Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
... прямо здесь — место стало
бы гораздо интересней. Так как, согласна? Сидеть тут весь день и
поддерживать мне настроение, пока я бьюсь с этой проклятой работой? —
Ладно, черт возьми, — заявил он, когда Эмма ничего не ответила. Хорошая
идея, но леди она не интересна. А куда ты хочешь пойти на ужин? Я думаю, в
Сильвермайн
: там ты еще не была.
— Куда хочешь. Брикс, я один раз ждала тебя здесь, и в твоем столе были
бумаги и я... я прочла их.
Он покачал головой:
— Боже, Эмма, сколько раз я тебе говорил — не суй свой милый носик в
дела? Ну так И что ты думаешь? Ты разобрала формулы? Или это были планы
маркетинга? Тогда — ты, верно, прочла о себе, нашей потрясающей малышке
Эйгер? Моей потрясающей Девушке-Эйгер. — Его рука просунулась между ее
ног, заскользила по нейлоновому чулку, выше и выше, вжимаясь в ее тело.
Разгоряченная виски, Эмма почувствовала, как становится" еще более
вялой и податливой. Она попыталась перебороть себя.
— Нет, Брикс, послушай, это важно. Там было о проблемах с ПК-20, что-то
про глазной крем, что какой-то его ингредиент вызывает конъюнктивиты и еще
что-то, латинскими словами, и... и что кто-то ослеп на один глаз.
Рука Брикса замерла:
— Ты мне не говорила.
— Нет, я думала — я не была уверена...
— Документы были секретные, какого черта ты полезла читать секретные
отчеты в моем столе? — Он выдернул руку из-под ее юбки и откинулся
назад. Эмма, оказавшись у него на коленях безо всякой другой опоры, внезапно
почувствовала себя смешной: Она встала и отошла к стульям по другую сторону
от стола. С такой преградой между ними Брикс напоминал ей своего отца.
— Извини, — сказала она. — Я не собиралась их читать, просто
заглянула и увидела, что там о ПК-20...
— Просто заглянула? Брехня какая-то. Ты шпионила,
— Нет! Брикс, зачем мне?
— С кем ты говорила об этом?
— О чем? — Говорила, Эмма, говорила. Девицы не могут держать такое
при себе: им нравится быть вестниками, пересказывать всем, что они видели,
чувствовать свою важность. — Он встал и навис над столом, упираясь
руками, вытягивая к ней лицо. — Кому ты говорила об этих отчетах?
— Никому. — Эмма выпалила эти слова, даже не подумав. Затем она
вгляделась в лицо Брикса и поняла, что он может ударить ее — впервые она
призналась себе, что боится его.
— Ты врешь...
— Нет, Брикс, это правда. — Она была уличена в своей — лжи. В
ужасе, расширив глаза, она смотрела на его мрачное злое лицо И понимала, что
никогда не сможет отречься от того, что сказала. Она не сможет признаться
ему, что солгала, и не может выдать Джину: — Я никому не пересказывала, и не
думала, что я вестник, я только... — Внезапно, из тумана страха, и опьянения
Эмме пришла в голову мысль, что они говорят о чем-то не том. Дело ведь не в
том, говорила ли она кому-нибудь, а в том, что эти документы... — Но ведь
это ошибка? — спросила она резко. Брикс нахмуренно погрузился в свои
мысли и она проговорила громче: — Ведь он не опасен, Брйкс? ПК-20? Я не
представляю себе, как он может... — Тише ты! Конечно, он не опасен, Боже
правый, ты что, с ума сошла? — Он обошел стол и встал с ней
рядом. — Ты дурочка, вынюхивала тут... я дал тебе эту работу — ты здесь
только благодаря мне, и я могу от тебя избавиться так же быстро.
— Брикс, не надо! Я ничего не сделала, я просто ждала тебя и...
— Почему ты была здесь? Могла подождать в приемной, как все делают, ты
кто такая, чтобы разгуливать здесь, когда в голову взбредет?
— Но я Ведь не
все
, Брикс, мы же с тобой вместе! — Она глядела
на него почти вверх, и под таким углом он казался огромным и угрожающим, как
будто мог на-, гнуться и просто расплющить ее насмерть. — Брикс, давай
это забудем? Я ничего не говорила, но я...
— Нет, мы этого не забудем: ты, черт возьми, думаешь, кто я такой? Я
выясняю, что кто-то шпионит в нашей компании, читает секретные бумаги, и ты
хочешь, чтобы я это забыл? Я даже не. уверен, что тебе можно здесь еще
работать: не думаю, что для компании хорошо, когда ты бродишь повсюду,
выслеживаешь, и я уверен, черт возьми, что мне не нужна такая любопытная и
неверная девушка...
— Брикс, пожалуйста, не надо, пожалуйста. — Эмма попыталась
вдохнуть, но в горле случился спазм, и она начала кашлять и рыдать
одновременно: — Не выгоняй меня, пожалуйста, разреши мне остаться, я буду
делать все, что ты захочешь, Брикс, пожалуйста...
— А откуда я знаю, что ты сделаешь все, что я захочу? Боже, я тебе ни в
чем теперь не могу доверять. Я думал, ты любишь меня, а потом вдруг
оказывается, что ты за мной шпионишь...
— Нет! Я люблю! Я люблю тебя, Брикс, ты же знаешь это, я люблю тебя и
сделаю для тебя все.
— Ну да, например, стравишь меня с отцом.
— Нет! Я не понимаю; о чем ты. — Разразившись рыданием, Эмма
соскользнула со стула и оказалась на полу у его ног. — Брикс, не
отсылай меня, пожалуйста, скажи, что я могу остаться, пожалуйста...
— Господи, Эмма, заткнись, тебя могут слышать до Нью-Йорка. — Он
поглядел вниз, на ее скорченное тело, как, пряча лицо, она рассыпала свои
золотистые волосы по ковру. Он почувствовал наслаждение от ее унижения, но
оно исчезло так же быстро, как и возникло: его собственные страхи заслонили
все остальное. — Поднимись с пола, — сказал он грубо. Схватил ее
за руку и стал тянуть вверх, пока она снова не оказалась на стуле; —
Дерьмо! — пробормотал он, и уселся на край стола, его ноги закачались в
промежутке между тумбами.
Эмма часто задышала, глотая воздух. Она вытерла щеки ладонями и посмотрела
на Брикса. Он опустил голову, как будто всецело поглощенный наблюдением за
своими качающимися ногами, руки вцепились в край стола. И в друг, несмотря
на все свое смятение, Эмма подумала: он боится. Он так ведет себя со мной,
потому что боится. Стравишь меня с отцом. Он боится Квентина, боится, что
Квентин узнает, что Эмма прочла отчеты, и обвинит в этом его. А если,
подумала она, в отчетах правда? Но сейчас принять это она была не в силах.
Теперь она должна подумать о Бриксе. Она нужна Бриксу.
— Я только волновалась за тебя, — сказала она тихим и дрожащим
голосом. — Больше никто меня не интересует, только ты.
Он подйял голову и нахмурился:
— А почему ты волновалась за меня?
— Потому что... — о, слава Богу, мы же беседуем, мы не ссоримся, мы
снова просто разговариваем... — потому что так важен для компании. —
Она остановилась и попробовала улыбнуться, но лицо оставалось онемелым; она
подумала, что, наверное, ужасно выглядит, и Бриксу это противно. — Ты
ведь в центре всего, потому что вместе с отцом управляешь компанией... и я
подумала, может, что-то случилось и кто-то хочет обвинить тебя, что тебя
подставили.
— Что значит
кто-то
?
— Я не знаю. Кто-нибудь... твой отец, может быть...
— Мой отец и я руководим компанией, — сказал Брикс резко. —
Ты сама это только что сказала. Он доверяет мне во всем. Если что-то
случится, мы вместе об этом позаботимся. Я ему нужен.
— Я знаю, знаю. Я знаю, как вы близки и как ты ему нужен. Но иногда,
когда случаются... — Она запнулась, но затем продолжила, потому что он ведь
должен понять, что она хочет помочь ему. — Иногда, когда случаются
неприятности и кого-то нужно обвинить...
— Да ничего не случилось, никаких неприятностей, никого не нужно
обвинять.
Опасаясь снова упоминать отчеты, Эмма беспомощно подняла на него глаза,
пытаясь сообразить. Джина сказала то же самое. Но если отчеты врут, то
почему Брикс так напуган?
Брикс сердито: уставился на свои ноги и задумался:
— Ладно, а теперь слушай внимательно, — сказал он наконец. Мы
получили пару отчетов по тестам, которые были неправильно проведены. Их-то
ты и видела. Поняла? Они были неправильны, их неверно сделали. Поэтому
теперь мы проводим кучу новых и все отлично.
— Ох. — Словно вырвалось с долгим вздохом. Она посмотрела на него
изучающе: — Все отлично. — Это был полувопрос, полуутверждение:
— Вот это можешь и сказать своим друзьям. Эмма поглядела на него
встревоженно:
— Я не говорю с друзьями о делах компании. Я ничего им не рассказываю.
.
— Это ты так говоришь. Она опять задрожала:
— Пожалуйста, Брикс, не надо снова. Ты можешь мне доверять — все, о чем
я беспокоюсь — это только ты. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И чтобы
у нас с тобой — тоже. — Она подождала, но он молчал. — Брикс,
ты... ты собираешься рассказать что-нибудь отцу? Или Хейлу? Насчет меня?
— Не знаю. Надо подумать.
Эмма сжалась на стуле, как будто ее тело осознало, что его только что
посадили на поводок:.
— Я сделаю все, что ты захочешь. Ты же знаешь — все.
— Ты должна держать рот закрытым. Ты не должна появляться в моем
кабинете. И соваться в мои дела. Делай только то, что тебе сказано, а мы
посмотрим, как все пойдет. Ладно. — Он встал, пригладил брюки и
потянулся за своим пиджаком. — Пойдем на ужин.
— Я не знаю... если ты не против, Брикс, я не хочу! есть. Можно я пойду
домой?
— Эй, у нас свидание, мы же договорились, забыла?! И не разыгрывай из
себя примадонну. Можем в кино! сходить, если хочешь: только мне надо домой
вернуться пораньше. — Он поднял несколько прядей ее золотистых волос и
опустил их. — В последний раз мы... когда? Неделю назад?
— Восемь дней.
— Вот, значит, мы много чего можем сделать. Может быть, ты и на ночь
останешься.
Эмма поглядела на него уныло. Мать ждет ее дома. После тех двух раз, когда
мать провела ночь не дома, больше такого не повторялось, и они как будто бы
заключили молчаливое соглашение, что, пока они живут здесь вместе, они и
спать будут в доме. Но если Брикс хочет, чтобы она осталась с ним ночью, она
должна это сделать. Она может позвонить позже и сказать, что спустилась
шина, или что-то в этом роде. Снова солгать, я превращаюсь в лгунью. Ее
охватило отчаяние. Ей не хотелось врать матери, она хотела любить ее, и
чтобы мать ее любила, чисто, неомраченно, как любят матери, охватывая ее
пушистым покрывалом тепла, со всех сторон, так, чтобы ей стало покойно, и
нежно, и счастливо. Глаза Эммы снова наполнили слезы. Она всегда получала от
матери такую любовь и принимала ее как должное. Теперь она может ее только
вспомнить, но такую далекую, что, кажется, возвратить ее уже невозможно. И
мать тоже была далеко. Они потеряли друг друга. И Эмма потеряла дорогу
назад.
— О'кей, иди вымой лицо и что там еще, и мы пойдем, — сказал Брикс
и протянул ей руку. — Я расскажу тебе все о своей поездке во Флориду на
прошлой неделе; ты знаешь, что я плавал с аквалангом?
Клер отрегулировала свет и уставилась на большой лист бумаги перед собой.
Он, а работала над последней группой упаковок для ПК-20, придумывала
образцы, которые могли сочетаться с теми, которые она уже оформила.
Единственным по всей комнате звуком был скрип мелка по бумаге, да
постукивание веток по стеклу от ветра, который поднялся еще раньше днем, и
еще музыка, тихо игравшая где-то в глубине. На столе рядом с рукой дымилась
чашка чая; линии появлялись и исчезали под ее пальцами, цвета сливались и
мягко блестели под лампой. Ей нравилось это ощущение уверенности, которое
приходило, когда она работала у себя, и создавало нечто из ничего: особенно
ей нравилось начинать, когда идеи, образы, воспоминания свободно протекали в
ее голове, до тех пор, как не появлялся внезапный порядок, способ сказать и
показать что-то, образ, появившийся сам собой, как будто только родился.
Все должно было быть отлично, думала Клер, но так не случилось.
Эмма избегала ее, спала допоздна, и уходила из дома, когда Клер была наверху
в своей мастерской или где-то с друзьями, и возвращалась поздно. Они больше
не разговаривали — встречая друг друга, обменивались словами, которые ничего
для них не значили. Они с Эммой потеряли друг друга, и Клер тосковала по
дочери. Как будто она уехала, и даже хуже, чем это, потому что она
продолжала призрачно ходить — по дому, постоянным напоминанием, что когда-то
они были вместе. Сначала Клер решила, что Эмма сторонится ее только по
обычной подростковой мятежности, в ее случае запоздавшей: она никогда не
проходила через это состояние обидчивой вражды, которое устанавливалось у
всех ее школьных друзей с родителями. Но теперь Клер поняла, что что-то не
так в жизни дочери, что-то случилось, о чем она не может ей рассказать,
потому что стыдится или боится, или и то и другое.
Когда Клер принесла домой письма, которые дал ей Хейл, они с Эммой читали их
вместе, изумленные и растроганные тем, что у людей находится время писать
незнакомой девушке и говорить ей, что она прекрасна, мила, всеамериканская
девушка! — и что, если она приедет в их город, они были бы очень рады с
ней встретиться. Клер и Эмма вместе смеялись и обменивались улыбками, и на,
несколько минут снова обрели друг друга. А затем это кончилось, и Эмма ушла
в свою комнату. В тот вечер у нее не было свидания с Бриксом, встреч с
друзьями, потому что все они уехали в колледж, но она все равно поднялась к
себе сразу после ужина и не спускалась почти до ленча следующего утра.
Задумавшись о ней, Клер перестала рисовать.
Услышав шаги на лестнице, она вернулась от своих мыслей к бумаге. В одном
углу полумесяц пересекали круг и длинная волнистая линия. Клер взяла
карандаш и отретушировала пересечение, затем поглядела. Фигура была изящной
и грациозной, и она почти ощущала ее холодный, мягкий изгиб под рукой.
Бутылочка, подумала она, и пробка, скошенная в сторону верхушки полумесяца.
Она улыбнулась, услышав стук в дверь и обернулась:
— Да, Ханна, — начала она, и тут увидела Алекса.
— Извините, что беспокою вас. Ханна сказала мне подняться.
— Все в порядке. — Теперь, поняв, что же она такое, нарисовала,
она жутко хотела вернуться к работе. — Я думала, что вы выяснили все,
что хотели.
— Я тоже так думал. Но когда начал писать, то появились кое-какие
вопросы. Так всегда происходит. Если сегодня неудачный день, я вернусь в
другой.
Она вздохнула.
— Заходите. Я знаю, у вас сроки. Что я могу вам еще рассказать?
— О нет, я разбираюсь в приметах. Когда вы находите что-то интересное,
то нужно отловить это прежде, чем оно ускользнет. Я зайду потом.
— А почему бы вам не подождать? Вы правы: я хочу тут кое-что завершить,
но идея у меня уже появилась, и надо ее только наметить. Можете дать мне
полчаса?
— Столько, сколько захотите. Спасибо.
Он взял журнал по искусству с полки и, усевшись в кресло, стал спокойно
перелистывать его. Клер, когда отрывала взгляд от стола, видела его резкий
профиль, твердую линию рта, и уютную покойность его большого тела,
заполнившего глубокое кресло. Он, казалось, был дома, и она ощутила перемену
в своих чувствах о мастерской — ощущение суверенности было на месте, она по-
прежнему была у себя, и создавала нечто из своих собственных идей, себя
саму, но теперь словно делила мастерскую с другим. Это, не захват, подумала
она, а занятие: ничего угрожающего или враждебного в том, как он его
осуществил. Она улыбнулась самой себе, потому что это было приятно, и
проработала в молчании почти час.
— Ну вот, — сказала она наконец. — О чем мне вам; рассказать?
Алекс отложил журнал и взял в руки блокнот.
— Эмма говорила мне о вашем первом походе в магазин, она сказала, что
владелица пыталась обращаться с ней как с юной дурочкой, а вы доставили ее
на место и она считает, что вы были превосходны. Можете рассказать об этом?
.
— Она сказала, что я была превосходна? Как давно она так думала...
Клер села на кушетку и поведала ему о закупках у Симоны.
— Но, пожалуйста, не используйте название магазина: незачем. Они все
одинаковы — продавцы, и даже владельцы, как Симона, не любят покупателей,
которые, как им кажется, не богаты, потому что боятся потратить много
времени из-за ничего. Я это понимаю, но все равно — отвратительно разделять
людей на имеющих деньги и нет.
— А разве некоторые ваши новые друзья так не делают?
— Бывает. Многие из них не задумываются о деньгах у людей, с которыми
встречаются в обществе, но некоторые мысленно располагают остальных по тому,
сколько у них в кошельке или насколько они известны. На вечеринках они
рассуждают о столах "А" и столах "Б", подразумевая те,
за которыми сидят знаменитости или щеголи и богачи, куда" и они сами
могут сесть и не общаться с теми, которые не произвели на них впечатления.
— Это вас злит?
— Злит, и так, что иногда мне хочется уйти от них и их столов
"А". Но меня это и печалит. Я вообще не люблю разделений, а когда
они еще основываются на деньгах, то это лишь свидетельствует о бедности
души. Меня это очень подавляет.
— А что еще вас подавляет? — спросил Алекс, почти бесцеремонно.
Клер взглянула на него удивленно:
— А почему вы думаете, что есть что-то еще?
— Я думаю, что вас что-то печалит. Это не имеет отношения к статье, так
что, конечно, вы совсем не должны об этом рассказывать.
Клер уставилась на него. Пробыв с Квентином несколько месяцев, она отвыкла
от людей, которые так чувствительны к ее состоянию.
— Да, лучше я не буду. У вас есть другие вопросы?
— Пара. — Он поглядел в блокнот у себя в руках. — Вы
говорили, что займетесь добровольной работой, как только устроится ваша
жизнь. Вы занимаетесь чем-то таким?
— Пока нет. — Она рассказала ему о занятиях по искусству и
дизайну, которые она собирается проводить в окрестных школах с начала года,
и о тех, кто уже записался на них. — Я никогда не учила, но — думаю,
мне понравится.
— Я преподавал несколько лет в Нью-Йорке. Мне это тоже очень нравилось,
но и сильно огорчало. У вас сначала возникает чувство, что вы можете очень
многое совершить, а потом — такое же мощное ощущение, что вы очень многого
как раз и не можете.
— По чему?
— Потому что есть силы, кроме вас. Лучшие ребятишки — это те, которым
родители читали, и с которыми говорили, как с умными людьми, делились с ними
мыслями и чувствами, и опытом тоже, водили на концерты, в театры, по
зоопаркам, и все такое. Такие дети гордятся собой, они думают, что могут
горы свернуть, и впитывают все, что вы им даете, как губка. Но те дети,
которых усаживали перед телевизором или бросали на равнодушных сиделок или
позволяли бродить по улицам, они просто поглядят на эти горы, пожмут плечами
и скажут, что их сдвинуть нельзя, потому что они чертовски велики. Некоторым
из них, если им повезет с учителями, удается избавиться от этого, но
большинство никогда не поверят, что они могут что-нибудь совершить, и
поэтому они не верят в то, что что-то из того, чему мы их учим, им поможет.
— Эмма оставалась с сиделками. Я работала.
— А по вечерам, когда вы приходили домой, спорю, что вы читали ей,
беседовали и водили гулять и все прочее. Вы же понимаете, это все, что нужно
— несколько часов в день. И я знаю, что не все могут себе это позволить.
Если бы в этой стране была хорошая система экономии времени, то тогда... —
Он рассмеялся. — Извините, я не собирался произносить речь. Я
преподавал пятнадцать лет назад, и меня все еще это тревожит.
— Мне это нравится, — сказала Клер, думая о Квентине, вся страсть
которого, казалось, ушла на приобретение и власть. — Мне нравится,
когда люди тревожатся о чем-то, что не касается" их самих и денег. Так
вы бросили учить потому, что разочаровались?
— Отчасти да. Но я хотел писать и дал себе год на то, чтобы продать
книгу издателю. Если бы мне это не удалось, то я вернулся бы к учительству.
— Это была та книга;, которая получила премию?
— Она самая. И я никогда уже не оглядывался.
— . А теперь вы не хотите вернуться преподавать?
— Нет, теперь я подумываю стать официантом или грузчиком. Я рассказывал
Ханне обо всем этом. Ханна такой же хороший слушатель, как и вы.
— Ханна учила сорок лет, — сказала Клер задумчиво. — Она
никогда не рассказывала нам, что тогда чувствовала, кроме того, что ей очень
нравилось помогать детям, когда они приходили к ней за советом. Интересно,
была ли она тоже разочарована.
— Возможно, недолго. Можно гадать, что она сменила школу или даже
город, чтобы подправить что-то, что ее расстраивало. Она очень внушительная
леди.
— Да, это так, но, думаю, и у нее бывают неприятности. Или, даже, это у
нас обеих неприятности, потому что плачу я. — Она рассказала Алексу о
Форресте Икситере, который, как Ханна, наконец, призналась, собирался
построить Центр Поэзии Икситера, отчасти на деньги Ханны. — И я
полагаю, есть еще женщины, как Ханна, пожилые, может, быть, одинокие,
которые горят желанием ему помочь. Она встретила его в круизе по Аляске, и,
уверена, сказала ему о том, что я выиграла лотерею, возможно, только это и
сделало его ее близким другом. Ханна обычно очень уравновешена, но сейчас я
волнуюсь из-за нее, потому что он ей на самом деле понравился. Она говорит
только, что они друзья, и я убеждена, что это так и есть, но он, кажется,
способен завести интрижку, чтобы ее очаровать.
Вы с ним не виделись? За все это время?
— Она встречается с ним вне дома, или он ждет ее снаружи в машине. Или
он не хочет с нами видеться, и ли Ханна этого не хочет.
— Сколько вы ей дали?
— Пятьдесят тысяч. По двадцать пять за два раза с промежутком в десять
дней. Она, конечно, называет это долгом. Но я сказала ей, что больше
одолжить не смогу, пока не увижусь с ним и не увижу документы, в которых
будет сказано, как он планирует распорядиться с нашими деньгами — проекты,
разрешение на строительство, хоть что-нибудь.
Он пристально поглядел на нее:
— Вы очень щедры.
— С Ханной — да. Я люблю ее и доверяю ей с того самого момента, как мы
встретились. Но я беспокоюсь. Один мой друг полагает, что ее обманывают, и,
конечно, это может оказаться правдой.
— Хотите, я попробую вам помочь? — У меня есть друзья в
Нью-Йорк
Тайме
, которые могут узнать, существует ли на самом деле проект
строительства Центра Поэзии Икситера, они даже могут проверить, как он
финансируется. И его лично они могут тоже проверить.
— Спасибо. Да; я хотела бы. Только вот... мне не хочется шпионить за
Ханной.
— Вы заплатили пятьдесят тысяч долларов за право выяснить, что
происходит — я не назвал бы это шпионством.
— Спасибо, — снова сказала Клер. — И спасибо, что выслушали
меня. Вам легко рассказывать.
Их беседа перешла на другие темы, и они говорили спокойно и просто, а за
окнами становилось все темнее и день мягко переплыл в вечер.
— Извините, — сказал наконец Алекс, когда Клер поглядела на часы и
испуганно вскрикнула. — Я и не думал, что так получится. Я ведь вам уже
говорил, да? Здесь так хорошо. Я ухожу, прямо сейчас.
— Да, думаю, вам придется, — Клер улыбнулась. — Иначе я не
закончу эту работу.
— Вас не побеспокоит, если я запишу кое-что из этого, перед тем, как
уйти? У меня с собой не было диктофона, а я люблю записывать некоторые вещи
сразу, пока они на слуху.
— Вы меня не обеспокоите, — сказала она, уже шагнув к рабочему
столу. — Почему бы вам не использовать мой компьютер? У него есть
Word
Perfect
, если вы с этим знакомы.
Он посмотрел на просторный стол, с компьютером и принтером, аккуратно
расположенными стопками писчей бумаги, альбомами, кофейными чашками, в
которых стояли ручки и ножницы, на горки фотографий и журналов по дизайну.
Стол был больше раза в четыре, чем тот, что у него в Нью-Йор
...Закладка в соц.сетях
