Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...сно, что я
здесь, что я совершила этот скачок... от того, чем я была до того, чем стала
теперь.
— А то, чем вы стали теперь, отличается от того, чем вы были?
Она задумчиво посмотрела на него:
— Не знаю. Надеюсь, нет. Но думаю я теперь по-иному, и Эмма тоже — это
заметно по тому, как мы обсуждаем то, что будем делать и что хотим... Не
знаю. Мне надо об этом подумать.
— Ну, к этому мы еще вернемся, — сказал Алекс, хотя это и было то,
что его больше всего интересовало для статьи, единственная причина, по
которой он согласился писать ее, без того казавшуюся весьма поверхностной по
своей теме. — А какие перемены произошли за то время, что вы купили
дом?
— Ну, эта комната, например. Остальная часть дома была прекрасна, но
мастерской здесь не было, и я решила устроить себе такое место, о котором
всегда мечтала. Невероятно, что я и вправду смогла сделать все, как только
захотела: едва решив, я позвонила подрядчику — и готово. Я даже не
задумывалась о том, смогу ли себе такое позволить, и не стоит ли отказаться
от хотя бы одной из идей, потому что они были слишком дороги — я просто
сделала это. Но это не имеет отношения к тому контролю — построить жизнь
вокруг самых важных вещей, этр имеет отношение только к трате денег. В чем я
стала весьма хороша.
— Вам приходилось учиться их тратить?
— Да, но это происходило изумительно легко.
— Просто тратя?
— Большей частью. Но существует целое искусство тратить деньги, получая
самое лучшее, и я не уверена, что сама могу с этим справиться. Мне
потребовалась помощь экспертов, нескольких женщин, с которыми я
познакомилась, которые указали мне такие пути трат, о которых я даже не
подозревала.
— Я надеюсь, что это весело. Она улыбнулась:
— Очень весело. Чаще всего это выглядит как игра.
Каждый раз, когда вы тратите деньги, вы выигрываете. И вы всегда выигрываете
— это сильное чувство. Раньше я как будто не замечала все то, что
прочитывала о путешествиях, концертах или театрах и совсем по-другому
взирала на витрины магазинов, особенно под Рождество, когда все становилось
так дорого, все сходили с ума от мысли, что если ты не покупаешь без устали,
то, значит, ты недостойный человек, или плохой родитель или ненормальный и
все такое. Во всяком случае, я справлялась, потому что для меня все было
недостижимо, просто не имело отношения к моей жизни, всех этих вещей словно
и не существовало. Но вдруг они все появились, и все ждут меня.
— Совсем настоящие и под рукой.
— Да. Почти так я и подумала в первый раз: так близко, что можно
коснуться. Это было странно: я не могла остановиться.
— Как будто загипнотизированная. Клер глянула на него:
— Это и есть гипноз. Как наркотики, полагаю.
— Вы полагаете. Но не знаете?
— Нет. Никогда их не пробовала.
— Вы были настолько не любопытны?
— Нет, чуть-чуть я об этом думала, но не знала, как это на мне
отразится, и беспокоилась за Эмму. Я была всем, что у нее было, и я не
хотела рисковать стать кем-то не на все время для нее. Мне казалось, что
если я никогда не буду ими пользоваться, то у меня будет право требовать
того же и от нее. Но все мои друзья пробовали, и когда рассказывали о своих
ощущениях, мне казалось, что похоже на то, когда у вас есть деньги. Теряется
перспектива, теряется ясность в определении вещей, которые не имеют четких
границ, таких, как цена. Все вокруг изменяется, становится больше, ярче и
желаннее, чем раньше. Как будто у всего, что вы видите, появляются руки,
пальцы, и все это манит, соблазняет, и нет никаких явных причин
отказываться. Не знаю, насколько все это понятно... Вы сказали:
под рукой
,
как будто понимаете. С вами происходило нечто подобное?
— Ничего — так же, как у вас. Просто было время, когда я писал и
получал за это много денег и тратил их легко и счастливо, но все это в
прошлом.
— Вы писали для журналов?
— Нет, на этом много денег не заработаешь.
Слишком много людей охотно работают за гроши, только бы их опубликовали,
поэтому цены ничтожно маленькие для всех. Я получал больше многих, но все
равно это было не то, что может вас впечатлить. А когда-то я писал романы.;
— О, — сказала вдруг Клер. — А. Н. Джаррелл. Это вы? Так вот
вы кто? Я могла бы догадаться. Я ведь читала ваши книги — они прекрасны.
Никто больше не пишет так хорошо про семейные проблемы, и про то, как мы
используем свое прошлое, как мы учимся... Так вот вы кто?
Он кивнул: — Но я только хочу сказать...
— А я гадала, почему не видно вашей новой книги — уже... сколько же
лет?
— Пять. Но я только хочу сказать, что у меня никогда не было вашего
опыта обращения с деньгами — и также у большинства, об этом-то мы и говорим
— потому что почти никому не удавалось выиграть сумму, даже близкую к той,
которую выиграли вы.
— Но я не получаю ее сразу, — сказала Клер, защищаясь.
— Даже если бы и всю сразу — ничего ужасного в этом нет. Я вас не
упрекал. Вы всегда так отзываетесь? Выгибаете спину, когда кто-то заговорит
о том, сколько вы выиграли?
— Конечно, нет. Ну, не знаю. Надеюсь, нет. Я этого не стыжусь.
— Нет? Это честно?
— Я этого не стыжусь, — сказала Клер горячо. Но затем она
вспомнила, как мучилась, думая, что она вовсе не заработала эти шестьдесят
миллионов долларов, что она даже не унаследовала их — она просто купила
билет.
— Я не знаю, — повторила она тихо. — А вы бы на моем месте
стыдились?
— Ничуть.
— Почему?
— Потому что нам всегда следует быть благодарными удаче — удачи не так
уж много в этом мире, а многие из нас время от времени ее заслуживают. Вы
получили больше остальных, но почему нет? Вы хороший человек, почему вам не
должно повезти? Кроме того, вы не стянули свой выигрыш у кого-то из-под
носа, вы не выманивали у стариков их сбережения, и не грабили пенсионный
фонд рабочих, не разоряли маленькие компании, и не увольняли невинных
служащих, воруя из их пособия, вы играли по правилам и выиграли. Так чего
вам стыдиться? Клер засмеялась:
— Нечего. Благодарю вас. Я это запомню. А почему вы не писали книг пять
лет?
— Не знаю. Я просто прекратил это. Не было ни желания, ни мотивации для
писания, к тому же, куча сил уходит на проталкивание книги.
— Но что-то, должно быть, случилось.
Алекс наклонился вперед и наполнил их чашки кофе из термоса:
— Вы как раз говорили о потере контроля. Это случается с нами со всеми.
У него умерла жена. Он-потерял семью и дом. Пять лет назад? Наверное.
— Но вы говорили о контроле над событиями — так, чтобы суметь
организовать свою жизнь, — сказал Алекс прежде, чем она успела бы
заинтересоваться его прошлым. — А что не подчиняется вашему контролю?
— О, много чего. Слишком много, мне кажется. По крайней мере, так
иногда кажется. — Она протянула руку и отломила маленькую кисточку
винограда, подержала ее в руке. Упругие шарики были холодные и гладкие,
пышущие зрелостью, сочные и прекрасные. Она никогда не покупала меньше, чем
теперь. Но она не могла контролировать то, что происходит с Эммой, и она уже
начинала волноваться, как бы удержать под контролем происходящее между ней и
Квентином. И все это не касалось Алекса Джаррелла. Но молчание затягивалось,
и она принялась придумывать способ сменить тему.
— Я надеялся, что Эмма будет сегодня, — сказала он, и Клер бросила на него быстрый взгляд.
— А вы вчера много с ней говорили, перед тем, как она привела вас в
дом?
— Да нет, чуть-чуть.
Клер подождала, не скажет ли он, что Эмма плакала. Это было так заметно:
дорожки от слез на щеках, красные глаза, дрожь в голосе. Но Алекс ничего не
сказал, предоставляя Клер умалчивать обо всем, о чем она не желает говорить.
— Вы очень хороший человек, — сказала она спокойно. — Эммы
сейчас нет, думаю, она отправилась по магазинам. Она должна вернуться к
шести.
— Что ж, тогда я позвоню ей, если можно: я хотел бы с ней поговорить.
Конечно, это ему нужно, подумала Клер. Потому что это не просто приятная
беседа, а интервью. У него есть цель. Почему-то ей стало неприятно. На какое-
то время она позабыла, что он собирает сведения о них: ей показалось, что
она ему понравилась, и он ее понимает. Но все, что он говорит, не имеет
отношения к его чувствам. Ему нужно написать статью, и его стиль сбора
информации, видимо, такой — небрежный, в форме беседы, в отличие от других
репортеров, которые тогда, в мае, выпаливали свои вопросы для статьи о ней.
Алекс Джаррелл, романист, журналист, репортер, просто должен быть таким
сердечным и вдумчивым, как просто хороший человек, и со всеми: это его
работа.
Она встала:
— Думаю, мы разобрались со всем, что вам было нужно.
— Не совсем. — Тут щелкнул его диктофон. — Одна сторона
кассеты; это только начало. — Он встал тоже. — Я сделал что-то,
отчего вам стало неловко?
— Нет, вы все делали хорошо. Я просто забыла, что это интервью.
— Я тоже. Правда, я ужасно боюсь, что когда вернусь к себе, и прокручу
кассету, то услышу, что я слишком много рассуждаю о себе.
Клер улыбнулась. Он на самом деле милый человек:
— А какие у вас еще вопросы?
— Самые основные: об этом доме и всем остальном, что вы сделали для
того, чтобы жить иначе, чем вы жили до лотереи. Я не имею в виду покупку
машин или шуб, хотя это тоже подходит, я имею в виду — иной стиль жизни.
Вроде тех экспертов, которых вы упоминали, женщин, которые помогали вам
овладевать искусством хождения за покупками; я уверен, что когда у вас не
было денег, вы их не знали, или, по крайней мере, особенно с ними не
общались. Организация вашей жизни, вы ведь так говорили. И потом я хотел бы
поговорить о вашем возвращении к работе. Что это для вас теперь, когда
зарплата вам не нужна, и изменилась ли ваша работа с обладанием деньгами,
стала ли свободней, может быть, или более рисковой, или, может быть — ни
тем, ни другим. И я хотел бы узнать, какие у вас проблемы с контролем, но
если вы не настроены говорить об этом, мы не будем. И я думаю, что то, что я
на самом деле хочу — это вернуться к вопросу, который я задал раньше: тот ли
вы человек, что были прежде? Я хотел бы знать, кого вы теперь видите, глядя
в зеркало. Клер долго смотрела на него.
— Того, кто теперь, глядя в зеркало, чувствует себя уверенно. —
Она взглянула на диктофон. — Он выключен.
— Я не забуду того, что вы только что сказали, но я хотел бы поговорить
и о всех остальных своих вопросах со включенным диктофоном. Завтра это
возможно?
— Да.
— Утром? Я хотел бы разглядеть дом при дневном свете. В десять, если
вам это подойдет.
— Да, — повторила она.
Они спустились вместе, и Клер открыла входную дверь. Алекс надел свою
кожаную куртку; она была потертой и поблекшей, с замшевыми заплатками на
локтях. — Спасибо за нашу беседу, — сказал он. — Мне было
очень приятно.
— Мне тоже. — Их руки ненадолго встретились, а затем Клер
проследила, как он большими шагами пошел к машине.
— Ну, о чем бы вы там ни говорили, ему это понравилось, — сказала
Ханна, подходя сзади. — Он не был так весел вчера.
— Весел? — Клер закрыла дверь. — Я не заметила.
— Ладно, а что ты о нем думаешь?
— Я думаю, что он самый интересный мужчина, которого я встречала.
— Боже. Самый интересный? Это очень волнующе.
— Нет, Ханна, он просто интересный человек и все.
Интересный
совсем
не означает — роман.
— Означает, и гораздо чаще, чем ты думаешь. Он определенно произвел на
тебя впечатление. А интервью как прошло?
— Весьма необычно. Мы, кажется, много времени просто проболтали, ни на
чем надолго не концентрируя внимания. Думаю, завтра будет по-другому.
— Завтра? Еще раз?
— Я не думаю, что его вопросы вообще могут прекратиться. Просто
надеюсь, что у него определенные сроки.
Ханна хихикнула и направилась на кухню:
— Форрест привез свежую форель, которую он выловил в Монтане. Эмма
придет?
— Она сказала, что вернется в шесть.
— Тогда она отведает форели и печеного картофеля, — Ханна чистила
маленькие красные картофелины и промурлыкала несколько тактов, потом
прочистила горло и спела еще чуть-чуть. — Клер, — сказала она
наконец. — У меня к тебе есть просьба. Не могла бы ты мне одолжить
денег?
— Одолжить? Я дам тебе сколько ты хочешь и так, ты же знаешь.
— Ты думаешь, я не смогу их вернуть. Но я смогу и верну. С процентами.
Мне будет приятней, если я возьму именно в долг.
Клер чуть нахмурилась:
— А сколько тебе нужно? Ханна вздохнула:
— Двадцать пять тысяч долларов. Клер уставилась на нее:
— Ханна, а что... — Она прервалась. У нее нет права выяснять у Ханны,
на что ей деньги. Она никогда не говорила о долгах, но, вероятно, просто
стыдилась, а теперь больше не может выдержать этого. Но как она собирается
возвращать их? Похоже на то, что она помогает кому-то другому. Одному из
друзей, с которыми она познакомилась во время путешествий по городу, в
бакалейной лавке, на фермерском рынке, в рыбном, в аптеке. Она всегда
рассказывала о знакомствах — такое ощущение, намеренно сообщая о своих
встречах.
— Конечно, — сказала Клер. — Я сегодня же выпишу тебе чек.
— О, ты чудная, — Ханна пересекла кухню, чтобы обнять Клер, и
только когда она двинулась, Клер осознала, насколько она напряженно стояла у
стойки, ожидая, затаив дыхание. Она продолжила скрести картофель, а когда
разрезала его на половинки, открылась дверь из гаража.
— Привет, — запыхавшись, сказала Эмма. Она водрузила одежную сумку
от Симоны на кухонный стол.
— Я нашла шубу. Не самую лучшую, но все же неплохую, и, так как
становилось уже поздно, я ее купила.
— А почему бы нам не съездить в Нью-Йорк и подыскать именно то, что ты
хочешь? — спросила Клер. — Нам, кажется, было очень неплохо ходить
по магазинам вместе.
Эмма опустила глаза:
— Знаю. Но у меня просто нет столько времени. — Ты что,
замерзла? — спросила Ханна. — Как будто дрожишь.
— Со мной все в порядке, почему вы все время спрашиваете, как я? —
спросила Эмма сердито. — И кстати, он здесь был? Парень от журнала?
Алекс?
— Да, — сказала Клер. — Он сказал, что хочет...
— Я думала, вы пригласите его остаться на ужин.
— Нет, с какой стати? Эмма, он журналист, который пишет статью и берет
у меня интервью. Вот и все. Он сказал, что хочет и с тобой побеседовать. Он
весьма сожалел, что тебя не было.
— О, ладно, это неважно. Мне ему нечего рассказывать. Но он ведь тебе
понравился?
— Да, очень. Он из тех, кто нравится. Интересный человек. Он будет
здесь завтра в десять, ты сможешь с ним поговорить?
— Он снова придет? Он придет к завтраку?
— Эмма, что у тебя за страсть — кормить людей? — спросила Ханна.
Эмма покраснела:
— Это ведь способ с ними познакомиться. Мама всегда говорит, что сесть
за стол — это наилучший способ по-настоящему поболтать с кем-то.
— Он профессиональный интервьюер, — сказала Клер, — и он
делает свое дело прекрасно и без еды. Так ты поговоришь с ним завтра?
— Полагаю, да, если он так хочет. Мне нужно идти: я еду на ужин.
— Ты не говорила о своем сегодняшнем свидании, — заметила Клер.
— Ну да. То есть — не говорила, у меня встреча с подругой. Мы просто
пойдем поужинаем в Уэстпорте, а потом я вернусь. Рано.
— А у нас свежая форель, — сказала Ханна. — Только утром
поймали.
— Ну, ты можепгь ее заморозить. Я поем после.
— Тогда она не будет свежей. Эмма пожала плечами:
— Ладно, пока.
Она развернулась и возвратилась в гараж. Я с ними даже не поговорила
нормально, подумала она. Надо было сесть и поболтать хоть немного, я вела
себя как-то недружелюбно. Она забралась в машину и выехала из гаража. Я все
время простояла в дверях, готовая убежать. Она двинулась по узкой улице, и
фары освещали маленькие кучки опавших листьев, встревоженных машиной. Не то,
чтобы она считала свой дом тюрьмой, просто казалось, что все за последние
дни как-то сжалось, и ей всегда хотелось двигаться, уйти из него, что бы она
ни делала. Но только с Бриксом. Она даже представить себе не могла — что она
захочет уйти от Брикса.
Она оставила машину перед ресторанчиком с белыми занавесками и клетчатыми
красно-белыми скатертями и там увидела Джину, поджидавшую ее в закутке.
— Ты выглядишь прекрасно, как всегда, и я рада тебя видеть, сказала
Джина, целуя ее. Она тронула Эмму за щеку:
— Ты слишком горячая, не простудилась ли?
— Нет! Ох, извини. Просто ты спрашиваешь, как Ханна. Меня все время
допрашивают, как я себя чувствую.
— Ну, и как ты себя чувствуешь?
— Отлично. Я не знаю, почему у всех возникает охота спрашивать. Я —
отлично.
Джина оглядела ее повнимательней.
— Солнышко, а что ты такое принимала совсем недавно?
Эмма на секунду ужаснулась:
— Что? Принимала? О чем ты?
— Ты прекрасно понимаешь — что ты пробовала? Травку? Кокаин? Вероятно,
кокаин. И много?
Эмма утавилась на нее, оцепенев. Если Джина это заметила, то и любой может.
Например, мать. Ее мать так гордилась тем, что она ни разу не связывалась с
наркотиками в школе. Ей нравилось, что мать этим гордится.
— А что со мной не так? — прошептала она Джине. — Я как-то
необычно выгляжу?
— Ты заведена, как пружина, вот как ты выглядишь, и ты не
сконцентрирована — погляди на себя, ты смотришь не на меня, а куда-то мимо,
и, держу пари, ты раздумываешь еще о десятке разных вещей кроме того, что я
тебе говорю. Ты в последнее время постоянно на взводе, а я знаю, что это
такое, сама через все это прошла. Так ты много принимаешь?
У Эммы поникла голова. — Не очень много. Только когда я... Понемногу,
время от времени.
— Когда ты с Бриксом. Верно? И когда еще? Давай, говори, Эмма, ты ведь с ним не часто видишься.
— Только по чуть-чуть иногда. Он дал мне немного от нервов. И это
помогает, когда я голодна. Ты понимаешь, иногда, когда я волнуюсь из-за
Брикса или еще из-за чего-нибудь, мне ужасно хочется есть, или когда я
часами работаю, а потом работа вдруг прекращается, я просто с голоду
помираю, но не могу объедаться, а то наберу вес, понимаешь. А Брикс сказал
мне, что если я потолстею, то больше им не буду нужна — они меня бросят и
найдут другую модель. А если я принимаю кокаин — чуть-чуть, много не нужно —
то больше не хочу есть, и чувствую себя отлично. — Она подняла
глаза. — А мама знает?
— Не знаю. Думаю, что нет. И я ей не расскажу, если ты меня об этом
просишь.
Дыхание вырвалось из горла Эммы каким-то полувздохом:
— Не говори ей. Пожалуйста.
— Я хотела бы, чтобы ты сама ей сказала, Эмма. Я хотела бы, чтобы ты
поговорила с ней обо всем, что тебя тревожит.
Эмма потрясла головой:
— А я и не знала, что ты тоже пробовала, — сказала она через
некоторое время.
— Кокаин и много чего другого. Я проэксперимен-тировала со значительным
количеством всяких веществ, когда была в твоем возрасте, и постарше. Это
было чем-то самим собой разумеющимся: все пробовали, и я не хотела отстать.
И должна сказать, что многие наркотики давали потрясающе приятные ощущения,
по крайней мере, некоторые. Но ненадолго. Это тупик, Эмма, вот почему я
бросила. Наркотики не делают жизнь легче или лучше надолго, все, что они
делают — это заставляют тебя хотеть их еще. На твоем месте я бы прекратила
этим заниматься.
— Да, но ведь ты принимала их несколько лет, а теперь в порядке.
Джина вздохнула. Она взглянула на подошедшего официанта:
— Два стакана кьянти, две порции спагетти, два домашних салата с маслом
и уксусом. Пойдет? — спросила она у Эммы.
— Отлично. Я на самом деле не очень голодна.
— Да уж. Спорю, что ты теперь никогда не будешь голодна.
Эмма пожала плечами.
— И ты не берешь уроки верховой езды, хотя твоя мать очень хотела
этого.
— Это она тебе так сказала?
— Нет, Роз. Подруга твоей матери, дама, у которой есть лдшади. Я была у
нее много раз, ездила и помогала. Это роскошное место, Эмма, маленький
кусочек рая, и Роз — очень своеобразная женщина. Тебе понравится, если ты
попробуешь.
— У меня нет времени. Может быть, я попробую позже, когда времени будет
больше.
Некоторое время они молчали.
— Ну, а что насчет моего другого доброго совета? Ты можешь сказать
своему любовнику, что решила больше не принимать кокаин?
— Ему нравится нюхать кокаин вместе со мной. Ему вообще нравится делать
что-то вместе.
— Конечно, — Джина подняла стакан вина, который поставил перед ней
официант и отпила. — Ладно, так зачем мы здесь? Ты хотела о чем-то
поговорить. Если не о Бриксе, то о чем?
— Это и Брикса тоже касается. Джина, я знаю, ты не считаешь его
совершенством, но я о нем беспокоюсь, и не знаю, что делать, и не знаю, к
кому еще, кроме тебя, пойти. — Она наклонилась, и понизила
голос. — Я видела две записки в столе Брикса о людях, на которых
испытывали глазной крем ПК-20, и в этих записках говорится... о
нежелательных реакциях... что-то о четырех процентах...
Джина опустила вилку:
— Каких реакциях?
— Что-то на латыни, я не поняла, и конъюнктивит: что это, я знаю, у
меня был. И... что-то о... о слепоте...
Джина захватила Эмму за руку:
— Ты в этом уверена?
— Я это прочла. Там. Что-то насчет того, что, может быть, тот, кто
ослеп, пользовался кремом неправильно... я читала очень быстро, но про
слепоту я не выдумала. Я об этом думаю все время, как прочитала. — Эмма
помолчала. — Джина, ты можешь выяснить, что все это значит? Я уверена,
что они с этим справятся — и Брикс здесь ни при чем — ну, то есть, он хочет,
чтобы все было как надо — но, может быть, его вовлекли, а он не знал — хотя,
нет, он очень важный человек в компании — ох, я не знаю, мне кажется, что
это все какая-то ужасная ошибка и если ты сможешь.выяснить... Джина кивнула:
— А ты не думала спросить Брикса?
— Да, но я... не смогла. Я просто представить себе не могу, как его об
этом спросить.
— Я тоже. Ладно, посмотрим, что я смогу разузнать. Это все не очень-то
хорошо звучит: они планируют выпускать продукцию в магазины в марте.
— Знаю. Они все с ума посходили, ты знаешь? Тод и Билл только что
выдумали что-то новое, и теперь мы опять начнем на следующей неделе целую
серию реклам. Похоже, что это никогда не закончится, а они первую серию пока
еще не использовали. Они ведут себя так, словно это самая важная вещь в
мире.
— Может быть, так и есть, по крайней мере, для компании. Из того, что я
слышала, они все вложили в это дело. Так что, либо случится сенсация века,
либо
Эйгер Лэбс
погибнет.
— Погибнет? Компания? Этого не может быть: они производят еще много
другого.
— Но они вероятно, поставили все на это новое предприятие. Я не из тех,
кто общается с Квентином или с теми, с кем он говорит о делах, но я слышала
разные сплетни в лаборатории, и все они об одном: что все стянуто и вложено
в ПК-20. Ладно, я выясню что смогу завтра и дам тебе знать. А теперь давай,
остывшие спагетти не так хороши, как горячие, так что — поедим. Ну же, Эмма,
я хочу, чтобы ты хоть немного поела.
Эмма кивнула:
— Хорошо, мэм.
— Эй, — сказала Джина, и подождала, когда Эмма поднимет
...Закладка в соц.сетях
