Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...зайна две цели. Первая — это донести информацию, коротко, быстро,
недвусмысленно и запоминаемо. Вторая — это произвести впечатление, заставить
человека поразиться, так, чтобы среди всего он заметил именно эту вещь или
чтобы дизайн оставил долговременное впечатление. Везде теперь такая
заполненность — на полках в магазинах, на витринах, в журнальных и газетных
рекламах, на афишах, даже на желтых страницах телефонных книг — что нелегко
сделать что-нибудь выдающееся, особенно если делать это традиционно. Поэтому
я решила попробовать нетрадиционно.
Ее голос изменился, подумал Алекс, мысленно отмечая это для своей статьи —
она увлечена и в своей стихии, а не застенчива и задумчива, как была вчера,
когда мы говорили о деньгах. Это — ее область и здесь она чувствует себя
уютно, здесь она не задумывается о самой себе.
Он сосредоточился на рисунках. Некоторые были в карандаше, другие — в
разноцветной туши, а немногие оказались акварелями. На каждом листе было
представлено два рисунка продукта в натуральную величину, виды спереди и
сзади, иногда вид сбоку. Клер почти не комментировала, пока Алекс медленно
переворачивал листы; еще один признак профессионализма, подумал он, она
предоставляет говорить за себя своей работе. И эта работа его впечатляла —
своей силой. Упаковка — флаконы, бутылочки — были янтарного оттенка, но их
разнообразие было необычайным: были здесь баночки, вылепленные в виде
женского торса, бутылочки, формой напоминающие турецкую кривую саблю с
ручкой, украшенной камнями, тюбики, испещренные золотыми и серебряными
лентами, баночки таких волноподобных форм, что казалось, они выплескивались
за границы листа, и другие, похожие на слезинки. Одна из самых интригующих,
подумал Алекс, была упаковка для того, что было обозначено как Глазной
Восстановительный, плоская вытянутая баночка янтарного цвета с шарнирной
крышкой, украшенной одиноким камушком.
— Они все очень разные и очень красивые, — сказал он, перевернув
последний лист. — А большинство косметических упаковок совсем не такие,
правда ведь?
— Нет, большинство из них выглядят так, словно их вынесли прямо из
лаборатории, так что именно этого чаще всего не хватает большинству
компаний. Но ведь неважно, сколько научных изысканий потребовалось провести
перед производством, в пользовании косметикой по-прежнему остается много
волшебства и какого-то ри-гуала — большинство людей пытаются убедить себя,
что то, что они покупают, совершит для них любые чудеса, которые они только
пожелают, а эта убежденность начинается тогда, когда они берут баночку,
бутылочку или тюбик с утра, и ощущают ее материал и форму, прежде чем
открыть. Вот с чего начинаются их фантазии. Я думаю, они хотят, чтобы с
этого начиналась и красота.
— Вы думаете — что это фантазии, когда люди пытаются убедить себя, что
нечто подействует должным образом?
— Большей частью так. — Клер бросила взгляд на свои
рисунки. — Вы собираетесь спросить, как я могу помогать приманивать
людей, чтобы они тратили деньги на то, во что я не верю?
— Я бы не выразил это так грубо.
— А как бы вы сказали?
— Я спросил бы вас: насколько важны, вы думаете, эти фантазии для
людей, и не поэтому ли вы вкладываете так много энергии и мастерства в ту
работу, что делаете.
— Ваш вопрос гораздо интересней, чем мой. — Клер взяла карандаш —
мне знаком этот инстинкт, подумал Алекс, нам обоим лучше размышляется с
карандашом в руках — и пролистнула свои чертежи. — Я думаю, что
фантазии — это основа нашего благополучия, — сказала она тихо. —
Вот почему я покупала лотерейные билеты: это была игра с самой собой,
фантазия, нечто вроде искорки в очень спокойной жизни. Я думаю, что лучший
дизайн всегда имеет какое-то отношение к фантазии. Но причина того, что я
вкладываю все, что имею в эти рисунки, в том, что я не думаю о продукте,
когда рисую контейнер для него. Я просто люблю дизайн. Я обнаружила это,
когда бросила свою работу. Я скучала по ней. Возникла пустота, и поначалу я
не знала, отчего так. Но как только я снова начала заниматься дизайном, то
поняла, что пустота была тем самым местом в душе, которое я перестала"
заполнять, создавая красоту.
Алекс кивнул, почти самому себе. Возникла пустота. Он тоже знал это. Он
ощущал ее каждый день, когда не писал, не мог писать книг, которые так любил
писать. Пустота. Нужда, которую не удовлетворит ничто иное.
— Что ж, вы создаете красоту, — сказал он наконец. — Я очень
рад, что вы смогли к этому вернуться.
Расслышав боль в его голосе, Клер быстро взглянула на него:
— Может быть, вы тоже вернетесь, — поспешно сказала она. Затем,
давая ему время, она отвернулась и возвратилась к своему стулу. — И еще
кое-что сегодня произошло. Мне позвонили, когда я была в
Эйгер Лэбс
— от
президента сети ресторанов; очевидно, Квентин показал ему копии одного-двух
моих предварительных набросков, и теперь он хочет, чтобы я занялась дизайном
рекламных брошюр и меню для его ресторанов. Он говорил о новом фарфоре и
стекле. Я никогда этим не занималась.
— Так вы согласились?
— Я сказала, что поговорю с ним, когда закончу эту работу. Мне это
нравится, но если я соберусь работать на другие компании, то придется думать
о помощи секретаря и дизайнеров, а это означает создать свою собственную
фирму. Я не уверена, что прямо сейчас способна на это.
— Вам хочется еще немного позабавляться. Она улыбнулась:
— Думаю, так. Мне нравится, когда я могу делать то, что хочу.
— И еще вы любите дизайн.
— Да, и если мне повезет, я смогу рассматривать и выбирать.
Алекс сел снова рядом и, вытащив маленький диктофон, нажал на кнопку
включения.
— Что вы чувствуете, когда работаете, теперь уже не для того, чтобы
себя обеспечивать?
— Я чувствую большую уверенность в себе, — сказала она тут
же. — Я думаю, самая большая проблема в работе на кого-то еще в том,
что нет времени за работой подумать, что ты делаешь, и как это делать лучше.
А когда люди начинают об этом размышлять, их обвиняют в мечтательности. Вы
счастливы: у вас таких проблем нет, вы работаете на себя и можете тратить
много времени на обдумывание.
— Да. Больше всего я смотрю, думаю, мечтаю, и только потом пишу. Но
отдача есть — если мысли приходят хорошие, то и писание удается. Вы еще не
рассказали мне, почему вы решили снова начать работать.
— Чтобы знать, к чему я принадлежу, — сказала Клер, неожиданно
угрюмо. — Иногда, когда я бродила по Нью-Йорку с подругами по
магазинам. Напротив. Дело было только в том, что когда я этим занималась, то
начинала чувствовать себя бездельницей, праздношатающейся, и мне становился
нужен якорь. Когда Эмма росла, она была моим якорем, даже больше, чем
работа. Но наши жизни так изменились... а где сейчас Эмма? Она сказала, что
будет с утра дома, и поговорит с вами.
— Ханна сказала, что она еще спит.
Клер поглядела через комнату, как будто надеялась заглянуть в комнату Эммы в
другом конце дома.
— В последнее время она так много спит. — пробормотала она.
Алекс ничего не сказал, выжидая. Через секунду она повернулась к нему.
— Ну вот, поэтому я и работаю. Ведь когда я сижу за чертежным столом
или за компьютером или даже прогуливаюсь ночью и раздумываю над проблемой
дизайна, у меня есть нечто, за что можно зацепиться, и место, где я знаю что
делать и как. Где я точно знаю, зачем я там, и как я себя там чувствую.
— Ну и как же?
— Прекрасно. Я делаю нечто, что умею и что люблю, и это — мое, а не чье-
то. Я занимаюсь собственным делом, и когда что-то получается, и я понимаю,
что получается хорошо, то лучшего ощущения в мире не найдешь. Должно быть, у
вас было нечто подобное с вашим писательством. Вот почему я не понимаю, как
вы могли бросить свои романы. Они давали вам так много возможностей строить
и создавать, творить... а журнальные статьи мне кажутся маленькими
комнатками, в которых особо ничего не построишь, тогда как роман — целый
мир.
— Да, это так, — пробормотал Алекс. Он сидел, расслабившись, в
этой светлой мастерской, говорил с женщиной, которая была так чутка, и чей
мозг работал точно так же, как и его, и он каким-то чудом ощущал себя дома.
Вам следует открыться людям; не только задавать свои журналистские вопросы,
но и делиться с ними своими чувствами, потому что именно так мы становимся
ближе друг к другу, и человечней, и любимей.
Наконец он тихо произнес:
— Я не принимал решения прекратить писать романы, Клер. Просто однажды
никаких романов внутри меня не было, и ничто не ожидало своей очереди быть
написанным. Я был пуст.
Клер подумала, что бы она стала делать, случись с ней такое. И поежилась:
— Это немного похоже на смерть. Он бросил взгляд на нее:
— Да. Немногие люди это понимают.
— Но они и вправду все исчезли?
— Вероятно, нет. Хотя так случается — писатели никогда не знают, когда
они внезапно опустошатся и иссякнут. — Он сделал паузу, все еще
находясь под впечатлением слов Ханны и Клер, и почувствовал, что теперь
говорит с большей легкостью, чем когда-либо раньше.
— Со мной слишком много чего случилось сразу, несколько лет назад. Я
говорил вам, что моя жена умерла — это было так внезапно, совершенно
неожиданно. Она была здорова и деловита — она работала дизайнером на фаБрикс
и как раз получила крупный заказ — и вдруг однажды утром она почувствовала
усталость, прилегла немного вздремнуть... и не проснулась.
Клер сдержала дыхание:
— Что это было?
— Инфаркт. Никаких предупреждений, ничего в историях болезни ее
родственников, никаких ключей. Она просто исчезла. И если было что-то, что
осушило меня для писательства, то именно это. Я отослал своего сына к сестре
и ее мужу, продал дом, уехал от всего, что давало мне смысл в жизни... все
это было очень плохо. Но что было хуже всего, так это внезапное ощущение,
что мне не на что больше рассчитывать. Я не мог представить себе, что снова
начну писать создавать истории, которые разворачиваются в упорядоченном
мире, когда я сам не верил в упорядоченный мир. Я не мог с этим примириться.
— Вы хотите сказать, что невозможно предугадать, что случится?
— Даже больше. Было время, когда я верил, что знаю, какой будет моя
жизнь, как она сложится, и много лет все шло точно так, как я и думал. Мои
рассказы публиковали в литературных журналах еще когда я учился в школе; я
выиграл стипендию в школе и в колледже; я получил премию Пен-клуба за свой
первый роман в двадцать восемь лет. Я женился на женщине, которую любил; у
нас был сын, были хорошие друзья, мы купили дом и собаку и подобрали пару
бродячих кошек, которые стали прекрасными домашними зверьками. И моя жена
делала карьеру дизайнера. Все было точно по моему плану, происходило по
некому расписанию, как будто кто-то где-то выполнял всю пьесу по моим
ремаркам, и спектакль все длился и длился, — Не находя себе места, он
вскочил и прошелся по мастерской, потом застыл у чертежного стола Клер,
рассеянно уставившись на ее рисунки. — А затем кто-то опустил занавес.
Вся прекрасно спланированная жизнь погибла и вместе с ней моя вера в свои
силы. Греки называли это
губрис
, вы знаете — гордыня. Отрицание богов: вы
воображаете, что сами выбираете жизнь себе и тем, кого вы любите. Я был
виновен в этом, я думал, что могу контролировать судьбу.
Он вернулся и сел снова в кресло, склонившись вперед, уперевшись в колени
локтями.
— Я чувствовал, что меня колотят со всех сторон невидимые силы, злые и
мстительные, и мне ничего не оставалось делать, как сдаться. Это было тогда,
когда я отослал Дэвида и продал дом.
— И никаких книг уже не было? Он кивнул:
— Писание книги — это движение веры и возвещение любви. Вы верите, что
можете изложить на бумаге все те идеи, которые так ясно и живо
представляются в голове, вы даете себе право творить с такой любовью,
которая неповторима ни в каком другом деле, вы верите, что кто-то опубликует
вашу работу, а кто-то прочтет, а библиотеки закупят ваши книги, так, что и
будущие поколения смогут их открыть. Вы верите, что способны написать такую
историю, которая найдет отклик в умах современных и будущих ваших читателей,
что вы сможете отыскать универсальную тему и представить ее так, что дадите
людям надежду и большее понимание или редкое удовольствие ускользнуть из
мрака окружающего их мира. Или даже подняться над ним. Другими словами, вы
верите в будущее и в вашу способность найти себе в нем место, на своих
собственных условиях. Так вот, я прекратил в это верить.. . Диктофон
щелкнул. Алекс уставился на него:
— Черт, снова то же самое. — Он покачал головой. — Такого не
должно быть, вы понимаете: у меня есть сроки, а на этой кассете гораздо
больше меня, чем вас.
— АО чем вы бы хотели поговорить еще? — спросила Клер мягко. Она
переживала за него, она мучилась за его печаль, и пустоту и за всю его
утраченную любовь и потерянные привязанности к его жене, сыну,
книгам. — Как вы думаете, мы управимся за час? У меня после и вправду
будет много работы.
Алекс вставил еще одну кассету в диктофон и положил в карман записанную.
— Часа вполне хватит. Давайте начнем с этого дома и различных стилей
вашей жизни. И мне хотелось бы услышать еще немного о вашей работе. А потом,
если Эмма уже проснулась, я хотел бы поговорить с ней.
Клер, налила в обе чашки кофе и откинулась в кресле. В комнате было тихо,
приглушенно. Взглянув за окно, она увидела, как крупные хлопья снега несутся
сквозь побелевшие веткХ трущиеся о стекло. Мастерская стала казаться еще
более светлой уютной гаванью, и Клер слушала шум голосов ее и Алекса, как
будто была сторонним наблюдателем, стоявшим где-то у двери: звук их смеха,
тихое позвякиванье чашек. В этом теплом месте она чувствовала себя
необычайно комфортно, не надо было ничего подтверждать и проходить какие-то
испытания. С ним было легко разговаривать, он мягок, но не лукав в своих
вопросах, и быстро все понимает, когда она подыскивает нужное слово. Она
осознала, что ей хорошо и приятно вот так сидеть, а когда, ей пришла мысль о
работе, то она позволила эту мысль смыть потоком их беседы.
Телефонный звонок все испортил. Они оба слегка вздрогнули. Когда Клер
подняла трубку, Алекс остановил запись.
— Да, — сказала она, и Алекс расслышал неожиданное напряжение в ее
голосе. — Я думала, что нужно к восьми, — сказала она,
помолчав. — Хорошо, ладно, я буду готова к семи. — Красной ручкой
она выписывала кружки на клочке бумаги под рукой, круг за кругом. — Мы
пойдем к Роз и Хейлу?... Нет, я не знала, но это отлично, мне у них
нравится. Ты прав: туда ехать по крайней мере час. — Она соединила
круги еще меньшими, образовывая цепочку, которая извивалась по всей
странице. Она слушала, и на ее губах появилась улыбка:
— Да, конечно. Я буду. До семи! Она повесила трубку:
— Извините. На чем мы остановились?
Алекс ощутил странное чувство потери. Ни в одной из их бесед в ее голосе не
появлялась такая чувственная нотка, и не бывало такой внутренней улыбки, все
это — лишь для ее телефонного собеседника. Они ее изменяли, она становилась
для него менее исключительной, и даже — менее интересной. Он меланхолически
ощутил, что что-то уходит.
— Мы говорили об этом доме, — сказала Клер. — Но, вы
понимаете, мне, собственно, кажется, что мы все уже обговорили. — Она
поглядела на часы. — Пойду посмотрю, не проснулась ли Эмма.
Она вышла из комнаты, и Алекс не попытался ее остановить. Она была права:
они все уже обговорили.
— Ты была занята — сказал Квентин. Его фары высветили низкую изгородь,
которую он и искал, и автомобиль повернул на неразмеченную, грязную дорогу,
которая вела к ферме Роз и Хейла Йегеров. Перед ними на свежем снегу
виднелись следы шин.
— Да, — ответила Клер, потому что она отказывала ему во встрече
дважды за последние четыре дня. Она думала о нем и скучала, но была так
занята все время, что ей хватало и одной мысли, что она увидит его в
пятницу. — А у тебя хорошо прошла неделя? — поинтересовалась она.
— Ничего особенного. Одна забавная история: мы получили почту для Эммы.
— Почту? Не поняла. От кого?
— От женщин, которые видели ее в рекламе.
— Какой рекламе?
— Первого выпуска. Ты же знаешь, что мы уже начали их публиковать.
— Нет. Нет, понятия не имела. А Эмма знает?
— Я полагал, что Билл или Хейл ей скажут. Это была предреклама, там
говорилось, что
Эйгер Лэбс
в марте выпустит нечто особенное, некий ПК-20,
революция, останавливающая время... и тому подобное. Ты понимаешь, как все
это делается. Мы и раньше делали нечто подобное, но только с картинкой банки
и написанным от руки именем или формулой и кучей пустого места. А на этот
раз мы решили использовать Эмму с прототипом одного из твоих дизайнов. Я
думал, что ты знала:
— А где эта реклама появилась? — холодно спросила Клер. Она была в
ярости. Она была уверена, что Эмма сказала бы ей про эту рекламу, если бы
сама знала, так что похоже, что никто не счел достаточно важным держать их в
курсе выполнения программы, символом которой была Эмма, а дизайнером — Клер.
— Успокойся, — сказал Квентин рассеянно, ища выезд на
дорожку. — Ты воспринимаешь это как какое-то личное оскорбление. Кто-то
чуть ошибся, вот и все. Если бы ты знала побольше о том, как функционирует
компания, ты бы не была так удивлена.
— Где она появилась? — повторила она.
— В декабрьском выпуске
Вог
и
Эль
и еще в паре других. Они еще пока
не в продаже, но подписчикам уже поступили. И мы получили почту для
Эммы. — Снежинки заплясали на фарах, когда они — высветили белые
воротца и белую с золотым вывеску, возвещавшую: "Ферма
Ясная Долина
,
и Квентин свернул на дорожку, следуя за отпечатками шин впереди. — Хейл
может рассказать тебе больше, чем я. Только не напирай на то, что ты не
знала о рекламе.
Клер захотела возразить, что она сама знает, как вести себя у кого-то в
гостях, но опомнилась — когда она злилась, ей было лучше молчать. Следы шин
перед ними, свернули и исчезли за сараем, но Квентин поставил машину на
площадке, предназначенной для экипажей гостей, за передней дорожкой. Перед
ними был дом с черно-белыми ставнями, изящными своей симметричностью, с ярко
сияющим фонарем на крыльце и со светом в каждом окне. Крыльцо украшали
тыквы, початки маиса и стальная чистка для обуви в виде таксы, а когда Хейл
открыл дверь, первое, что заметила Клер — был уютный огонь в камине
прихожей. А затем она увидела Джину.
— Почти как член семьи, — сказал Хейл, когда Джина и Клер
обнялись. — Она здесь все время, по крайней мере, так кажется, так же
помешана на уходе за лошадьми, как и Роз. Клер, позволь я возьму твою шубу.
Знаю, что у Квентина ее нет и никогда не было. Единственный человек из тех,
кого я знаю, которому никогда, не бывает холодно. Там кое-кто в гостиной
хотел бы тебя повидать. Там еще ждет много выпивки, как всегда.
Роз обняла Клер:
— Я рада видеть тебя: такие непредвиденные вечеринки, по-моему, самые
лучшие. А я тебя еще не благодарила за Джину? Она отличный специалист по
лошадям. Просто отличный, и точка. Я сделала столько всего из того, что
планировала годами и никак не могла подступиться. Приходи как-нибудь днем и
посмотришь, что мы тут делаем. И покатаешься на лошадях, чего ты так и не
сделала.
Она говорила немного возбужденно, и Клер подумала, отчего она так
нервничает?
— Девочки, вы идете? — спросил Хейл, закрывая дверцу гардероба и
разворачиваясь по направлению к гостиной.
— Секундочку, — сказала Роз. — Я хочу кое-что сказать Клер. .
— Сплошные секреты, — сказал он с шутливым вздохом. — Все
время что-то случается, а я не знаю и половины из этЪго. Я приезжаю из Нью-
Йорка на день или на два и едва ощущаю, что это мой дом.
Роз и Джина посмотрели на него.
— Ну да, да, я знаю, такого никогда и не было, — сказал он,
рассмеявшись. — Роз купила его на свои деньги и управляет им на свои
деньги. Мне не позволительно о таком забывать. Клер, принести тебе что-
нибудь выпить?
Она покачала головой:
— Чуть позже. И я хочу поговорить с тобой насчет посланий для Эммы,
пришедших в
Эйгер Лэбс
.
— Для Эммы? — спросила Джина. — Как могло та-, кое случиться?
— У меня даже несколько в портфеле, могу тебе показать, — сказал
Хейл Клер. — Они немного скучноваты, эти дамы, но, по крайней мере, мы
теперь знаем, что Эмма производит впечатление. А ты же знаешь, этого-то мы и
хотим, это нам и нужно. Эмма замечательна, я думаю, мы скоро предложим ей
контракт и очень неплохой. Хороший контракт. Для хорошей фотомодели и
хорошей девушки. Ты скажешь, когда будешь готова и я передам тебе все эти
письма.
Клер проследила, как он удалился в гостиную.
— Почему все вокруг так нервничают? — спросила она.
— Пойдем-ка вот сюда, — сказала Джина и провела ее вниз в
маленькую каморку с пятнистым леопардовым ковром и резной зеленой, обитой
бархатом кушеткой. В мраморном камине горел огонь, и тяжелые, с бахромой
шторы были задернуты. Джина подбросила дров в огонь, немного пошуровала там,
а затем сказала:
— Давай сядем. Ты уверена, что не хочешь выпить? — А может
потребоваться? — спросила Клер. — Что случилось?
— Ну, я просто хочу, чтобы ты знала обо мне и Хей-ле, — Оказала
Роз. — Если тебе охота узнать, почему он так взволнован, так это из-за
того, что его последняя подружка позвонила этим утром из Нью-Йорка и
потребовала объяснить, почему я отказываюсь давать Хейлу развод, чтобы он
мог жениться на ней. Я сказал ей, что никаких проблем нет, если она хочет
выйти за Хейла, она может уже начинать подготовку.
— Ты разводишься, — сказала Клер. — Я очень тупая или что? Я
не замечала, что к этому идет.
— Ты не тупая, Клер, ты видишь гораздо больше всех остальных. Но никто
нЪ замечал, что к этому все идет. Я думала, что, вероятно, такое когда-
нибудь случится, но ручаться за это не могла, да и Хейл ничего не
гарантировал. Но он и не будет. Он говорит всем своим женщинам, что я с ним
не разведусь — это его мера предосторожности.
— Но что-то случилось? — спросила Клер. — Почему ты решилась
именно теперь?
— Когда уже смогла. Я собираюсь сказать ему сегодня, когда...
— Он не знает?
— Ну, возможно он и способен различать то, что написано на стене, но
если ты имеешь в виду — не говорила ли я ему, то — нет. Но скажу, сегодня,
когда вы разъедетесь по домам в свои мирные постельки.
— И что ты будешь делать потом?
— Останусь здесь, в моем самом любимом доме. Этот дом мой, ты знаешь, и
Хейл всегда на это обижается. Сначала он обижался на то, что я провожу здесь
все время: он хотел чтобы я была в городе вместе с ним. Но затем он начал
свои похождения — а это было лет десять назад, когда оба наших ребенка уже
уехали — и тогда ему стало наплевать, где я. Но ему не нравилось, что я
вкладываю в ферму деньги: он всегда думал о них, как о наших, хотя я и держу
их на своем счете. Может быть, он ожидал, что я ему их все завещаю. Но это
не значит, что он считал, будто я не переживу его. Или что он вообще об этом
задумывался.
— Звучит весьма неприятно, — заметила Клер.
— Ну, если так, то значит, я преувеличиваю. Мы действительно жили
неплохо. У нас даже не было ссор в последнее время — я не помню, когда они
вообще были. Мы даже не поссорились, когда сегодня утром позвонила эта
тупица. Может быть, в этом одна из проблем. Никто из нас не тре
...Закладка в соц.сетях
