Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
... поле зрения, ничего другого
больше в мире не было, кроме этой огромной, грозной фигуры, нависшей над ним
далеко не с любовью.
— Они ворвались вчера ко мне в дом, искали ее, вытягивали у меня
названия отелей, в которых ты обычно останавливаешься. Они думали, что она в
опасности. Это так было? — Квентин подождал. — Она была в
опасности?
Брикс качнул головой. Раз сделав это, он уже не мог остановиться. Голова
задергалась взад-вперед, пока он пытался придумать, что же сказать.
— Я уверен, что они ее нашли — ее мать больше не звонила. Они нашли ее?
— Я не знаю, — квакнул Брикс.
— Ты отлично знаешь, что они нашли ее, иначе бы" мы о них еще
услышали бы. Вероятно, она дома, раз ты не можешь придумать, где она может
быть, — Квентин подождал. — Тогда я позвоню ей домой, или ты
скажешь мне, что, черт возьми, творится. Все скажешь!
Брикс беспомощно уставился на отца. Он не мог придумать что сказать, кроме
правды, но правда его ужасала.
— С самого начала, — рявкнул Квентин. — Все, с самого начала.
И Брикс сдался:
— Она была в моем кабинете в тот день, когда меня там не было. —
Он поглядел на носок блестящего туфля Квентина, и забубнил:
— Я говорил ей, чтобы она не смела так делать, но она была там и
увидела пару записок Курта в моем столе. Я миллион раз говорил ей не читать
ничего из моих бумаг, но она прочла, открыла папку и прочла их, и потом, я
не помню, когда именно, она спросила у меня о них, и я сказал, что они
ничего не значат, что мы проводим новые тесты и что все отлично, но что ей
не следует никому о них рассказывать, потому что это повредит нашей
репутации, если выплывет на поверхность. Что-то в этом роде, по крайней
мере, она поверила и сказала, что никому не расскажет. И она так и сделала,
я знаю, что так: я напугал ее, сказал, что брошу, если выболтает, но потом
она выяснила, что мы не проводим никаких новых тестов и... черт, я не знаю,
но думаю, она кому-то рассказала. — Брикс поднял глаза. — Но я не
знал этого. То есть, я не знал, что она кому-то рассказала до сегодняшнего
дня, когда ты мне сказал.
— Итак, она не была в опасности. Ты это хочешь сказать?
— Как ее мать узнала о том, что было в колледже? — выпалил Брикс.
— Лоррэн ей рассказала.
— О, эта сучка Лоррэн, — пробормотал Брикс. Он поднял
глаза. — Но ведь ты сказал ее матери, что я ко всему этому не имею
отношения, да? Я хочу сказать, ты всем так отвечаешь. Всегда.
— Она была в опасности? Брикс молчал.
Квентин всучил ему телефонный аппарат:
— Звони ей домой.
Брикс вытянул руку. Но она была тяжелой и непослушной. Он взял трубку и
медленно набрал цифры домашнего телефона Эммы. Послушал долгие гудки на том
конце.
— Ее там нет. — Он положил трубку. — Они, вероятно, в Нью-
Йорке. Может быть, они решили остаться там на ночь.
— Где она?
Брикс бросил короткий взгляд на комнату, как будто здесь мог быть какой-
нибудь выход, а потом снова поглядел на носок туфли отца.
— Я думаю, она, должно быть, в больнице. Ей стало плохо в ресторане. Я
хочу сказать, она была такая неуклюжая, пошла в дамскую комнату, а потом
решила вернуться в отель. Я ее не видел и не хотел будить ее, но сегодня
рано утром позвонил, и они сказали, что ее увезли в больницу. Они сказали,
что это ее родители, наверное, ее мать с тем парнем.
— Что с ней?
— Я не знаю; говорю тебе, ей было не очень хорошо...
Квентин взял трубку:
— Какая больница?
— Она приняла чрезмерную дозу! Того лекарства, ты знаешь, снотворного,
Хальсиона
, она слишком много его приняла и слишком много выпила за ужином,
а затем захотела коньяку, а я ведь не знал, что она той дряни так много
приняла и сказал, что немного коньяку можно. Наверное, мне надо было сказать
нет
, но она же не сказала мне точно...
— Боже правый! — Квентин весь напрягся. — Ты видел, как она
принимала?
— Нет, она сказала мне...
— Она сказала, что приняла чрезмерную дозу?
— Нет, не так, то есть, она сказала, что приняла немного, чтобы
заснуть, ты понимаешь...
— И ты позволил ей пить за ужином?
— Я не знал! То есть, я хочу сказать, не знал, что она приняла много, я
не знал, сколько. Она этого не сказала.
— А что еще она сказала?
— Все! Только это! Она сказала, что приняла немного. Но они нашли
пустой пузырек в ее комнате...
— Откуда ты это узнал?
Брикс уставился на отца. Медленно его тело начало сжиматься. Он съежился на
своем стуле.
— Ты тупой ублюдок, — бросил Квентин из-за стола, и Брикс
скукожился еще сильнее, когда отец шагнул к нему. Но Квентин продолжал
приближаться, припечатывая сына взглядом, а потом, дойдя до него, пошел
дальше, и стал мерить шагами комнату, опустив голову. Глубокая ярость, как
змея, свернулась внутри него, пуская яд в кровь и кости. Ему показалось, что
грудь и голова сжались, он подумал, а не так ли протекает инфаркт. Он
глубоко вдохнул, пытаясь превозмочь это сжатие и очистить голову, так, чтобы
что-нибудь подумать. И подумал: я в ловушке. Вокруг одни дураки, и я в
западне.
Но почему же? Он может управлять событиями. Просто ему надо подумать. Сперва
— компания. Он думал о компании все то время после неожиданного визита Клер
прошлой ночью, и на самом деле, все оказалось едва ли не хуже, чем тогда.
Слухи — это реальность в любом бизнесе, но они преходящи, самое важное
нанести встречный удар до тех пор, пока они не пустят корни. Если горстка
незначительных людей поговаривает о проблемах с ПК-20, то
Эйгер Лэбс
должна дать несколько интервью осторожно отобранным журналистам и к самому
началу года выпустить статью, основанную на отчетах, которые подправил
Брикс. Никто не видел подлинных отчетов — никто не мог. Это пресечет слухи,
и тогда останется время найти новую модель и начать вторую рекламную
кампанию, с большим упором на телевидение, как они и планировали, и
выпустить все в марте или, самое позднее, в апреле. Это будет тяжеловато, но
возможно.
Но его сынок-ублюдок в этом не поучаствует. Он развернулся, пошел обратно к
своему столу и сел на стул, глядя поверх полированной поверхности на фигуру
съежившегося сына.
— Насколько она больна?
— Не знаю, — пробормотал Брикс. — Все что сказала сестра, это
что она жива.
— Во что ты это подложил?
Голос отца был спокойным, почти дружелюбным. Брикс поглядел на него. Отец
понял, и он не рассердился. Он ощутил, как начала спадать тяжесть с плеч,
точно так же, как ощущал это раньше, тогда, в колледже, когда отец все
уладил. Квентин был тогда как маленький ураган, он звонил, беседовал с
разными людьми, объяснял Бриксу что говорить и когда отходить на задний
план. Он был тогда как Бог, сотворяющий мир.
— В коньяк, — сказал он. — Она никогда его не любила.
Воздух в кабинете был спокоен. Казалось, что он застыл вокруг Брикса, как
саван, и он неловко шелохнулся, как бы пытаясь освободиться. Но было слишком
поздно: как только он сказал это отцу, все признав, то отец начал думать о
нем, как о покойнике.
— Мать нашла ее, — сказал Квентин.
— Я не знаю, как это случилось. Мы ведь много раз ездили в Нью-Йорк и
никто никогда нас не искал... Я не знаю, что было такого, что все переменило
на этот раз.
— Ты вообще не так-то много знаешь, а? Ты не знаешь, как держать в
секрете дела этой компании, ты не знаешь, как утихомирить свою девчонку, ты
даже не можешь рассказать своему отцу о чем-то, что может погубить целую
компанию, ты даже не подозреваешь что убийство — это пустая трата сил, о
которой думают одни слабаки, это оружие бессильных людей, и у нее серьезная
отдача. Ну что ж, может быть, теперь ты это узнал, по крайней мере, и понял.
— Я пытался помочь тебе! — крикнул Брикс. — Я беспокоился за
компанию! — Квентин молчал. — Я хотел, чтобы ты гордился мной!
— Боже! — На короткое мгновение Квентин ощутил волну
беспомощности. Ему не с кем поговорить, некому разделить с ним его проблемы.
Ему недоставало Клер: она умела спокойно слушать и ясно понимать, что он
имеет в виду, хотя он рассказал ей очень мало из того, что было важно в его
жизни. Когда-нибудь он мог бы доверить ей несколько своих тайн, он мог бы
даже полюбить ее, если бы они остались вместе. Но она не стала ждать.
Нетерпеливая и пустая, подумал он. Как и все они.
Что же до сына, то он никогда не видел в Бриксе ничего, кроме слабака,
который пошел в свою мать — ни коллегу, ни компаньона — никого. Но он думал,
что Брикс сумеет найти себе место в компании и станет полезен; когда тот
закончил колледж и близко подошел к орбите его деятельности, Квентин
поверил, что какой-то прок от него все же будет.
Что ж, оказывается, больше нет.
— Ты должен убраться. — В его голосе была нотка усталости, что
напугало Брикса гораздо сильнее, чем это сделала бы его злость. — Ты
слишком ввязываешься в опасные ситуации — я больше не могу для тебя ничего
сделать.
— Подожди! — закричал Брикс. Он соскользнул со стула и оперся на
стол отца, встав в точно ту же позу, что принимал отец немного
раньше. — Подожди, не надо так говорить! Мы партнеры, я твой вице-
президент, я один из тех, кого ты можешь попросить сделать то, что никто
другой не сделает, как с этими отчетами...
— Тебе лучше никому не говорить об этих отчетах, — рявкнул
Квентин. — Ясно? Их не существует, и если ты хоть слово скажешь о них,
то я позабочусь о том, чтобы тебя не приняли ни на одну работу, нигде.
— Работу? Мне не нужна другая работа! Я работаю здесь! Я вице-
президент!
— Больше нет. У тебя нет ни должности, ни работы. Если ты выберешься из
этого тихо, то я напишу тебе характеристику, с которой ты где-нибудь отыщешь
работу, если, конечно, тебя не арестуют за убийство.
— Боже, пап! — Брикс наклонился еще дальше над столом, он почти
вполз на него. — Ты не можешь меня так бросить, это нечестно! Я хочу
сказать, ведь я твой сын, и ты не можешь так просто выпихнуть собственного
сына...
— Я отпихну любого тупого ублюдка, который будет мне помехой. Я землю
перевернул, чтобы уберечь тебя от тюрьмы, а теперь ты ждешь, чтобы я снова
это сделал. С какой стати?
— Потому что ты любишь меня, — сказал Брикс, и его слова переросли
в рыдание.
— Я не люблю тебя. У меня нет для этого оснований. — Квентин
прошел к двери и встал с ней рядом. — Освободи свой кабинет сегодня же;
мне предстоит много поработать, чтобы расчистить тот бардак, который ты
сотворил, и мне нужно нанять кого-то для этого.
Я не люблю тебя. Слова были как ножи, вонзившиеся в живот, в грудь. Он
встал. Сукин сын, думал он. Мерзкий сукин сын. Но он не мог позволить себе
думать так об отце. Он не это имел в виду. Он без ума от меня, вот и все. Он
все уладит, он любит меня и не сможет прожить без меня. Он постареет и у
него никого не будет. Вероятно, этого он и заслуживает, подонок. Но снова
Брикс оттолкнул от себя эту мысль. Он не может сердиться на-отца, он должен
заслужить его любовь снова, а злобой ему этого не добиться.
Он выпрямился и обернулся, чтобы подойти к отцу и посмотрел на него. Их
глаза встретились на одном уровне, однако ничего не произошло. Ноги словно
окаменели, все внутри него вынуждало остаться здесь, за столом Квентина,
подальше от двери.
— Мне некуда идти.
— Тебе есть где жить, и ты найдешь другую работу. Я выдам тебе зарплату
за три месяца. Куча времени, чтобы что-то придумать. И ты должен оставаться
поблизости некоторое время. Неважно, умрет она или нет, переезд в другой
штат будет походить на бегство.
— Пап, я имею в виду, что у меня нет другого места, кроме этого.
Эйгер
Лэбс
. Это ведь не просто место. Это как... я хочу сказать, как дом.
— Для тебя это больше не дом.
— Нет, нет! Это не может так закончиться: я твой сын! — Брикс
поглядел через всю комнату на отца и внезапно почувствовал себя ребенком,
маленьким и беспомощным. Он начал рыдать. — Ты должен позаботиться обо
мне. Ты всегда обо мне заботился. Я делал все что мог ради тебя, я хотел
помочь тебе, и чтобы ты гордился мной, и я все делал для тебя, не для себя,
и теперь ты должен позаботиться обо мне — ты должен! — потому что я не
знаю, куда идти и... я в беде, пап, ты ведь знаешь, я должен быть здесь, где
ты можешь меня защитить. Так поступают все отцы. Так они делают. Пап! Ты
должен позаботиться обо мне!
— Я не даю людям второго шанса, — сказал Квентин и открыл дверь.
Брикс медленно шелохнулся, и, перебирая ногами, как немощный старик,
разогнулся, слезы у него текли по щекам.
— Это не честно, — сказал он и бочком, не глядя на отца, прошел
мимо него.
Квентин закрыл за ним дверь. Я не даю людям второго шанса. Он сказал тоже
самое Клер. И скольким еще за всю жизнь? И ни разу это не подействовало.
Никто не остался. Никто не дал мне того, в чем я нуждался.
И опять он испытал волну беспомощности, и на этот раз в ней была ниточка
страха. Это взбесило его. Боже, я позволил себе этот бред. Это смешно. Будут
другие женщины — они всегда были. А прямо сейчас он должен подумать совсем о
другом. У него есть компания, которой нужно управлять, продукция, которую
надо спасти, и будущее, которое следовала еще обеспечить. Он сел за стол и
начал составлять план действий. Пока он писал, понемногу возвращалась сила.
В этом он всегда был мастер, создавая свою собственную жизнь, не беспокоясь
о других, слабых людях. Вот в чем он был король, Квентин Эйгер, человек,
который кует свое собственное будущее.
— Мы предполагаем, что она приняла примерно три миллиграмма
Хальсиона
плюс значительное количество алкоголя, — сказала врач Клаудия Маркс
всем остальным в комнате ожидания. — Возможно, ей прописали таблетки на
четверть миллиграмма, и это самое большее, что может быть. Вы видели их? Они
должны были быть бледно-голубыми.
— Нет, — сказала Клер и посмотрела на Джину и Ханну. Они покачали
головами.
— В ее номере был пустой пузырек, — сказал Алекс. — Я передал
его прошлой ночью фельдшеру скорой.
Врач кивнула:
— Я видела его. Он на четверть миллиграмма. Но люди часто используют
один и тот же пузырек для разных таблеток. Вы не знаете, мог ли у нее быть
еще один рецепт, или несколько? Например, не было ли в ее сумочке еще
таблеток?
— Нет! Я забрал сумочку в ресторане, — сказал Алекс. — Эмма
оставила ее там, когда выбежала после ужина, и я не думаю, чтобы кто-то в
ресторане вынул таблетки.
— А что насчет дозы? — спросила Клер.
— Три миллиграмма
Хальсиона
— это в двадцать раз больше, чем доза,
которую прописывают, и она может быть смертельной, особенно в сочетании с
алкоголем. — Она поглядела на Клер. — Были случаи, когда суицидные
стремления возрастали у пациентов, употреблявших
Халь-сион
, вы ничего
такого не замечали у Эммы?
— Нет, — сказала Клер. — Я знаю, что она не пыталась убить
себя. Я знаю Эмму. Это был несчастный случай.
— Или кто-то дал ей его, — сказал Алекс. — Мог кто-нибудь это
сделать, я имею в виду так, чтобы она не почувствовала вкуса или чтобы вкус
был отбит чем-нибудь из пищи или напитков?
Врач посмотрела на него очень серьезно:
— Вы хотите сказать, что кто-то пытался ее убить?
— Да, мы должны об этом тоже подумать. Это возможно? В стакане воды,
например?
—
Хальсион
слабо растворяется в воде, так что нет. Но он легко
растворим в алкоголе.
Алекс взглянул на Клер.
— Они выпили три бутылки вина за ужин и потом еще коньяк. Я говорил по
телефону сегодня с официантом. Он видел, что Эмма выпила весь свой коньяк
сразу, залпом, он сказал, как будто на спор. Или как будто ей не нравился
вкус.
— Так и есть, — сказала Клер, задрожав. Она сложила руки на груди.
— Он также сказал, что Эмма ушла в дамскую комнату как раз тогда, когда
он принес коньяк, как будто ей стало дурно. Он беспокоился за нее.
— Значит она ушла из-за стола, а коньяк остался, и Брикс тоже, —
сказала Джина. В комнате ожидания повисло молчание. — Но разве можно
растворить быстро двадцать таблеток? — спросила она.
— Можно, если растереть их в порошок, — ответила Клаудия Маркс.
Она повернулась к Алексу. — Вы знаете, с кем она была за ужином?
— Да.
И вы подозреваете, что он пытался ее убить?
— Об этом мы должны тоже подумать, — сказал он снова.
— Вы знаете, где найти его?
— Да.
— Тогда вы должны преследовать его по суду.
— За этим дело не станет, — сказал Алекс. — Я позвонил другу,
который кое-кого знает в отделении полиции Норуолка. Думаю, что они
побеседуют с ним уже сегодня.
— Быстрая работа, — сказала Джина, думая о своем собственном
звонке. Они оба чувствовали, что должны что-то сделать, как будто
преследование Брикса или его отца поможет Эмме выжить.
— Мы не должны говорить Эмме, — сказала Клер.
— Она узнает, — сказала Джина. — Или она сама приняла
сверхдозу, или кто-то ей дал ее, как еще она могла бы проглотить это?
— Она не принимала сверхдозу сама, — настойчиво сказала Ханна.
— Я тоже не думаю, — согласилась Джина. — Поэтому она поймет,
что каким-то образом проглотила черт знает сколько
Хальсиона
за ужином.
— Однако, не стоит говорить ей об этом сейчас, — сказала
врач. — Когда она очнется, вы не станете заводить речь об этом, так что
у вас будет время подумать, как ей и что сообщить. Если она спросит, я
советую вам сменить тему. Не думаю, что сейчас она будет концентрироваться
на чем-то одном.
— Но ведь она в порядке, — сказала Ханна, даже не спрашивая, а
утверждая. — Сейчас она спит, и не в коме.
— Она спит, но мы пока не знаем, какой вред был нанесен центральной
нервной системе. Мы поймем это лучше завтра.
— Спасибо, — сказала Клер и протянула врачу руку, уже сделав шаг в
сторону палаты Эммы.
— Миссис Годдар, — сказала та, — она будет спать несколько
часов. Почему бы вам не отдохнуть?
— Я в порядке, — сказала Клер и пошла вниз по коридору. Алекс
подумал, что она выглядит маленькой и беззащитной под ярким светом
флуоресцентных ламп, стройная фигурка в темно-синем костюме. Она прошла
тяжелым шагом мимо снующих в разные стороны сестер и врачей, которые
занимались своими делами, пока семья Эммы только ждала.
— Есть ли какие-нибудь причины, по которым я не могу посидеть с Эммой и
ее матерью? — спросил Алекс.
Врач задумалась, посмотрев на него, зная, что он не член семьи. Но ей
нравилась его спокойная твердость и то, как ободряюще они с Клер
обменивались взглядами, видела, они привязаны друг к другу гораздо сильнее,
чем многие женатые пары. — Не распространяйтесь об этом, — сказала
она, — и идите.
— Спасибо, — Алекс улыбнулся. Он повернулся к Джине и
Ханне. — Вы поедете домой и будете ждать там новостей?
— Ни за что, — сказала Джина. — Мы пойдем в отель. Правильно,
Ханна?
Ханна кивнула:
— Но я думаю, что останусь здесь еще ненадолго. Лучше быть поближе. Не
чувствуешь себя такой беспомощной.
— Как вы думаете, сколько мы еще пробудем здесь? — спросил Алекс у
Клаудии Маркс.
— Я не собираюсь пока отправлять Эмму домой. Даже не знаю. Вы идите. Я
зайду еще раз перед уходом вечером.
Алекс нашел пластмассовый стул и поставил его рядом с Клер. Он взял ее за
руку и они стали сидеть вдвоем, глядя на Эмму. Клаудия Маркс вернулась,
побыла с Эммой несколько минут и снова ушла.
— Звоните мне в любое время: у медсестер есть мой телефон. И я вернусь
в шесть тридцать завтра утром.
— Мне она понравилась, — сказал Алекс, когда она вышла.
Клер кивнула:
— Но она ничего определенного не сказала об Эмме.
— Это ее работа — не говорить ничего определенно, пока она не
определит.
На губах Клер заиграла легкая улыбка:
— Я так рада, что ты здесь.
Алекс придвинулся ближе и обнял ее, и Клер прижалась головой к нему. Так они
и сидели, падающие с ног от усталости, но по-прежнему дежуря возле Эммы. Она
открыла глаза и увидела их, когда вне больничной палаты заря осветила небо.
— Кто это? — спросила она, голосом тонким, но ясным.
Клер вздрогнула. Она может говорить, о, слава Богу, она может говорить. Но
почему она не...? Она наклонилась чуть вперед: — Это Алекс, дорогая, ты
знаешь, кто он... — Она осеклась, увидев смущение в глазах Эммы. — Его
зовут Алекс Джаррелл, — сказала она спокойно, скрывая свой
страх. — Он наш добрый друг.
Эмма поглядела на него с любопытством, затем перевела взгляд на мать:
— Я подумала, как ты здорово пела мне раньше, когда я болела, —
сказала она, словно продолжая начатый разговор. — Все эти песенки.
Долгая дорога в Типперэри
. Это моя любимая. Мне от нее так хорошо.
Клер пела эту песню вчера, когда Эмма была в коме. Теперь она снова пропела
ее, склонившись над дочерью. Алекс держал ее за руку, другой она сжимала
руку Эммы, как будто передавая таким образом свою любовь и всю свою силу,
которой хватило, чтобы Эмма пришла в себя и поправилась. Ее голос был слаб,
но искренен, и он ласково струился по комнате.
Эмма вздохнула:
— А помнишь, когда ты делала пироги, я сидела на стойке и смотрела на
тебя? Ты брала верхний корж и делала на нем щипцами такие оборки, а потом
обрезала ножом по краям, и остатки теста были как лента, и она падала на
стойку, а там я собирала все обрезки вместе в один ком, чтобы ты могла снова
раскатать тесто и приготовить такие маленькие пирожки — помнишь? —
потому что на другой пирог остатков не хватало. Ты клала в центр квадратиков
малиновый джем или апельсиновый мармелад, потом складывала их в
треугольнички и прижимала вилкой края, чтобы они склеились крепче, но
немного джема всегда выдавливалось наружу, он горел в плите и плохо пах,
поэтому мы его счищали. Но ты всегда давала мне один пирожок или даже два,
как только они остывали, и они были такие вкусные.
На Клер она не смотрела, ее глаза были широко раскрыты, они были устремлены
вверх на что-то, что видела она одна.
— А однажды мы делали снеговика, я помню, он был больше меня, а на
улице было облачно, но солнце вдруг появилось, на минуточку выглянуло из-за
туч, и ты оказалась под солнцем, а я нет, и снеговик тоже нет, только ты,
такая яркая, как золото, ты была такая прекрасная и смеялась. И ты выглядела
счастливой.
— Я помню, — сказала Клер тихо. Она была напугана, потому что Эмма
казалась теперь дальше, чем когда бы то ни было, но ей удалось сохранить
свой голос спокойным и даже почти легким. — Тебе было пять лет. Почти
шесть. Ты сделала ему рот из виноградин, а глаза из черносливин, а волосы из
красной пряжи, и в руки мы ему сунули книгу, а на голову — шляпу.
— Профессор, — сказала Эмма с легким хихиканьем. — Он ужасно
быстро растаял.
— Мы сделали другого на следующий год. Еще больше.
— Ой, — сказала Эмма без любопытства. Она помолчала. — А я
еще любила, когда ты ставила швейную машинку на стол в гостиной — помнишь?
Там были кусочки тканей и обрезки рукавов, и части юбки, а однажды ты
сделала суп, он готовился в плите, а на улице все замерзло, настоящий зимний
день, все окна покрыло инеем, и было так уютно, как в теплой пещерке, и
только мы вдвоем. Это был счастливый день.
—&
...Закладка в соц.сетях
