Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...запно оказалось, что и ее собственные губы и
руки делают то же, что и его, и такого она тоже не представляла раньше, а
теперь все было нормально, потому что казалось ей смелым и в чем-то опасным;
она не могла вообразить, чтобы кто-нибудь из ее знакомых делал такое, а
Брикс стонал.
О, хорошо, хорошо, Боже, ты так хороша...
Она понимала, что
он счастлив, и огонь внутри нее неистово разгорался. Она глубоко втянула
Брикса в себя, тесно прижавшись, словно желая оставить с собой навсегда. А
потом, наконец, ловя ртом воздух, они тихо улеглись на ковер, и глядели
невидящими глазами на окно, теперь темное, потому что луна уже села.
— Ух, — сказал Брикс наконец. — Ух ты! Ты невероятная
куколка. Боже, вот как надо было отмечать Четвертое — настоящий фейерверк,
настоящий праздник. Эмма, Эмма, Эмма, Эмма. — Он глубоко
вздохнул. — Самая лучшая.
Эмма ощутила прилив гордости. Самая лучшая. Но затем подумала: лучшая из
скольких многих? Пламя внутри нее поутихло и замерло; ей стало холодно и по
телу пробежала дрожь. Сколько их было? И скольким из них удалось быть с ним
в те бесконечные дни, когда он ей не звонил?
Брикс сел и прислонился спиной к кушетке. Он поднял рубашку и достал из
кармана маленький конвертик.
Десерт
, — сказал он и вытряс маленькую
горку белого порошка на тыльную сторону ладони, а потом поднес ее к Эмме.
Тонкая стеклянная трубочка каким-то образом оказалась в другой руке.
Эмма повернула голову и уставилась на порошок. Она чувствовала беспомощность
и любопытство. Брикс подумает, что она — тупая невежда, он бросит ее, потому
что она не нужна ему так, как он — ей. У него есть все, что он хочет, и все
девушки только и ждут звонка, призыва, и ему, конечно, захочется быть с
ними, а не с ней, потому что они знают то же, что и он, и живут точно так
же. Ему не нужна деревенская девчонка, поселянка — он так только говорил, но
на самом деле ему нужна кто-то, кто умеет жить. Извини, думала она, извини,
что я никогда этому не училась, извини. Она снова поежилась, и от огня
внутри не осталось ничего, кроме пепла. Теперь она даже, представить себе не
могла, что это такое — парить над землей.
— Давай, — сказал Брикс, — этого я сделать за тебя не могу,
сама понимаешь.
— Извини, — сказала она, запинаясь, — я никогда... Он
уставился на нее.
— Шутишь.
— Нет, — ее зубы начали стучать. Она села. На кушетке за Бриксом
лежал платок и она накинула его на себя. — Я никогда не пробовала.
Люди, которые были вокруг меня, тоже не пробовали, и поэтому... — Она не
сказала ему, что также никогда не пила больше стакана вина за раз, прежде
чем встретила его. Ведь это неважно, раз она выпила виски; теперь она знает,
что это такое, и никогда ему не признается, что до того была полной
невеждой.
Брикс покачал головой:
— Бедная маленькая поселянка. Никто ничему тебя не учил. Ну что ж, я
помогу тебе. — Он сел к ней поближе и показал Эмме, как следует вдыхать
порошок, медленно и глубоко. Затем он обнял ее одной рукой и посадил
вплотную, напевая какую-то песенку, и вдохнул порошок сам.
Эмма снова ощутила тепло. Ее зубы перестали дрожать, а тело расслабилось в
объятиях Брикса. Ее кости стали легкими и хрупкими; ей казалось, что она как
бы цветок, который лежит на груди Брикса или на лацкане его пиджака — но
откуда у него может быть лацкан, пришло ей в голову, если на нем вообще нет
одежды? Она попыталась подавить хихиканье, но оно прорвалось через губы.
Брикс прижал ее теснее, обнял ее и пальцами стал теребить ее сосок. Ох,
подумала Эмма, какое чудное ощущение. Все казалось так просто. Почему она
раньше тревожилась? Тревожиться не о чем. Она с Бриксом, он поддерживает ее
и напевает от того, что счастлив. Это она сделала его счастливым. Он знал
обо всем в этом мире, его ждало столько женщин, но именно Эмма Год-дар
доставила ему счастье и наслаждение. Он никогда ее не бросит: теперь она
знает все, что нужно.
Она вернулась домой почти на рассвете. Брикс всегда привозил ее поздно, но
Клер никогда не спала, читая в постели, с открытой дверью.
— Повеселилась? — спрашивала она всегда Эмму небрежно, когда та
брела к своей комнате, и Эмма всегда отвечала:
— Да, — и шла быстрее.
После ночи фейерверков она пробормотала:
— Ужасно хочется спать, — и почти пробежала к себе, потому что
боялась, что Клер попросит зайти на минутку, и тогда что-нибудь обнаружится
— виски, или кокаин или то, что она занималась любовью — что-нибудь
обязательно станет заметным. И когда она поглядела в зеркало в своей
комнате, то с трудом узнала себя. Зрачки были так велики, что, казалось,
заполнили все глаза, и те стали пустыми и черными; губы распухли от поцелуев
Брикса, тело казалось совсем другим: груди как будто бы пополнели, а спина и
шея были вялыми, онемевшими, отчего она почти качалась, когда шла.
Но на следующее утро глаза снова стали обычными, и спустившись к завтраку,
она села к окну и посмотрела на стакан апельсинового сока, который Ханна
только что выжала и поставила перед ней. Эмма считала, что выглядит такой
же, как всегда, но Ханна пронизала ее взглядом:
— Ты теряешь в весе.
— Ничего подобного, — заявила Эмма.
— Насколько я знаю, в прошлый раз у нас не было весов. Откуда же ты
знаешь?
— Просто знаю. Должна же я знать свой вес.
— Он меньше, чем был месяц назад. И ты не пьешь апельсиновый сок.
Эмма взяла стакан. Через силу она выпила сок.
— Теперь ты удовлетворена?
— Чуть-чуть. А что ты хочешь на завтрак?
— Я не хочу есть.
— Теперь понятно, почему ты теряешь вес, Эмма. У тебя проблемы, ты
несчастлива и я хочу тебе помочь...
— Не нужна мне твоя помощь! — Эмма вскочила. — Ты не можешь
со мной так разговаривать, ты не моя мать, ты даже не часть нашей семьи, и
если мне нельзя здесь сидеть без того, чтобы...
— Подожди-ка. — Ханна выпрямилась. Ее плечи расправились, но губы
слегка дрожали. — Я прекрасно знаю, что я не твоя мать: я никому не
мать. Я хотела бы, но мы никогда не имеем права голоса в том, чего мы больше
всего хотим. И я думаю, ты права, говоря, что я не настоящая часть семьи,
хотя мне казалось, что какое-то в ней место у меня есть, не из-за того, что
я готовлю или что-нибудь в этом роде, а только потому, что люблю тебя и твою
мать, я беспокоюсь за тебя, и если я тебя потеряю... если ты отправишь меня
прочь... у меня не останется почти нечего... за что бы можно было
держаться...
— Извини, — лицо Эммы горело. Ханна казалась такой маленькой и
уязвимой в самом центре комнаты. Но окруженная блестящими современными
приспособлениями, она напоминала Эмме женщину старых времен, может быть,
жену первопроходца, стоящую в дверях своей хижины, с винтовкой в одной руке
и ребенком в другой, и суп кипел в печи за ее спиной. Она казалась неистовой
защитницей, любящей и грозной. И в своей злости и смущении Эмма вдруг
ощутила прилив любви к ней и какое-то благоговение.
— Извини, — сказала она снова. — Ты — часть нашей семьи,
конечно же. Просто я не выношу, когда люди расспрашивают и допытываются, как
на допросе, а если этим ты и собираешься сейчас заняться, я пойду поищу какое-
нибудь другое место.
— Что ж. Я благодарю тебя за часть сказанного. Но это не допрос, а
беседа. Или станет ею, если ты сядешь. И у меня есть замечание. Только и
всего, замечание, наблюдение. Ты теряешь вес и ходишь вечно унылая, и
конечно, все дело в том молодом человеке. Сегодня восьмое августа, а он
звонил тебе в общей сложности четыре раза, то есть, наверное, в десять раз
меньше, чем тебе бы хотелось, и в пять раз меньше, чем он убедил тебя, что
позвонит. Я гляжу, как ты бродишь около телефона и изнемогаешь, и мое сердце
болит за тебя. Ты начинаешь...
— Я не хочу, чтобы у тебя болело из-за меня сердце!
— Это то, что ни ты, ни я не можем контролировать. Просто дослушай. Ты
начинаешь слабеть сразу же на следующее утро после свидания с ним, вот в чем
дело. Ты знаешь, что он не позвонит ни сегодня, ни завтра, даже если, держу
пари, он обещал...
— Нет, не обещал. Он никогда не обещает, потому что он так занят на
работе, что не может сказать мне, когда будет свободен.
— Ну, Эмма, подумай. Мы все проходили через это однажды, а, может, и
дважды, но потом-то мы просыпались. Что же у тебя это так затягивается?
— Ты не понимаешь. Ты ничего об этом не знаешь.
— Да нет, понимаю: я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, —
возразила Ханна. — Сядь, и я тебе рассажу. — Она пристально
глядела на Эмму, пока та не села. — Я была весьма популярной в свое
время — красивой, нравилась мальчикам, и многие из них хотели на мне
жениться. Многие из них хотели со мной и переспать, но в те дни мы так не
делали. По крайней мере, никто так не делал из моих знакомых, а считается
только это.
Лицо Эммы стало горячим. Она посмотрела на пустой стакан и ничего не
сказала.
Ханна принесла кофейный кекс и кофейник.
— А если бы я была на твоем месте, — сказала она небрежно,
сосредоточенно нарезая кекс, — то хорошенько вспомнила все то, что
делала, попыталась бы разобраться и затем — как-то исправить ваши
взаимоотношения, так, чтобы у тебя была бы хоть какая-то зацепка. Откажи
ему, когда он позвонит в следующий раз. Скажи, что у тебя назначена с кем-
нибудь встреча или что тебе просто не хочется выходить, все, что в голову
придет. Скажи ему, что Ханна назвала его неотесанным чурбаном, а ты не
хочешь гулять с такими мужчинами. Тебе надо его немножечко протрясти.
Эмма подняла глаза:
— А ты говорила такое мальчикам, когда была в моем возрасте?
— Ну... — Ханна вздохнула. — Нет, не говорила. Но если бы кто-то
мне дал такой совет, могла бы, наверное, и сказать. — Она подала Эмме
кусок кекса и наполнила ее кружку кофе. — Я знаю, что ты не голодна, но
съешь немного.
Эмма взяла кружку двумя руками:
— Ты говоришь почти как мама, только хуже. Что значит: вспомнить и
попытаться разобраться?
— Сделай так, чтобы все стало позади, — Ханна поглядела на нее
пристально. — Он не должен так управлять тобой. В любых отношениях есть
"много частей, как в головоломке, и ни одна из них не должна
становиться настолько мощной, чтобы двигать все остальные.
Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыла. Она боролась между
стремлением довериться Ханне и быть с ней осторожной. Затем она вздохнула:
— Все отлично, Ханна. Я знаю, что собираюсь сделать и все будет
отлично.
— Ну, может быть — да, а может и нет, но насколько я могу судить,
просто глядя на тебя...
— Так прекрати на меня смотреть! — Эмма отхлебнула кофе и обожгла
язык. Она открыла рот и из глаз потекли слезы. — Ты не имеешь права
следить за мной или что-то мне говорить: ты гуляешь с тем парнем со смешным
именем, а он на сто лет тебя моложе, и это жутко странно, если тебя
интересует мое мнение, так что почему...
— Я была с Форрестом четыре раза на ужине. Ты не думаешь, что друзья
могут быть любого возраста. Или, ты, может быть, полагаешь, что у меня не
должно быть друзей?
— Нет, — проворчала Эмма. — Я хочу сказать, что вот ты
встречаешься с кем хочешь — Просто... я не могу объснить... это не
справедливо. Оставь меня в покое, и все! Прекрати говорить мне что делать! Я
ничем не могу помочь, если твоя дочь умерла: если ты хочешь другую, подыщи
кого-нибудь другого.
— Жестоко так говорить, — сказала Ханна спокойно. — И я не
думаю, что ты хотела этого.
— Ну извини, извини, извини, — взвыла Эмма. — Я не хотела
тебя обидеть. Если ты просто оставишь меня в покое...
— Знаешь, все дело в том, — сказала Ханна задумчиво, — что в
восемнадцать лет у меня был пик депрессии, и у моей матери не было денег,
чтобы отправить меня в колледж. Отца убили в первую мировую, мы остались
вдвоем и жили в маленьком городке" в Пенсильвании. Мать была
секретаршей у адвоката, она обучила меня стенографии и печатанию. Потом я
нашла себе работу в конторе по торговле недвижимостью. Я думала, что все
отлично: нам было гораздо лучше, чем многим, потому что мы обе работали.
Затем мною увлекся владелец компании по торговле недвижимостью, и должна
сказать, мне думалось, что он — нечто особенное: высокий, красивый
сорокалетний вдовец, первоклассный теннисист, наездник, магнат, который
владел домами и землями по всей Пенсильвании. Жил он в самом большом доме в
городе. И он хотел меня. Я поверить не могла в такую мечту. Конечно, я была
тогда очень миленькой, но при этом бедной девушкой, которая ничего еще не
сделала и он, делавший в своей жизни все. Итак я поднялась в его большой
дом, готовила в его кухне, и мы говорили обо всем, что он видел во время
путешествий. Он учил меня играть в теннис. Он был хорошим учителем. Конечно,
мы спали с ним. И в этом он тоже был хороший учитель. Я думала, что однажды
мы поженимся, что прекратим играть в семейную жизнь и станем настоящей
семьей, ведь я и представить себе не могла, что он хочет кого-то еще, и
знала, что он любит меня, потому что он все говорил и говорил, какая я
чудесная, и я была уверена, что он будет обо мне заботиться и сделает меня
частью своей жизни, проведет через любые невзгоды. Мне никогда в голову не
приходило, что я могу замечательно жить и сама по себе. Я просто таяла
каждый раз, когда его видела; я думала только о нем, я видела только его.
Ничего другого я видеть и не желала. Я хотела, чтобы он был со мной всегда и
так ему и говорила.
Ханна сделала паузу, чтобы наполнить свою чашку кофе. Эмма глядела на нее, как загипнотизированная.
— И что случилось?
— Ну, таким образом все длилось почти два года. Я приходила к нему
домой — о, это был прекрасный дом с потрясающей мебелью и картинами маслом в
золоченых резных рамках, с восточными коврами и паркетом из темного дерева;
боже мой, я помню каждый дюйм этого дома: он был похож на дворец, а он — на
короля в нем — и я приходила туда, когда он просил, раз в неделю, или два, и
у нас была почти семья, так я это называла. В промежутках я шла домой, к
матери, и на работу и ждала его звонка. Но однажды он исчез.
— Исчез? — Эмма уставилась на нее. — Как это?
— Просто исчез. В тайне от меня он открыл контору в Питтсбурге, и у
него там была женщина, и именно на ней он женился. Я узнала — это от кого-то
другого в конторе. Так что я осталась одна. Да еще беременная.
Эмма глядела на Ханну. Она не могла шевельнуться.
— Ну, иметь ребенка мне не казалось плохим: я думала, что это
единственное хорошее, что тогда у меня было — что-то, что я могла любить
одна и что любило меня. Но в конторе того человека я оставаться не могла,
мне нужно было поддерживать, обеспечивать ребенка. Так что когда у меня
родилась дочь — ее звали Ариэль, я думала, что с таким именем она точно
станет счастливой, то с помощью матери я вернулась в школу, чтобы стать
учительницей. И стала.
Воцарилось молчание. Ханна заметила Клер, стоявшую в дверях и слушавшую,
нахмуренно, озадаченно.
— И что случилось потом? — спросила Эмма.
— О, много печальных вещей. Ариэль умерла, и...
— А как она умерла?
— Это другая история. Мне все еще трудно об этом говорить. А затем
через десять лет умерла моя мать, и я была совсем одинока. У меня были
любовники, уже после смерти Ариэль, но — ни один из них не внушал мне такой
надежды и возбуждения, как тот мужчина из компании по недвижимости, и
поэтому я не сходилась надолго с другими, только ради того, чтобы в доме
было еще одно теплое тело. Тогда я решила, что моя судьба в этом мире — быть
одной. Друг нашел мне работу учителя в Сент-Луисе и я переехала туда. И
больше никогда любовников у меня не было. Много раз я хотела, чтобы такой
был, но я себя переубеждала — теперь кажется, что так было умнее. Я сделала
два очень важных открытия: что мне не нужен мужчина, который будет меня
поддерживать и вести по жизни: я могу сделать это сама, и чувствую себя
гораздо уверенней. Еще я выяснила, что могу дать людям хороший совет. Ты
подумаешь, что это не так, раз моя собственная жизнь не была образцом, но
каким-то образом, когда дело касается чьей-то другой жизни, я знаю точно,
что следует делать. Вот почему я говорю тебе: встань перед этим юношей и
скажи, пусть идет к черту и не появляется до тех пор, пока не научится вести
себя с тобой уважительно и сочувственно. И с любовью. Если тебя это
интересует, то по-моему, он совсем тебя не любит.
— Любит! — закричала Эмма. — Он меня любит! Он любит меня и я
его, и я не знаю, зачем ты мне все это рассказала, но мне все равно,
скольких людей ты уже одарила советом, потому что я в нем не нуждаюсь, и
помощь мне твоя не нужна, я даже не хочу тебя слушать. — Она
повернулась, чтобы уйти и, зацепившись за стул, ударилась о край стола
бедром. — Черт побери! Черт тебя побери, Ханна, все было отлично, пока
ты не начала говорить! Уходи и оставь меня в покое!
— Эмма, сядь! — сказала Клер резко, входя в комнату. — И не
ругайся на Ханну. Я никогда не слышала, чтобы ты разговаривала подобным
образом. — Она села за стол. — Меня беспокоит то, что с тобой
происходит. Ты можешь думать, что Брикс особенный и замечательный, но с тех
пор, как ты стала с ним видеться, ты изменилась, и не в лучшую сторону. Что
у вас двоих там ни происходит, ты из-за этого несчастна и несчастна вся наша
семья, и я думаю, пора это прекратить.
Эмма все еще стояла:
— Прекратить? Что прекратить? Что это значит?
— Пожалуйста, Эмма, я просила тебя сесть. — Губы Эммы были сжаты
тесно и упрямо, но она все же села напротив Клер. — Я хочу, чтобы ты
прекратила видеться с Бриксом. Ты отправляешься в колледж через три недели,
нам нужно много чего приготовить, и у тебя просто не останется времени для
свиданий или для того, чтобы бродить с потерянным видом по дому, ожидая его
звонка: мы будем слишком заняты. Я хочу, чтобы его не было в твоей жизни,
Эмма: он не хорош для тебя. Ты сама это понимаешь, но каким-то образом
завязла и не можешь освободиться сама.
— Это неправда! Я не хочу! Он хорош для меня, он для меня самый лучший
в мире. Ты ничего о нем не знаешь! Ты все время гуляешь с его отцом, почему
я не могу — с Бриксом? Его отец тот еще человек. Если бы ты слышала, что про
него Брикс рассказывает. Я не думаю, что он для тебя хорош. Он дурной
человек: он никогда не оставался ни с одной женщиной надолго; он холодный и
подлый, и все, что ему надо — это указывать другим, что им делать. Но ты
продолжаешь ходить с ним, и Ханна не приказывает тебе остановиться; ты
можешь делать все что хочешь, и она ничего не скажет! А мне тоже хорошо, и я
очень счастлива, и не собираюсь врать Бриксу — я хочу его видеть, быть с
ним, и все, что он от меня захочет, я сделаю, а если ты скажешь, что я не
должна чего-то, то я сама о себе позабочусь, ты мне не нужна, мне вы обе не
нужны, и никто мне не нужен, кто собирается мне указывать. И я не хочу
говорить об этом!
Она выбежала из комнаты и бросилась вверх по лестнице, и последние слова
потонули в рыдании. Она хлопнуда дверью, села у телефона и принялась
смотреть на него сквозь слезы. Она протянула руку к трубке, потом отдернула,
и снова протянула. Я должна это сделать. Иначе они разрушат всю мою жизнь и
тогда я просто умру. Она знала номер его рабочего телефона наизусть, хотя
никогда им не пользовалась, и через несколько минут, набравшись смелости,
она позвонила.
— Брикс Эйгер, — сказал он, беря трубку и Эмма замялась, сраженная его официальным тоном.
— Брикс, — произнесла она наконец почти шепотом. Она прокашлялась:
— Брикс, это Эмма.
— Эмма! Какого черта — я не просил тебя — что случилось? Что произошло?
— Моя мать сказала, что я больше не должна с тобой встречаться.
— Ох, ради Бога. Подожди минуту, сейчас. — Эмма слышала, как он
закрыл дверь и вернулся к телефону: — Давай подумаем над этим сегодня
вечером.
. — Ты не звонил мне насчет сегодняшнего вечера.
— Ну, хорошо, тогда завтра вечером.
— И насчет завтрашнего вечера ты мне ничего не говорил.
— Слушай, Эмма, мы что — ссоримся?
— Нет, нет, я не то хотела сказать... извини, я просто... Брикс, моя
мама сказала, что я вообще не должна с тобой встречаться, никогда.
— Понял, понял, я прекрасно слышал. Слушай, куколка, мы с этим
управимся. Это не конец света, ты понимаешь: выкрутимся. Если ты на самом
деле хочешь.
— Хочу! Брикс, я не могу прекратить с тобой встречаться: я думаю, что
тогда я умру. Но ведь еще колледж; она сказала, что я уже очень скоро
уезжаю...
— Боже, об этом мы вообще не говорили. Почему ты не упоминала это?
— Я просто... не хотела об этом много думать. Что-то встревожило Эмму,
некая раздражающая мысль, которая проявилась даже в ее словах. Брикс не
спрашивал, почему моя мать приказала мне с ним не встречаться? Он не
удивлен? Или подобное с ним раньше уже случалось?
— Ну, и когда? — спросил Брикс. — Когда ты уезжаешь?
Ему все равно? Он даже не расстроился:
— Где-то... через три недели, мне кажется. Мне тяжело об этом думать.
— Тогда не уезжай. В чем проблема? Ты же не обязана ехать! Нельзя
позволять матери управлять твоей собственной жизнью.
Эмма окаменело сидела на кровати. Ей никогда не приходило в голову не ехать
в колледж. Ее мать копила деньги годами, чтобы она поехала. А теперь они
богаты, и она начала закупать для нее целый гардероб, и все штуки для
комнаты в общежитии: стереомагнитофон, компьютер, телевизор, видео... все
то, о чем она только мечтала до лотереи. Они часто говорили о колледже, и
всегда это было с
когда
, и а не с
если
. Конечно, она должна ехать.
— Я должна, — сказала она "наконец. — Я не могу сказать
матери, что не поеду.
— Уверен, что можешь, — голос Брикса прозвучал, как будто он был
из озорной песенки. — Если у тебя есть что-то лучше, то ты можешь
остаться здесь и она ничего не скажет.
— Что-то лучше?
— Мне эта идея пришла вчера, — сказал он радостно. — Я
сначала собирался сказать отцу, но — какого черта? Слушай, мы начинаем новую
рекламную кампанию для новой линии, которую только что открыли, и отец и
Хейл — это его помощник по рекламе — говорили, что им нужно новое лицо, и
что они собираются искать. Искать совершенное лицо. Так вот, а что если я
скажу — что у тебя как раз такое?
— Ты имеешь в виду... фотомодель?
— Точно. Я говорю тебе, куколка, ты роскошна: у тебя потрясающая
улыбка, ты милая и сексуальная, как черт знает что. Ты именно то, что нам
нужно. И у тебя будет свое дело: под своей мамочкой ты не останешься. Она
слишком много тебе указывает. Слушай, приходи ко мне завтра в контору, а я
позову отца и Хейла и мы все это обговорим. Им потребуется сделать кучу
проверочных фото, но ведь я за тебя, и я знаю, что ты отлична — значит, так
оно и есть. Ну, как насчет этого? Твоя мать не подумает же, что ты
собираешься хоронить себя в колледже, если можно стать знаменитой новой
моделью
Эйгер
.
Эмма сжала аппарат в руках. Модель. Знаменитая модель для косметики
Эйгер
.
Милая. Сексуальная. Совершенное лицо. Ее сердце заколотилось. Я стану
великой, подумала она. Не проста маленькой студенткой, а моделью, которую
увидят миллионы. Они будут узнавать меня на улице.
И я буду с Бриксом.
Мы будем работать вместе, мы будем ближе друг к другу, чем когда-либо
раньше. Он никогда меня не оставит. Мы будем частью одной компании. Компании
его отца. Его компании. Это все равно, что быть женатыми.
— Эй,
...Закладка в соц.сетях
