — Она обвила рукой талию Эммы и они вместе
отправились по винтовой лестнице, а потом по коридору в комнату Эммы. Джина
помогла ей улечься, укрыла ее стеганым одеялом, и немного постояла, пока она
почти мгновенно не заснула.
— Бедняжка моя милая, — пробормотала она. — Нам нужно найти
способ тебя спасти. — Она наклонилась, поцеловала девушку и, закрыв
дверь, тихонько спустилась обратно вниз.
Клер была за столом одна, глядела на огонь, сжимая руками чашку с кофе.
— Они ушли? — спросила Джина. Клер кивнула. Затем подняла глаза:
— Что случилось, Джина?
— Ну... — Она села и налила себе кофе. — Эмма принимает много
наркотиков, Клер, она и пьет тоже, но, вероятно, не...
— Это неправда! — Клер глядела на нее сердито. — Эмма никогда
не принимала наркотики, ни она, ни ее друзья, никогда, пока была в школе, и
она бы не начала теперь. Я даже спрашивала ее пару раз, и она сказала, что
нет.
— Она солгала.
— Она не лжет! Она никогда мне не лгала! Что на тебя нашло, Джина? Ты
всегда говорила, какая Эмма замечательная девушка.....
— Конечно, замечательная. Но это не имеет к ее замечательности никакого
отношения. Она в беде, Клер, и это из-за парня, с которым она гуляет, и если
бы ты присмотрелась к ней повнимательней, то увидела бы все сама.
— Что увидела? — злость Клер прошла, она сжалась в кресле, как
будто силы ее оставили. — Я не знаю, к чему надо было присматриваться.
— На зрачки ее глаз и на то, какой у нее рассеянный взгляд уже много
времени, на то, как много она спит, на то, как внезапно меняется ее
настроение.
— Я все это видела, я же присматриваюсь к ней, ты знаешь. Но я думала,
что все это из-за Брикса, из-за того, что она за него волнуется, и так
несчастлива и...
— Плюс все это. Но большей частью из-за кокаина и выпивки.
— Это ты так думаешь, — сказала Клер, снова обнадеживаясь. —
Ты на самом деле не знаешь. Это не похоже на Эмму — она не могла так сильно
измениться, я бы заметила. Мы все еще близки настолько, что я бы заметила...
И я знаю, что ее никогда, никогда не интересовало...
— Клер, она сама мне сказала. Нет никакого смысла это отрицать.
Воцарилось молчание.
— И как много она принимает? — спросила Клер наконец, с трудом
выговаривая слова.
— Думаю, не очень много. С ним и одна.
— Она не занимается этим одна!
— Я думаю, занимается. Может быть, не пьет, но спорю, что он
обеспечивает ее тем, чем они балуются вместе, вероятно, обычным кокаином.
— Но ведь с ней все в порядке, да? Это не повредило ей и не сделало ее... я даже не знаю, чем.
— Она пока в порядке, но я приказала ей прекратить все это. Я также
велела ей побыть дома, или держаться поближе к дому, и на твоем месте, я бы
за этим проследила. Она немного очухается, и это вам обеим даст шанс немного
поговорить. Но есть и другая причина...
— Она не говорит со мной, — сказала Клер, ее слова были полны
болью. — Когда мы ездили за подарками на Рождество, то только тогда мы
разговорились, а потом она опять захотела убежать. Она мне больше не
доверяет.
— Доверие к этому не имеет отношения. Она не способна тебя расстроить.
Ведь она совсем не гордится тем, что делает — я думаю, она вообще в
последнее время ничем не гордится, кроме своих съемок — но, по крайней мере,
она точно знает, что ты ею гордишься, и лишиться этого она не может.
— Я всегда горжусь ей, — сказала Клер тихим голосом. — Я
всегда буду любить ее. Она это знает. Она должна это знать.
— Конечно, знает. Но она напугана, и к тому же не в состоянии подумать
нормально.
— Бедняжка моя милая, — сказала Клер, повторяя слова Джины.
Установилась тишина. — Я должна увезти ее отсюда, — сказала она
наконец. — Я и раньше пробовала, но она не хочет уезжать, и я была
недостаточно настойчива. Теперь я найду способ — она должна оторваться от
Брикса и даже от своих съемок, у нее должна быть возможность подумать о том,
чего она хочет, а не просто плыть по течению.
— Есть еще одна причина, почему я думаю, что ей стоит побыть
дома, — сказала Джина, когда замерли слова Клер. — Я не знаю,
стоит ли об этом особенно беспокоиться или нет, но раз замешана Эмма, то ты
должна, по крайней мере, узнать.
Она пересказала Клер все о записках, которые видела Эмма, о копиях и о
результатах тестов, которые она сама нашла в архивах испытательной
лаборатории.
— В чем я совершенно уверена, так это в этом, что кто-то подделал
результаты, так что теперь они выглядят превосходными, и теперь, в марте все
начнет продаваться, с фанфарами, с помпой, с развевающимися флажками, и
компания начнет давить своих конкурентов. Но это все вопрос времени, ты
понимаешь: какой бы там они ни использовали особый ингредиент, кто-то другой
найдет его тоже, и вероятно, довольно скоро. Так что несколько месяцев для
них для всех очень много значат.
— И все это время ты молчала и ничего мне не говорила.
— Ты была так увлечена Квентином, сама понимаешь, близость с боссом,
президентом компании. Эмма не хотела, чтобы ты знала, и все это не казалось
таким уж срочным, поэтому я и тянула.
— Но ведь это касается Эммы. Я имела право знать.
— Неужели? Право? Ладно, Клер, мы знаем друг друга очень давно, и я что-
то ни разу не видела, чтобы ты давила на Эмму, рассказывая ей о своих
правах. Как насчет ее отъездах в колледж? Тебе было совершенно. невдомек,
чем она увлеклась, пока она не решила тебе рассказать, и спорю, что ты
подумала, что это отлично; ты ведь никогда не надеялась, что она будет
пересказывать свой день в деталях. Да ты бы с ума сошла, если бы она
вздумала это сделать, потому что ты была слишком далека от этого, чтобы
смочь что-нибудь сделать. Во всяком случае, ты ведь воспитывала ее, как
человека, способного самостоятельно принимать решения, не так ли?
— А что она сделала с записками?
— Она отправилась к Бриксу и рассказала ему, что она за него тревожится
— у нее какая-то идиотская идея, что мальчику будет нехорошо, если что-
нибудь случится. Он сообщил ей, что выпуск откладывается, и что они начали
новые тесты, что якобы в прежних была какая-то ошибка. Этому я не верю. Но
главное то, что он все время спрашивал Эмму, говорила ли она кому-нибудь о
записках. Она рассказывала, что он все спрашивал и спрашивал,
— Она рассказывала тебе.
— Но он этого не знает: она сказала ему, что никому ни слова не
говорила. Она боится, что он ее возненавидит, если узнает, что она все-таки
рассказала. Поэтому она уверила его, что никто; кроме нее, о записках не
знает. Она говорит, что ей пришлось повторить это несколько раз, как будто
только это его и волновало. Как будто — а я, когда это услышала, так и
поверила — как будто он сам в этом замешан и теперь очень боится за
собственную шкуру. — Их взгляды встретились. — И еще я подумала о
том мальчике в колледже.
— Нет, — прошептала Клер. — Нет, нет, он не может причинить
ей вреда... — Она затрясла головой. — Его отец... все знают о них., и
потом... они респектабельные люди, Квентин и Брикс, они не... они не... —
Она вскочила. — Где она?
— В постели. Спит. Она измучена. Слушай, я не знаю, респектабельные они
или нет, ты с Квентином лучше знакома. Но кем бы они там ни были, сейчас им
приходится туговато, и я не могу предсказать, как они поступят, если
почувствуют, что им что-то угрожает серьезно. Я думаю, что ты права, ее
нужно увезти, и по многим причинам. Но если она откажется ехать в Европу или
куда-то еще, почему бы тебе не отослать ее на время к нам? Ты же понимаешь,
съемки — это единственное, что дает ей уверенность в том, что с ней все в
порядке, может быть, отрывать ее от этого не слишком умно. Она может побыть
у нас и никто об этом не узнает: я могу привозить ее на съемки и увозить
обратно. Попробую себя в роли дуэньи. Ей будет с нами удобно, Клер: ее
никогда не волновало, расстроит ли она нас, как это происходит с тобой. Это
будет удобное бегство.
— Спасибо, это прекрасное предложение, — сказала Клер. —
Вероятно, это лучшее, что она сможет сделать. Я скажу ей. Но мне придется
сказать ей и то, что ты мне все объяснила.
— Ну и отлично. Она сейчас так измучена, что, может быть, даже будет
мне благодарна. Она все время собиралась сказать тебе, понимаешь, но всегда
боялась тебя огорчить и потом считала, что ты не поймешь.
— Но ведь она даже не дала мне шанса понять. — Она
умолкла.; — Помнишь, как мы обсуждали, говорить что-то нашим мамам или
нет? Ведь это ужасно, правда? Я была уверена, что моя мать меня не поймет,
точно так же.
— Что ж, часто так и случается: матери не понимают. Часто люди просто
не могут понять других: Ты думаешь, моя мать поняла бы, что у нас с Роз? К
счастью, она далеко отсюда живет, и никогда не узнает, если я этого не
захочу — она решит, что я проклятая, в библейском смысле. И, вероятно, ты не
смогла бы понять Эмму. Тебе бы понравилось, если бы она принялась
рассказывать, как ей хорошо, когда она примет наркотик?
— Нет, но, надеюсь, я попробовала бы понять.
— Но независимо от того, поняла бы ты или нет, ты запретила бы ей их
принимать.
— Конечно. Ты ведь только что сказала мне, что запретила ей.
— Это совсем иначе, когда исходит От меня. То, что я говорю, совсем не
влияет на события. Она рассматривает мои слова просто как нападки на Брикса,
ты понимаешь, и не собирается им следовать. Она не хочет слушать о том, что
может продолжить свою карьеру фотомодели, если уедет на несколько лет в
колледж, потому что считает, что это тоже нападки на Брикса.
Клер встала у камина, глядя на языки пламени.
— Я не должна была так много внимания уделять себе самой. Я была так
взволнована всеми этими деньгами — а затем появился Квентин, а теперь
Алекс... Я совсем не обращала внимания на нее.
— Эй, — сказала Джина ласково, — это все чушь, дерьмо
собачье, уж прости мне мои элегантные выраженьица. По моим наблюдениям,
матери всегда казнят себя тогда, когда в этом нет смысла. У тебя взрослая
дочь, и она прекрасный человечек, потому что ты ее так воспитала, и если у
нее возникают проблемы, так только оттого, что они у всех возникают, раньше
или позже, даже у тех, за которыми следят днем и ночью. У тебя есть право на
свою жизнь, Клер, ты дала Эмме все, что может дать мать дочери, просто
пришло время, когда ты можешь разорвать свой кокон вокруг нее и заняться
своими делами. Особенно — своими собственными неприятностями.
Клер усмехнулась.
— Спасибо. Примерно так я и думала. Но сейчас Эмма как раз нуждается,
чтобы кто-то следил за ней днем и ночью, а это значит, что сегодня вечером я
останусь дома, чтобы с ней поговорить. Извини, я на минутку. — Она
пошла к столу и позвонила Алексу. С твоим сыном и моей дочерью, подумала
она, у нас с тобой весьма целомудренная любовь. В трубке прозвучало
несколько гудков, а потом включился автоответчик. Она призадумалась, а потом
повесила трубку, ничего не сказав. Подобное сообщение ей хотелось сказать
ему лично.
— У тебя назначено свидание? — спросила Джина. — С Алексом?
— Да.
— У вас все хорошо складывается? Клер улыбнулась:
— Да.
— О, вот улыбка счастливой женщины. Я рада, я очень рада. Ты знаешь, я
никогда не была в восторге от твоих отношений с Квентином.
— Я тоже. Но какое-то время это было очень весело. Пока я поняла, что мне всего этого не нужно.
— Надеюсь, придет время, когда и Эмма сможет это сказать насчет
Брикса. — Джина встала и начала собирать посуду. — Давай-ка
приберемся, а потом я пойду. Поверишь ли ты, что я направляюсь на
рождественскую вечеринку в
Эйгер Лэбс
?
— Зачем? Ты же там больше не работаешь.
— Меня пригласили, все упрашивали меня прийти.
Думаю, для них это еще способ со мной попрощаться. Хорошие люди там
работают, ты знаешь, надеюсь, что вся эта возня с ПК-20 не кончится для них
увольнением.
— Я не могу поверить, чтобы Квентин согласился повредить будущему своей
компании, ведь он очень сильно рискует.
— В этом-то и дело — чем он рискует. Я думаю, он уже смотрит чуть
подальше: поговаривают о международной компании. К тому же он еще молод, кто
знает, что он собирается делать потом?
Это все власть — она превращает остальное в реальность. Можно
романтизировать любовь, фантазировать о деньгах, но вся суть во власти, и
те, у кого она есть, имеют ключ ко всему прочему.
— Я не знаю его планов, — пробормотала Клер. — Но мне не
нравится, как он их воплощает.
— Почему-то меня это не удивляет. — Они убрали со стола и привели
в порядок кухню, спокойно беседуя друг с другом, а потом Джина ушла.
— Позвони мне, — сказала она. — Я хочу знать, что там с Эммой
получится. И помни о приглашении, ты знаешь — она может приехать в любое
время.
Уходя, она обернулась и увидела Клер, стоящую в дверях, ее маленькую
фигурку, обрамленную сияющим домом, который она с таким восторгом купила
всего несколько месяцев назад. Здесь должны происходить только счастливые
события, подумала Джина, отъезжая, и свернув на шоссе до Норуолка, принялась
размышлять, что еще можно сделать для Клер и Эммы.
Многие годы они были ее единственной семьей и даже теперь, когда она обрела
Роз, она чувствовала себя почти как дочь, уехавшая из родного дома, но
живущая по соседству. Иногда она задумывалась, чем была бы ее жизнь без Клер
и Эммы, и от этой мысли холодило сердце. Ей было бы так одиноко.
Что бы я тогда делала со всей любовью, скопившейся во мне, размышляла она,
заезжая на стоянку перед
Эйгер Лэбс
уже в тусклом свете дня, склонявшегося
к вечеру. Годы любви к Клер и Эмме, и теперь — так много для Роз. Вступая в
здание через знакомую боковую дверь, она ощутила себя благословенной: никто
не может требовать жизни более полной.
Сразу, как только она зашла в главную лабораторию, ее окружили сотрудники
Эйгер Лэбс
. Повсюду были развешены рождественские огоньки, гирлянды
свисали на рабочие столы, и Джина вдруг ощутила, как ей хорошо и радостно,
по-ностальгически тепло. Она медленно переходила от группки к группке,
повышая голос, когда кто-нибудь увеличивал громкость магнитофона, стоявшего
на одном из столов, из которого плыли рождественские гимны.
— Пунш, — сказал химик по имени Лен Форсберг, заметив, как она
отставила пустой стакан. Тут же он подал ей бумажную чашку. — И весьма
могучий.
Джина попробовала.
— Да, точно, ты можешь даже сказать: потрясающий. Какая щедрость со
стороны нашего босса. Он здесь?
— Нет, но юный босс — здесь. Вон там, в красном галстуке и спортивной
курточ
...Закладка в соц.сетях
