Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
...крема будет как минимум по тридцать долларов. Всякие
восстановители по скользящей шкале, но для тех, кому за сорок пять и
серьезные недостатки кожи, комплект будет стоить чуть больше трехсот
долларов за полторы унции.
Джерри тихо присвистнул.
— И на сколько ее хватит? — спросила Вера. — Этой дозы?
— На шесть месяцев, — ответил Квентин.
— Ллойд! — сказала Сельма. — Пятьдесят наименований! Куда мы
все это разместим в магазинах?
— Чьи-то другие комплекты, возможно, вообще снимем, или, где сможем,
поставим еще стойки и витрины, что-то еще отодвинется в сторону. Сначала
надо посмотреть, насколько успешно все пойдет, — Ллойд поглядел на
Квентина. — А обычную косметику мы получим?
— Конечно, все зависит от количества, — ответил Квентин. —
Тебе придется согласиться не делать на них скидку, хотя я и не думаю, что ты
собирался, в твоих-то магазинах.
— Ну что ж, все химические рассуждения я пропустила, — заявила
Сельма, — но остальное звучит весьма заманчиво. Когда я смогу
попробовать твой комплект, Квентин?
— В начале следующего года, если мы будем действовать по плану. Бюджет
Хейла на рекламу — для начала пятьдесят миллионов; мы собираемся отправить
образцы в женские магазины в январе, а загрузить магазины в марте. — Он
оглядел всех сидящих. — Я ответил на все вопросы?
— А это безопасно? — спросила Клер.
— Боже правый! — поперхнулся Ллойд. — Что за вопрос!
— У
Эйгер Лэбс
никогда не было проблем с продукцией, —
значительно сказал Хейл.
— Об этом заботится ФДА, — сказала Сельма. — Они опасные
продукты в магазины не пустят. Я даже о таких вещах никогда не думала.
Предоставляю заботиться об этом правительству. Для этого оно и существует.
— Что напомнило мне о нашем городском совете, — сказал Хейл, и вся
беседа обратилась к местной политике.
Клер теперь слушала вполуха, не зная ничего о людях, о которых шла речь. Но
потом, за кофе, стали распределять встречи: уик-энд у Эммы и Клер должен был
пройти в Саутпорте с Люси и Джерри —
и привозите Квентина
, сказала Люси с
улыбкой, что превратило Квентина и Клер в общепризнанную пару; ленч с Верой;
день у Роз,
и когда вы приедете, мы обсудим, когда вы с Эммой захотите
брать уроки езды
; прогулка по
Петррски
в Дэнбери с Седьмой и Ллойдом и
поездка в Нью-Йорк для закупок с Люси. Маленькая, в кожаной обложке,
записная книжка Клер лежала с ней рядом на столе, и, в ней встречи на
несколько ближайших недель, она подумала об Эмме, Ханне и Джине и своих
других друзьях. Когда у нее будет время на них? Я выберу время, подумала
она. Я все устрою. А этого я лишаться не хочу: это слишком ново и сложно.
Она слушала беседу за столом, о скорой поездке в Европу, и затем Люси и
Джерри Эммонсы предложили ей и Квентину присоединиться к ним на озере Ломо в
сентябре. Должно быть, я выдержала экзамен, подумала Клер. Она была
возбуждена и напряжена, ей казалось, что она хорошо проводит время. Она была
с людьми, у которых есть деньги и которые что-то делают, и гораздо приятней
по манерам, чем те, с которыми она познакомилась в круизе; с ними она могла
быть самой собой и, кажется, нравилась им, по крайней мере они все захотели
увидеть ее еще. И она была с Квентином. Это пьянило и было как-то
безопасней, она чувствовала его поддержку.
— Конечно, так и есть, — сказала ей Джина на следующий день. Они
ходили по магазинам в
Дэнбери Молл
, и болтали, поглядывая на витрины,
медленно продвигаясь к кафе, чтобы выпить кофе с молоком. — И выглядишь
ты по-другому.
— Как? — спросила Клер.
— Ты не сутулишься, и привыкла ходить с поднятой головой — раньше все
время она была опущена. Такая ты мне нравишься. Это из-за денег? Или из-за
нового парня?
— Тут, наверное и то, и другое. Ничто, как деньги, не помогает избежать
целой кучи разных неприятностей, а наверное, из-за них я так и ходила
скрючившись. И такого совершенно особого нового парня без денег у меня бы
тоже не было.
— Ты хочешь сказать, что бедных работающих женщин он не любит?
— Не думаю, что он их замечает. Мне кажется, что для Квентина важно,
что люди, с которыми он сходится, имеют деньги. Он не любит неожиданностей:
ему нравится контролировать ситуацию, а один из способов этого добиться —
окружить себя людьми, которые все считают те самые вещи чем-то естественным,
должным. Брови Джины поднялись вверх:
— Ты имеешь в виду круизы и частные обеденные залы и владение
пятьюстами магазинами и тысячеакровыми поместьями и все такое.
Клер чуть рассмеялась:
— Ну да.
— А ты это все теперь тоже воспринимаешь как должное?
— Нет, — ответила Клер, подумав, — но я теперь не удивляюсь,
когда вокруг говорят о подобных вещах. Во всяком случае мне кажется, что не
удивляюсь. Совсем по-другому, чем в тот первый день, когда мы с Эммой ходили
к Симоне. Мы таращили глаза буквально на все. А теперь это более или менее
прошло — я на самом деле могу понять, как люди начинают считать деньги чем-
то должным. Как-то привыкаешь к вещам, которые можешь себе позволить, и
тогда они становятся чем-то знакомым и обыденным, и больше ты на них не
удивляешься. Кажется совершенно нормальным, что они существуют, и их можно
получить, а когда это происходит, то цены уже перестают иметь значение. Это
очень странно. Я этого не учитывала, оно просто так случилось и теперь все в
беспорядке — я больше не понимаю ценности вещей. Раньше я знала, что это вот
— пятнадцать долларов или пятьдесят или пятьсот, и что, к примеру, для чего-
то это слишком много, а теперь это — только цифры, и если они относятся к
той вещи, которую я хочу, я покупаю ее и не задумываюсь, хороша цена, или
нет.
— Как с блузкой сегодня утром, — сказала Джина. — Потрясающая
блузка. Самая потрясающая блузка, которую я видела. И она стоит восемьсот
пятьдесят долларов.
Клер покраснела, потому что в устах Джины эта цифра звучала, как нечто
безумное, совсем не так, как когда она прочла ее на ярлыке.
— Может быть, для такой блузки это и хорошая цена, понятия не имею.
— Ты понимаешь, что тебе хочется ее купить, вот и покупаешь.
— Ну да, а почему бы нет?
— Не знаю, черт меня возьми. Если это не делает большой дыры в твоей
чековой книжке...
— Нет, и в этом весь фокус: Оливия об этом позаботилась. Я могу
покупать и покупать, а счет будет таким же. Я говорила тебе об этом.
— Автоматический перевод средств, — пробормотала Джина. — Что-
то вроде:
Сезам, откройся
.
— Так и есть. Все это — сказка.
— Но ты не можешь потратить больше двух миллионов в год. Я хочу
сказать, это все, — что у тебя есть.
— Да, — их глаза встретились, и они расхохотались. — Это все,
что у меня есть, — повторила Клер, передразнивая. — И я никогда не
смогу потратить больше какой-то части этого.
— Дом, — напомнила Джина.
— Ну да, но ведь это только один раз. Я не собираюсь покупать по дому
каждый год и прибавлять его стоимость к сумме рассрочки, которая уже есть.
— Ну, ты изыщешь другие способы их потратить. А если у тебя возникнет
проблема с идеями, я думаю, что смогу тебе подкинуть несколько. Или тот,
прости, забыла имя — он подкинет, так, чтобы ты держалась наравне с его
блестящим образом жизни. Я думаю, с идеями у него все в порядке. А в чем еще
он хорош?
— Он хорошо говорит, иногда немного самовлюбленно, но всегда интересно.
Знает хорошие рестораны. Хорошо танцует. Умеет заставить людей смотреть на
него снизу вверх и удержать их при себе, внушив им, что они узнают нечто
важное и ценное, если будут торчать рядом и слушать его достаточно долго.
— И?...
— И он очень хорош в постели.
— И это на последнем месте?
— Это все равноценно, Джина, ты же понимаешь.
— Это равноценно, если у тебя кто-то есть. А если ты спишь в
одиночестве, то такое качество возглавляет список достоинств. А ты о таком
уже и забыла?
— Нет, помню. Это было не так уж давно.
— Ты в него влюблена?
— Нет.
— Но можешь и влюбиться? Клер задумалась:
— Не знаю. Не думаю. Он не из тех, кого любят. Он из тех, кто
производит впечатление.
— Что ж, я думаю, мне бы такой пригодился, — пробормотала Джина.
— Которого можно любить или который производит впечатление?
— И тот и другой. Любимого для ночей и впечатляющего для того, чтобы
нашел мне работу.
Они сидели за маленьким столиком в углу кафе. Клер взяла в руки меню и
попыталась придумать, что бы сказать. Пятнадцать лет она и Джина были близки
как сестры, и вкалывая на своих работах, всегда вместе волновались о
деньгах, и мечтали, чтобы когда-нибудь нашелся кто-то, кого они смогут
полюбить и жить с ним. Джина была для Эммы второй матерью. А теперь все
изменилось. По-прежнему ей было проще говорить с Джиной, чем с кем-либо еще,
но Клер не знала, сколько такое продлится. Я не могу потерять Джину, думала
она, тупо уставясь в меню. Она и Эмма это все, что есть в моей жизни
настоящего, все остальное сказка. И Ханна. Ханна тоже настоящая.
Они сделали заказ официанту.
— Слушай, — сказала она. — Я знаю, что ты говорила, что не
хочешь помощи от меня.
— Я говорила, что не хочу выдаивать из тебя деньги.
— Ну да, ты не будешь выдаивать. Я не о том. Но что если я попрошу
Квентина поискать тебе место в
Эйгер Лэбс
? Они начинают сейчас производить
новое вещество, и, вероятно, им нужны лабораторные техники. Я спрошу его.
Правда, придется ездить в Норуолк.
— Это неважно, — глаза Джины засветились. — Ты и вправду
можешь это? Боже, Клер, это будет твое самое лучшее дело за
десятилетие. — Она взяла стакан для смешивания какао-порошка и
повертела его в руках. — Это было жуткое время для меня, как кризис в
середине жизни. Я пыталась понять, кто я такая. Мне тридцать семь лет, я не
собираюсь замуж, у меня никогда не будет детей, я не увижу своих родителей и
я не имею работы. Так кто я?
— Ты моя подруга. Ты для Эммы... как вторая мать: она росла у тебя на
руках. И ты как часть нашей семьи, совершенно так.
— Клер, я тебя очень люблю, но это не дает мне гвоздика, чтобы было
куда повесить шляпу. Если у меня нет ни собственной семьи, ни даже кого-то,
с кем мне бы нравилось жить, и если мне нужна работа, то я не знаю, как мне
себя назвать.
— А что плохого в имени Джина Сойер?
— Этого не достаточно. Нужно к чему-то относиться. Джина Сойер,
лабораторный техник, это неплохо, это целая промышленность, частью которой я
являюсь, это работа и другие люди, с которыми я работаю, и которые знают,
кто я такая. А без всего этого — невероятно неловко. Каждый день я встаю и
говорю — вот сегодня я найду работу и буду снова отвечать за свою жизнь и
знать, кто я, а потом ночью отправляюсь в кровать без работы, без денег и
без всяких причин считать, что завтра будет по-другому. Никто не поймет
этого чувства, пока его не уволят — все равно, что оказаться в открытом
космосе, без связи с остальным миром, который ходит на работу и что-то
делает; ты плывешь по течению, паришь и ощущаешь, что ты не настоящая и
неживая, потому что ничего не делаешь. Кроме того, что ищешь работу, но это
совсем не лучший способ время провождения. — Она посмотрела на кофе с
молоком, который поставил перед ней официант. — Извини, я не собиралась
вываливать все это на тебя.
— Да нет же, ты должна была вывалить: для этого я и здесь. — Клер
протянула руку за стаканом для смешивания, и когда Джина подала ей его,
высыпала немного какао-порошка в гущу в своей чашке. — Это я должна
перед тобой извиниться: я была так занята мотовством, свиданиями и
барахтаньем в роскоши, что не обращала внимания на то, что творится с тобой.
— Нет, это несправедливо, не вини себя. Я могла поговорить с тобой в
любое время. Я просто уперлась, хотела сама решить свои проблемы. Теперь-то
я этим насытилась и хочу помощи, и все, что ты ни сделаешь, будет
замечательно. — Она помолчала. — А если ты не сможешь, если это не
сработает, то я, наверное, заброшу свою лабораторную работу навсегда.
— И что будешь делать?
— Что-нибудь, связанное с лошадьми. Я всегда любила ездить на них, с
самого детства. Я просто не могла заняться этим до тех пор, пока кто-нибудь
не приведет меня на конюшню. И тут мне пришло в голову, как раз когда я
размышляла, кто я такая, что и вправду я люблю лошадей больше, чем людей и
гораздо сильнее, чем любую лабораторию из тех, в которых я когда-то
работала. Так что когда-нибудь, когда у меня будет отложено достаточно
денег, или, может быть, недостаточно, тогда я сделаю вот что: пойду
подрабатывать, ухаживать за чьими-нибудь лошадьми.
— Я кое-кого встретила прошлым вечером, у кого есть лошади. Я вас
познакомлю.
— Боже мой, ты собираешься ответить на все мои молитвы сразу, —
сказала Джина весело. — Твое богатство, определенно — самое лучшее, что
случалось со мной за всю жизнь.
Они обменялись улыбками.
— Я тоже подумываю о работе, — сказала Клер. — Иногда я
скучаю по ней, по крайней мере, по ее творческой части. Мне хочется посидеть
с карандашом или фломастером и увидеть, как нечто обретает форму на бумаге,
начиная с самой задумки — и даже не всей идеи в целом, а какой-то ее части —
и это нечто начинает жить. Я обожаю это. Может быть, когда-нибудь, устав от
всей этой суеты, я смогу вернуться.
— На ту же работу? Получать приказы от людей, которые смыслят в этом
меньше тебя, и даже заимствуют твои идеи? Ты уже забыла об этом?
— Нет, я не хочу возвращаться к тому же. Но, может быть, я достану
самостоятельную работу, чтобы делать ее дома.
— А почему бы тебе не открыть свою фирму? Ты можешь себе это позволить.
Тогда тебе не придется работать на кого-то другого, а только на себя.
Клер посмотрела на нее в удивлении.
— Я могла бы. Просто в голову не приходило. Слушай, это милая идея: у
меня даже мысли такой не появлялось, я не знаю, когда у меня найдется время
для работы, даже если я очень захочу. Я вдруг стала так занята... ты не
поверишь, как дни могут заполняться обедами и ужинами и магазинами, и
размышлениями о следующем обеде, ужине, магазинах... — она поймала
насмешливый взгляд Джины. — Я понимаю, жаловаться смешно: я
развлекаюсь. И я хочу, чтобы ты получила работу, я уверена, что Квентин не
откажет. Я позвоню ему, когда вернусь. Нет, сейчас. Подожди.
Она пошла к платному телефону в углу и вернулась через несколько минут:
— Он сказал, что открытие уже было и что ты должна повидаться с
директором по кадрам, ей передадут твое имя. Он сказал, что любой мой
друг... и тому подобное.
— Я завтра же съезжу, первым делом. И мы отметим все завтра вечером. Я
надеюсь.
Возникла недолгая заминка.
— Отлично, — сказала Клер. Джина подняла голову:
— У тебя свидание завтра вечером.
— Я не пойду.
— Нет, мы отметим следующим вечером. Если будет что. И если следующий
вечер свободен.
Клер вынула свою записную книжку из сумочки и сверилась с ней:
— Отлично. Я скажу Эмме, что мы и ее хотим увидеть.
— А она встречается с... как его имя?
— Брикс. Один раз встречалась. Он еще не звонил ей сегодня утром, когда
я уходила к тебе.
— А позвонит, как ты думаешь?
— Не знаю. Я не понимаю, чего ему нужно, если только не позабавиться
немного. Он свел Эмму с ума за неделю и затем позвонил вчера, она выбралась
из истерики и была готова протанцевать с ним целую ночь. Или провести ее в
постели с ним — я не знаю, занимаются ли они этим. Поэтому я его и опасаюсь.
— Так скажи ей, что не хочешь, чтобы она с ним встречалась.
— Сразу слышно — говорит женщина, у которой нет дочери-
подростка, — сказала Клер с улыбкой. — Я говорила. Это ничего не
значит.
— Клер, она все еще зависит от тебя во всем.
— Ну и что? Что мне — лишать ее еды, одежды и крова, из-за того, что
она не делает что я хочу? — Клер покачала головой. — Понимаешь, я
не могу с ней бороться, и никогда не могла. И я хочу, чтобы она была
сильной, независимой, готовой к самостоятельным решениям в своей жизни.
— Так, и что ты собираешься делать с этим парнем?
— Прямо сейчас — ничего. Я надеюсь, он переключится на кого-нибудь еще,
повидав ее несколько раз. Я не думаю, что ему нужен кто-то постоянный — ему
нужна просто красивая девочка, и, наверное, помоложе.
— А что, если он ее сделает счастливой?
— Он делает ее и счастливой и несчастной, вот почему мне ничего не
остается. Мне хочется обнять ее и унести от несчастья, навсегда, но я не
могу: она уже сказала мне, что хочет совершить свои собственные ошибки. Я
просто слышу сама себя, говорящую то же самое своим родителям. Все, что я
могу — это быть рядом на тот случай, если понадоблюсь ей. Я не могу орать на
нее или говорить, что она не знает, что делает, потому что тогда она
перестанет мне доверять, а если такое случится, тогда она не придет ко мне,
даже в самую жуткую минуту. Если такая настанет. Так что прямо теперь я не
могу ей даже сказать, что думаю о Бриксе. Или о чем я беспокоюсь.
— Ты можешь попросить его отца держать его дома?
— Как я могу? Я не хочу проделывать что-то за спиной Эммы. И что будет,
если я попрошу Квентина? Квентин поговорит с Бриксом, а Брикс расскажет
Эмме, чем я занимаюсь. И что тогда?
Джина покачала головой:
— Не знаю, что и сказать. — Она допила кофе. — Разве что...
ты развлекаешься и счастлива; Эмма развлекается и она счастлива, по крайней
мере, какое-то время. Ханна счастлива и спокойна впервые за многие годы. И
если я получу работу, то буду просто в экстазе. Похоже на то, что все
складывается замечательно, и нам пора плясать на улицах.
Клер улыбнулась:
— Ты права, смешно тревожиться. Это лучшее время из того, что у нас
было. — Все идет отлично с тех пор, как я выиграла в лотерею. И я не
собираюсь это рушить, выискивая неприятности.
Она посмотрела на Джину.
— Пора идти, — сказала та. — Я хочу немножко поплясать на
улице.
ГЛАВА 8
— Ты роскошна, — сказал Брикс, глядя вниз на сияющее лицо Эммы.
Они лежали на одеяле в Гринвичском парке. Неподалеку играл рок-оркестр, в
небе разрывались огромные звезды фейерверка, которые разбегались во все
стороны, а потом медленно опускались блестящими лентами, становясь все
бледней, а потом исчезая. Была первая неделя августа, и Брикс устроил
вечеринку для всех тех, с кем не встретился на Четвертое июля. Он не сказал,
а Эмма не стала напоминать, что причиной того, что он не видел ее четвертого
июля было то, что он не просил ее прийти. Они уже трижды встречались с тех
пор, как вернулись с Аляски, и после того, как он не звонил две недели,
объявившись, он был весел и жизнерадостен.
— А ты хорошо провела Четвертое? Я был на мальчишнике, ужасно нудном, и
скучал по тебе, и тогда решил, что лучше устроить свою вечеринку. У нас
будут фейерверки, а затем мы останемся совсем одни, вдвоем. Что насчет
воскресного вечера?
— Конечно, я согласна, — сказала Эмма, тая от облегчения. Она
знала, что Клер это слышит, но ей было все равно. Две самые длинные недели
ее жизни уже кончились, а они были даже хуже, чем то, затянувшееся первое
молчание после таких чудесных трех ночей, когда ей казалось, что он не
вынесет разлуки с ней, точно так же, как эта разлука была невыносима для
нее. Но теперь молчание закончилось; Брикс хотел быть с ней, он хотел, чтобы
с ней были фейерверки... и, о Боже, думала она, все что он захочет, он может
делать все, только, Боже, пусть он хочет меня, и пусть не уходит.
— Ты роскошней, чем все эти фейерверки вместе взятые, — заявил
Брикс, и поцеловал ее. Он лежал на ней, а рука его гладила ее ноги. Он
уверенно и настойчиво овладел ее ртом, и когда он поднял голову, то Эмма
смотрела только на его лицо, а вспышки на небе окружали его нимбом. Он был в
шортах и в открытой белой рубашке с короткими рукавами. На ее фоне его загар
казался еще темнее, а курчавые волосы на руках и груди еще чернее; Эмма
подумала, что он походит на Бога.
— Я не выдержу, — сказал он. — Ты меня с ума сводишь. Пойдем.
— Но ведь это твоя вечеринка. Все твои друзья...
— У них есть фейерверки и выпивка — я им не нужен, — сказал он
нетерпеливо. — Или ты хочешь остаться? Да?
— Нет, — сказала Эмма поспешно. Она погладила его лицо. — Я
хочу быть с тобой там, где ты хочешь.
— Какая ты миленькая. Ты самая миленькая куколка в мире.
Он нашел свой стакан с шотландским виски в траве и осушил его, затем встал,
увлекая за собой Эмму, не заметив, что она нахмурилась, и между глаз у нее
возникла морщинка, которая почти тут же исчезла. Когда-нибудь она скажет
ему, что это ей не нравится, когда-нибудь она выберет подходяще время и
скажет ему.
— Допивай, — он нагнулся, отыскал стакан и подал ей, и хотя Эмме
совсем не понравился вкус виски и она едва пригубила раньше, то теперь взяла
стакан и выпила все до дна, одним залпом, как лекарство. Тут же все ее тело,
уже отяжелевшее от желания, обожгло теплом, и внезапно мир опрокинулся и
закружился вокруг нее.
— Брикс... — сказала она и уткнулась в него. Он рассмеялся, обнял ее и
крепко прижал к себе.
— Мне надо будет научить тебя пить, моя милая поселянка. Да-да, вот кто
ты — моя милая поселянка. Не привыкшая к веселью. Но Брикс здесь, и Брикс
обо всем позаботится.
Дикий приступ веселья охватил Эмму. Виски горело внутри нее как огонь, и
пылая, она чувствовала, что поднимается выше и выше, и танцует высоко над
землей, невесомая и бесстрашная. Но Брикс был с ней — она танцевала в небе и
шла по земле с ним в одно и то же время. Как изумительно, думала она, как
прекрасно. Это волшебство. Это Брикс наколдовал. Я хочу, чтобы так было
всегда.
— Я люблю тебя, — сказала она Бриксу. — Я всегда буду тебя
любить.
— Хорошо, — сказал он и обнял ее покрепче.
Она собиралась сказать ему, что ей не нравится, как он разговаривал с ней,
но все эти мысли исчезли совершенно, так же, как длинные ленты фейерверка по
пути к земле. Этот вечер был для любви, для волшебства. Этот вечер для
Брикса. И каждый — для Брикса. Пожалуйста, господи, взмолилась она. Пусть
каждый мой вечер будет для Брикса.
Они прошли мимо одеял и растянувшихся тел гостей Брикса, сквозь едкий
воздух, приправленный дымом горящих сигарет. Мимо длинного стола, где были
выставлены подносы с едой, и другого стола, где безостановочно работали два
бармена, наполнявшие стаканы и подававшие все новые бутылки пива. Они прошли
музыкантов, игравших рок, который наполнял звуками весь парк; мелодию
подчеркивали пушечные залпы фейерверков, которые запускали где-то
неподалеку. А затем они оказались в машине Брикса и поехали к его дому. Эмма
старалась усидеть на месте, хотя внутри у нее все клокотало от возбуждения и
любви, она все еще танцевала, парила над машиной Брикса, глядя сверху, как
она мчится по шоссе к дому.
Он провел ее внутрь, обняв за талию и запустив руку под блузку, горячую даже
по сравнению с теплом ее кожи, и как только за ними захлопнулась дверь, он
увлек Эмму в гостиную, а там — вниз, на мягкий серый ковер, бледно мерцавший
в лунном свете. Языки пламени в Эмме вспыхнули, поднялись выше и быстрее; ее
лихорадило, и она с прежде неведомой самой себе страстностью уронила его на
себя. Он целовал ее тело; она никогда не знала таких поцелуев, да и
представить такого не могла. Вне
...Закладка в соц.сетях
