Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
..., что хотят мужчины. Помнишь, как мы
говорили об этом?
И перед Эммой словно замаячило лицо Ханны, морщинистое, умное и любящее. Она
не могла использовать фразы Ханны: ей никогда не удавалось так ловко
сочетать слова, но у нее были свои фразы, ничуть не хуже.
— Никогда не слышала ничего смешнее, — сказала она.
Брикс сощурился:
— Эмма, я уже говорил тебе: следи за собой. Ты не должна так
разговаривать со мной.
— Но ведь так и есть, — сказала она упрямо, все еще цепляясь за
Ханну, вспоминая ее тоску и ее силу. Она тряхнула головой, пытаясь очистить
ее от неясности.
Это смешно. Это глупо. Мужчина не показывает женщине, что женщина хочет, он
рассказывает ей, что он хочет, чтобы она хотела, а потом, если женщина ему
такого не дает, он ведет себя, словно его лишили чего-то, что он заслужил.
Его лицо помрачнело:
— Кто сказал тебе это?
— Ханна. Но я с ней согласна. Ты не можешь решать, что я хочу, Брикс,
люди, которые любят другого, пытаются выяснить, что тот другой хочет, а
потом пытаются ему это дать. — Она снова тряхнула головой. — Это
не совсем понятно звучит. Я хочу сказать, если мы любим друг друга, то мне
надо выяснить, чего ты хочешь, и дать тебе это. И ты должен делать то же
самое для меня. Это и есть любовь. Ты не должен был изображать, что у нас
куча времени впереди, когда знал, что я волнуюсь о том, как бы не опоздать
на корабль. И нечего выдумывать истории про мою мать, потому что ты на самом
деле ее не знаешь. Она порвала с твоим отцом, а не он с ней. Она прекратила
это.
— Они всегда так говорят. А что еще твоя подружка Ханна сообщила тебе
такого, что ты считаешь, я должен выслушать?
— Она прекратила это. я знаю, что она. Она встретила кое-кого еще.
Брикс тут же оттаял:
— Ого, это не шутка. Какой удар! Это должно заставить его
призадуматься. Итак, — он взял ее руку и поиграл с ее пальмами, —
вот что ты делаешь с верным, преданным, почтительным Бриксом? Сначала
сообщаешь ему, что он смешон и глуп, а потом подыщешь себе кого-нибудь
другого?
— Нет, конечно же, нет. Я такого никогда не сделаю.
— Но ведь ты только что сказала мне, что я глуп и смешон. Или это само
было смешно и глупо?
— Извини. — Она не собиралась говорить этого, но слова выскочили
как-то сами по себе. Ханна бы не стала извиняться, подумала она, потому что
он действительно сказал смешную глупость. Но ей хотелось, чтобы мрачность
исчезла с его лица, она хотела чтобы он шутил и любил ее снова, так же, как
раньше.
— Ладно, моя малышка. — Брикс отпустил ее руку и налил вина в ее
стакан. — Беда в том, что все это не так.
— Что не так? — спросила Эмма, смущаясь.
— То, что ты никогда меня не бросишь ради кого-то другого. То, что ты
всегда будешь мне верна. Что ты никогда никак не причинишь мне боли. Все это
не так.
Слова прозвучали, как удары молота, и Эмма вся сжалась.
— Я не понимаю, а чем ты говоришь. Я никогда не сделаю ничего, что
причинит тебе боль, Брикс, ты же знаешь. Я люблю тебя.
— Правда? Поистине правда? Что ж, может быть, нам стоит немного об этом
поговорить.
Тут официант подошел забрать их десертные блюдца:
— Мадемуазель закончила?
— Что? — Она посмотрела вверх на него. — А. Да, я закончила.
— Два кофе, — сказал Брикс. — И два коньяка.
— Брикс, я на самом деле не хочу...
— А я хочу. И кроме того, ведь у нас праздник, не так ли? Мы празднуем
Рождество. Да, и еще: любовь и верность Эммы. Не стоит это забывать.
Эмма почувствовала дурноту. Весь ужин его настроение менялось скачками, а
теперь он сам полностью изменился — и голос, и лицо, и даже поза. Будто
сейчас она сидела напротив совершенно чужого человека.
— Брикс, пожалуйста, не надо. Я не понимаю, чего ты хочешь.
— Я хочу знать, почему ты решила меня погубить.
Она беспомощно уставилась на него. Он в ответ поглядел безо всякого
выражения. Официант вернулся с кофе и коньяком, и Брикс взял свой стакан,
все еще глядя на нее. У него был вид совершенно расслабленного человека, но
глаза смотрели сквозь Эмму, как будто ее здесь вовсе не было.
— Не так давно, — сказал он, чуть выждав, — я просил тебя кое-
что для меня сделать. Не такое уж сложное дело, но нечто важное для меня. Я
просил тебя кое-что подержать в себе. Ты шпионила в моем кабинете и прочла
пару бумаг, которые тебе читать не полагалось, и я сказал тебе, что мне
может повредить, если ты расскажешь о них кому-нибудь, ты обещала этого не
делать. Я правильно говорю? — Он подождал. — Правильно я говорю?
— Да, но...
— Да, но ты все же рассказала. Так? Милая, верная, любящая Эмма взяла
да и сделала то, чего обещала не делать. Так? Кстати говоря, вот как раз то,
о чем ты говорила, рассуждая о своем псе. А? Тебе нравилось с ним
беседовать, потому что не тате уж многим людям ты можешь доверять без
опаски, что они выболтают всем твои секреты. Ты так ведь сказала, верно? Что
ты и сделала. Скольким?
— Что?
— Скольким людям ты выболтала?
Эмма попыталась собраться с мыслями. Как они заговорили об этих записках?
Они весь вечер даже не вспоминали о компании. И какое отношение к этому
имеет Тоби?
— Скольким? — повторил Брикс, наклоняясь вперед. — Я
спрашиваю тебя.
Она не может вмешать сюда Джину. Не теперь, он слишком зол. И она даже не
может сделать вид, что был кто-то другой: она столько раз врала ему.
— Я не говорила, — прошептала она, потом прокашлялась. — Я
никому не рассказывала.
— Ты врешь.
— Я беспокоилась о тебе: ты не рассказываешь мне о своей работе почти
совсем ничего, но я волновалась за тебя и....
— Не достаточно волновалась. Черт возьми, так скольким людям ты
рассказала. Слухи идут по всей лаборатории.
— Да нет же! Почему ничего раньше не было.
— Да, ты не слишком-то умная спорщица. Я услышал о них только сегодня,
на рождественском вечере" кто-то спросил меня об отсрочке выпуска.
— Но ведь ты сказал, что вы этим и занимаетесь. Почему люди не могли
этого знать. Все могли знать.
— Я говорил тебе, что эта история может повредить репутации компании,
если выйдет наружу. Помнишь? Мы не трубили о ней на всех углах. Но Эмма
трубила. Эмме все равно, верно? Маленькой Эмме наплевать на компанию и на
Брикса...
— Нет! Не наплевать! — Эмма понимала, что он говорит что-то
несуразное, она знала, что права, и что он все переворачивает с ног на
голову, но она была смущена и начала тревожиться. Брикс никогда с ней так не
говорил. Все происходящее казалось чем-то зловещим, как будто захлопнулись
какие-то двери, как будто все закончилось. Она поглядела на дымящуюся чашку
с кофе перед собой и подумала, станет ли ей от него лучше или хуже. Она
взяла чашку и резко отпила, обжигая язык. Из глаз потекли слезы: — Брикс, мы
были так счастливы, ты был такой милый и любящий, зачем ты это делаешь?
— Затем, что ты не моя девушка. Моя девушка должна быть такой, на
которую я могу рассчитывать. Моя девушка никогда не сделает того, что я
просил ее не делать. Я защищаю мою девушку от диких зверей, а она защищает
меня от того, что может мне повредить. Я думал, что это ты, но я ошибся,
ведь так? Это не ты, правда?
— Это я, — прошептала Эмма. — Да, я, я, я! — Улыбка
Ханны и лицо и ясный голос исчезли; Эмме стало холодно и одиноко. Брикс
отталкивал ее, и она думала, что умрет. — Я твоя девушка, Брикс. Я
делала все ради тебя и никогда не вредила тебе, я никогда не делала ничего
такого, чего бы ты не хотел.
— Но ты сделала, — сказал он почти дружелюбно.
— Нет, я же говорила тебе...
— Но я знаю, что ты солгала, и что ты лжешь теперь и постоянно, а я
больше всего ненавижу лжецов.
Эмма дернула головой.
— Ты не можешь меня ненавидеть, Брикс. Ты говоришь это только чтобы
наказать меня. Но ты не можешь, это неправда, ты не можешь. — Она с
трудом переборола сумятицу собственных мыслей. — Весь ужин ты был такой
чудесный, а ты знал все это, и ничего не говорил, ты говорил, что я
особенная девушка, называл меня дорогой, ты был такой любящий...
— Что ж, теперь я передумал, — сказал он бесстрастно, и уставился
на нее так, будто видел в первый раз.
Эмма вскрикнула и бросилась вдоль скамеечки из-за стола. Поспешно подбежал
официант и отодвинул столик так, чтобы она смогла выбраться:
— Внизу, мадемуазель, — сказал он, обеспокоенно глядя на ее
отчаянный вид. Эмма едва заметила его, она побежала мимо столов, мимо
любопытных лиц, которые поворачивались в ее сторону, к двери в углу зала, и
исчезла за ней.
Брикс проследил за бегством. Слишком плохо, подумал он. Она самая потрясная
девчонка, какая у меня была. И самая сладкая.
Он уже давно знал, что должен избавиться от Эммы. Не было никакого другого
способа заставить ее заткнуться. Он и так прождал дольше, чем следовало, но
он затягивал из-за этих большущих глаз, которые взирали на него, как на
Бога, от чего он просто шалел., и из-за того, что у него еще не было
девушки, которая бы, так его заводила. Он знал, что должен был сделать это
еще до рождественской вечеринки. Он хорошо понимал, что она кому-то
разболтала про записки: вот почему Лен подошел спросить у него насчет слухов
об отсрочке выпуска партии ПК-20. Что там Эмма наболтала, это не было
слишком конкретно, иначе Лен не назвал бы это слухами. Бриксу удалось
осадить Лена, сказав ему, что это просто кто-то перебрал рождественского
пунша. Можно заставить людей верить во что угодно, если от этого зависят их
работа, и зависит так, как у Лена — от успеха ПК-20. Так что теперь все было
в порядке, но Эмма оставалась угрозой, и Брикс не мог рисковать, допуская ее
до Лена или еще кого-нибудь, даже на несколько слов, потому что для слухов
достаточно всего несколько раз оказаться повторенными, и они уже звучат как
факты.
Конечно, никто не захочет поверить им, потому что тогда вся их работа, как и
у Лена, окажется под угрозой. И раз компания нацелилась выпустить все в
марте, то, вероятно, никто даже не обратит на болтовню серьезного внимания.
Никто, кроме отца.
Он потеряет доверие отца, он никогда снова не станет так близок ему, как это
было сейчас, когда он и вправду начинал думать, что Квентин верит ему,
нуждается в нем, — зависит от него больше, чем от кого-то другого. И
все это будет испорчено, если только отец узнает, что он оставил папки в
столе так, что их прочла Эмма или кто-то еще, просто выставил на обозрение
то, что было совершенной тайной, настолько совершенной, что Брикс уже
начинал о ней забывать.
Но и еще кое-что. Как раз время кризиса отца и... Эмма может раздуть все так
сильно, если только Брикс ее не остановит. Теперь на самом деле Квентин,
даже и не подозревая об этом, зависит от Брикса, и все будущее компании
тоже. Брикс должен спасти отца, спасти компанию, сохранить то, что было для
Квентина важнее всего — все его планы о влиянии на большем уровне. Без меня
эти планы станут ничем, подумал Брикс. Без меня они лопнут. Я —
единственное, что стоит между ним и катастрофой.
Он взял из кармана крошечный пакетик и открыл его. Наклонившись вперед,
словно бы пристраивая поудобней подсвечники, и заслоняя свой стакан с
коньяком, он тряхнул пакетик над ним. Бледный порошок, тончайший как пыль,
застыл на поверхности янтарной жидкости; он поднял стакан с кружка, на
котором тот стоял и взболтал коньяк, помогая порошку раствориться. Настоящий
химик, подумал он весело, сразу скажешь — у моего папы лаборатория, может
быть, это гены. Все еще наклонившись, одним быстрым движением он небрежно
поставил свой стакан перед местом Эммы, а ее перед собой. Зажав пальцами
ножку, он устроил донышко бокала в ладони и откинулся назад, поднес его к
носу, наслаждаясь пьянящим ароматом.
Ну вот почти и все, подумал он. Основная трудность уже позади. Он достал у
друга
Хальсион
, той же силы, что и у Эммы, и перемолол его в лаборатории.
Он намеренно пришел сегодня пораньше в ее номер, чтобы повести ее ужинать,
зная, что она еще одевается, затем вынул из сумочки прописанную ей бутылочку
с
Хальсионом
, переложил ее содержимое себе в карман, и поставил ее на
почти незаметное место — между лампой и радио. Эмма вряд ли бы поставила
туда, но люди, которые найдут ее, станут искать что-нибудь в этом роде, и
найдут — очень быстро.
Оставался всего один шаг, после него все будет сделано. Но для него ему
нужна была Эмма.
Она вернулась, бледная, но твердая. Официант снова выдвинул столик для нее,
и она села на свое место.
— Извини: я не собиралась закатывать сцену.
— Пей свой коньяк, и мы пойдем, — сказал он.
— Я не хочу.
— Ты сегодня достаточно поволновалась, пей. Я весь этот ужин
спланировал для нас двоих, и je6e придется выполнить все.
— Брикс, ты же знаешь, что мне не нравится вкус...
— Эмма.
Она поглядела на него:
— Почему так важно для тебя, чтобы я выпила? Я буду точно такой же,
если не выпью. Мы ведь все еще можем веселиться и заниматься вместе
любовью... и любить друг друга...
— Ты не знаешь, что такое любовь. Любить — это значит делать кого-то
счастливым.
— Но я делаю тебя счастливым. Ты же говорил так.
— Ты делала, — сказал Брикс, рассудительно кивая. —
Действительно делала. Ты была хорошей девочкой, мы отлично веселились, и я
устроил тебя на работу. Ты ничем бы не была без меня, а мы бы нашли другую
Девушку-Эйгер. Я думаю, ты это забыла. Ты так увлеклась самой собой, что
забыла, что значит любить, а это значит доверие, ты же заботилась только о
том, чтобы быть в центре внимания, заставлять людей думать, что ты очень
важная. Я думаю, это превратило тебя в хорошую фотомодель, но зато в
паршивую подругу.
— Я не хочу чувствовать себя виноватой! Брикс, я же говорила тебе...
— Ну-ка, потише. И тогда, когда я организовал особый ужин — а я
потратил много времени, обдумывая его, что мы будем есть, и что пить, и я
делал это для тебя, ни для кого другого я такого бы делать не стал, и ты
вдруг заявляешь:
Я не хочу
. Боже, да ты ничего не знаешь о настоящей
любви.
Эмма поглядела на него пристально.
— Это ты ничего не знаешь о любви, — сказала она, подняла бокал и
осушила его одним залпом.
Затем задохнулась и не пыталась выровнять дыхание. Лицо и горло были как
будто в огне. Слезы брызнули из глаз и потекли по щекам.
— Вот это было глупо, — заметил Брикс.
— Не надо, — прошептала Эмма, — не говори. — Она с
хрипом вдохнула. — Ты все разрушил.
— Тогда уходи, — сказал он бесстрастно. — Если тебе не
нравится что и как я делаю, то не стоит торчать здесь дольше. Кстати,
рыданий я не выношу.
Все еще хрипя, Эмма уставилась на него:
— Ты хочешь, чтобы я ушла!
— Именно это я и сказал. Боже, как много времени нужно, чтобы до тебя
дошло. Отель как раз через улицу — ты даже заблудиться не сможешь.
Существует много типов любви, но только один из них непростителен —
фальшивая любовь, открытая для жестокости манипуляций.
Она продолжала смотреть на него. Ресторан пропал, Эмме почудилось, что они
одни посреди просторного голого поля, все вокруг тихо, и горизонт во все
стороны.
— Ты все-все это подстроил, весь ужин, чтобы разрушить нашу любовь.
— Да ты уже раньше это сделала, — сказал он беззаботно, и взял свой бокал, глядя мимо нее.
Эмма поколебалась, а потом бросилась вдоль скамейки, прежде чем до нее
добрался официант, и побежала через зал ресторана, она хрипела, слезы
стекали вниз по щекам.
— Мадемуазель! — воззвал метрдотель. — Ваша шуба!
— Это неважно, неважно, неважно. — Она побежала через улицу.
Водители гудели и бранились, пока она пробиралась между машин на другую
сторону. Она дрожала в своем тонком платье, и слезы на лице становились
льдинками. Она споткнулась, несясь на высоких каблуках, и упала на одно
колено, и тут чья-то рука подхватила ее и поставила на ноги. Она подняла
глаза и уткнулась взглядом в строгое лицо швейцара.
— Не знаете, когда остановиться, а, юная леди? — поинтересовался
он. — Слишком много выпили, а теперь за смертью гоняетесь.
— Да. — Эмма почувствовала, как кружится голова, и неожиданно
накатывается сонливость. — Пожалуйста, если бы я могла добраться до
своей комнаты...
— Вы остановились в этом отеле? — спросил он недоверчиво.
Она кивнула: — Номер десять... что-то такое. Я не могу вспомнить...
Держа ее за руку, он почти втащил ее в отель, мимо радостно щебетавших в
вольере птиц, к регистрационной стойке.
— Спросите у него, — сказал он.
Эмма попыталась сосредоточить взгляд на клерке:
— Эмма Годдар. Я не могу вспомнить номер комнаты...
Клерк нетерпеливо пощелкал пальцами по клавишам компьютера. — Десять
двадцать один, — сказал он сухо. В глазах была твердость. — У вас
есть ключ?
Они кивнула, затем поняла, что оставила свою сумочку на скамейке:
— Нет. Извините, я... я оставила сумочку в... в ресторане.
Клерк вызвал коридорного и вручил ему ключ:
— Отведите ее наверх.
— Слушай, — сказал швейцар. — Я не думаю, что она пьяна,
понимаешь. Я думаю, она больна.
— Отведите наверх, — повторил клерк. Коридорный обхватил Эмму за
пояс и повел!
ее к лифту:
— Вам станет легче, когда вы ляжете, — сказал он. Ему уже не в
первый раз приходилось такое говорить, и он знал, как придать своему голосу
успокаивающие интонации. — Я попрошу прислать чаю.
Эмма тряхнула головой. Ей так хотелось спать, что она едва могла говорить:
— Я просто посплю... Я... в порядке... Спасибо... — Ее голос дошел до
продолжительного вздоха, и когда открылись двери лифта, коридорный быстро
бросил взгляд назад, в сторону ресторана прямо через улицу, недоумевая,
почему никто не пришел с ней, чтобы убедиться, что она держится на ногах,
хотя бы до того, как поднимется в свою комнату.
В ресторане Брикс допил коньяк и шагнул к двери.
— Ничего, проспится, — сказал он никому в частности, но метрдотель
его услышал.
— Ее шуба, месье, — сказал он.
— А. — О шубе он позабыл. — Конечно. — Сказал он тут
же. — Спасибо. — Он оставил десятидолларовую банкноту на стойке
гардеробной и вручил двадцатку метрдотелю:
— Извините, что она устроила здесь такую сцену. Она иногда шалеет, вы
понимаете — когда им хочется замуж, то они только об этом и могут думать.
Даже если другой совсем этого не хочет.
Метрдотель холодно кивнул, и проследил, как Брикс ушел. Его не интересовали
проблемы клиентов, если только это не были завсегдатаи, приходившие по
нескольку раз в неделю, месяц за месяцем. Этих он выслушивал с достойным
интересом. Что касается этой парочки, то как бы ни была хороша юная леди, он
ее только презирал, потому что они выпили слишком много и вели себя
неприлично.
Он увидел, как один официант, держа что-то в руках, быстро шагнул к нему:
— Сумочка юной леди, — сказал официант. — Она оставила ее на
скамейке.
— Я возьму ее. — Вздохнув преувеличенно — только ему приходилось
разбираться со всеми этими людьми метрдотель положил ее на полку. Позже,
когда у него будет время, придется разузнать ее имя и адрес, чтобы смочь
вернуть вещь. Или она сама зайдет за ней. Ему было все равно.
Кретин, думал Брикс, стоя на тротуаре и ожидая остановки потока машин. В
следующую минуту он пересек улицу и зашел в отель. Затем подошел к
регистрационной стойке.
— Моя подруга вернулась в отель? Эмма Годдар.
— Она в своем номере, — сказал клерк. — Ей кажется...
нехорошо.
— Она расстроилась. Вы знаете, когда им хочется замуж, это
единственное, о чем они думают. Даже если другому этого не хочется.
Клерк коротко кивнул. Его видение мира было строгим и бескомпромиссным. Он
никогда бы не оставил свою девушку, как сделал этот парень, не позволил бы
ей шляться пьяной, а самому исчезнуть. Конечно, клерк никогда бы не стал
встречаться с девушкой, которая напивается до отупения, но если девушка один
раз немного перебрала, и к тому же была несчастлива и плакала, то любой
порядочный мужчина должен был остаться с ней, или, по меньшей мере, отвести
ее назад в номер. Позор, что мы допускаем таких людей в наш отель, подумал
клерк.
— Мой ключ, — сказал Брикс. — Брикс Эйгер, пятнадцать-ноль-
десять.
— Доброй ночи, сэр, — сказал клерк, протягивая ему ключ.
Он проследил, как тот дошел до лифта. По крайней мере, парень снимает
отдельный номер — большинство из них и этого не делает. В этом на него можно
рассчитывать, подумал клерк, но больше ни в чем.
В лифте Брикс заметил что-то о холодной погоде, обратившись к одному из незнакомцев, стоявших рядом.
— Да уж, вы, видимо, чувствительны к холоду, — сказал
незнакомец. — Одна шуба на вас, а другую несете про запас.
Впервые Брикс осознал, что несет зимнюю шубу. Он хихикнул.
— Подруга забыла в ресторане. Я передам ее ей завтра. Сегодня она ей не
понадобится: она усердно отсыпается после обильного ужина, на котором
слишком обильно выпила.
Незнакомец неловко улыбнулся, В Бриксе было что-то вымученное и
непростительное, что его встревожило. Он промолчал, как и двое других в
лифте.
— Доброй ночи, — добродушно произнес Брикс на пятнадцатом этаже и
поспешил в свой номер.
Придется несколько часов смотреть телевизор, подумал он; он был слишком
взбудоражен, чтобы спать. Потом, часов в семь утра, он позвонит Эмме, а
когда она не ответит, то сообщит клерку или охране, или еще кому-нибудь о
неладном. Чем больше людей будет задействовано, тем лучше. Удивительно, как
легко было сделать все то, что он сделал — просто, прямо и умно. Никаких
сложностей. Это же он, Брикс Эйгер. Умница. Незаменимая правая рука своего
отца.
ГЛАВА 18
Дом Квентина был ярко освещен, фонари сияли вдоль булыжного парадного
подъезда, с каждой стороны от белой входной двери на крыльце, лампочки у
всех окон, горели даже огни на заднем дворе, освещая деревья, громоздившиеся
вокруг дома.
— Вечеринка, — пробормотал Алекс, когда они сошли на
дорожку. — Или кто-то боится, что за ним подглядят.
Клер видела дом как будто в первый раз. Она посещала дом, наполненный
воспоминаниями, но думала только об Эмме, и поэтому, все, что пришло ей в
голову при виде особняка, так это каким лоснящимся и самодовольным он
выглядит, совершенный дом для — своего хозяина, — который мог
перешагнуть через взбудораженные семьи, разрушить взаимоотношения, возможно
даже совершить преступления, и при этом оставаться незапятнанным. Он походил
на особняк из другого времени, в котором не было такой царственности,
гораздо более защищенное от капризов судьбы прибежище, чем её собственный
дом. Но мы вовсе не в безопасности. Мы не можем купить то, что сейчас нужно
Эмме, мы даже не можем купить время, которое нужно, чтобы найти ее.
— Идите вы, — сказала Джина с заднего сиденья. — Я вам помочь
все равно не смогу.
— Надеюсь, мы не пробудем там долго, — сказал Алекс, и они с Клер
пошли к парадному входу между низких, квадратно обстриженных кустов,
выстроенных в одну линию, как сидящие на корточках часовые. Он позвонил, но
именно Клер первой увидел дворецкий, когда открыл дверь.
— Миссис Годдар! — воскликнул он, демонстрируя своим изумлением,
что Клер уже совсем вычеркнули из списков возможных гостей Квентина. —
Мистер Эйгер не говорил мне... — Он разглядел Алекса, и на лице отразилось
смущение: — Я прошу п
...Закладка в соц.сетях
