Жанр: Любовные романы
Танец мотылька
...омным
и со вкусом обставленным. Денис Уолтер был не только администратором
галереи, но и правой рукой Ника Ричмонда. Это был низкорослый мужчина с огненно-
рыжими волосами. Ресницы и брови были блеклого цвета, и казалось, что они
вообще отсутствуют. Ричмонд хвалил Уолтера.
Этот малый всегда выполняет
свою работу. И еще просит добавки!
— приговаривал он.
— Элизабет! Как я рад вас видеть! — поприветствовал меня Денис и
показал на мягкий стул.
Я присела напротив него.
— Хотите кофе или чаю? — спросил он.
— Благодарю, нет... — отказалась я.
Денис порылся в ящике и достал документы. Он внимательно изучил их
содержание и протянул два экземпляра мне.
— Прочтите условия и поставьте свою подпись в местах, помеченных
галочками, — сказал он.
Я знала эту процедуру наизусть, но Денис снова и снова объяснял мне мои
действия.
Я бегло просмотрела пару листов договора и поставила подпись. Во мне горело
желание поскорей увидеть Мэта, прикоснуться к нему, поцеловать.
Денис убедился, что все подписи на месте, и выдал мне второй экземпляр на
руки.
— Завтра в шесть вечера вы выставляете на продажу семь картин, — уточнил дотошный Уолтер.
— Да, — подтвердила я.
— Тогда до завтра, — попрощался секретарь, и я вышла из кабинета.
Я шла быстро, с перебежками, чтобы быстрей очутиться у Мэта. Мысленно я
представляла нашу встречу, продумывала каждое действие. Вспоминала его
улыбку и горящие глаза, и меня наполняла радость.
Дойдя до пиццерии, я купила наш любимый завтрак — два куска пиццы с томатным
соусом и большой стакан колы.
Через полчаса я расплатилась и вышла из такси. Взглянув на свой рисунок на
окне Мэта, я улыбнулась. Лифт в подъезде не работал, и я преодолела пять
лестничных пролетов пешком. Поправив прическу, одернув пиджак и отдышавшись,
я постучала в дверь. Послышались легкие шаги, и дверь распахнулась.
— Бесплатная доставка завтрака в постель, — крикнула я и протянула пакет с колой и пиццей.
И в ту же минуту почувствовала, как багровый румянец покрыл мое лицо. Меня
затрясло — на меня смотрела Джуди в коротеньком халатике.
— О, Элизабет... — пролепетала она своим наигранным тонюсеньким
голоском.
Я стояла как вкопанная. Руки опустились, и пакет с завтраком упал на
лестничную площадку.
— Завтрак — это хорошо. Очень кстати! — Она наклонилась и подняла
пакет с пиццей.
— Где Мэт? — выдавила я.
Она посмотрела на меня и нагло улыбнулась.
— Он в душе, — прошептала Джуди и подмигнула мне. — Спасибо
за доставку!
Она повернулась и захлопнула дверь прямо перед моим носом. Такой наглости я
еще не видела. Как она посмела не впускать меня к Мэту? Я колебалась, не
постучать ли еще? Но тогда я увижу полуголого Мэта и мне станет невыносимо
больно... Как Мэт мог так поступить со мной!
Я села на лестницу. Слезинка пробежала по моей щеке.
Нужно взять себя в руки! Забыть о вчерашнем вечере и вести себя как ни в чем
не бывало... Но смогу ли я? Господи, может, это какое-то недоразумение?!
Я судорожно достала мобильный телефон и позвонила Мэту. Послышались долгие
гудки.
Он не берет трубку! Наверное, очень занят. Любовные отношения между нами
закончились, так и не успев начаться... Мне нужно уехать! Срочно уехать на
недельку домой в Алабаму. После выставки сразу сяду на электричку. Нужно все
обдумать и решить, как мне жить дальше... — Я встала, убрала мобильный
телефон в сумочку, вытерла потекшую тушь и начала медленно спускаться со
ступенек.
Я ходила возле своих картин, выдавливала улыбки для посетителей и ссылалась
на головную боль, если кто-то замечал мое подавленное состояние.
Выше голову, Лиззи! Выше голову! — говорила я сама себе.
Но при взгляде на картины мне становилось еще больней. Их я рисовала, когда
была с Мэтом.
Лиловое небо с золотой лестницей над моим балконом... Маленькие машинки,
которые я видела с балкона Питера... Мечта Мэта о домике и зеленой
лужайке... Китайские фонари, летящие по воле ветра... Поцелуй на
маскараде... Портрет Мэта, который я написала, узнав, что он летит в
Лондон... Цветные фейерверки, озаряющие ночное небо в ночь Гая Фокса...
Я медленно проходила мимо своих картин, и воспоминания терзали мое сердце.
Отвернувшись, я вышла в другой зал.
— Элизабет! Картины великолепны! Только влюбленный человек способен
творить такие шедевры! — Ко мне подошел Ник Ричмонд с поздравлениями.
Ричмонд, как всегда, доставал белый платочек из кармана зеленого жилета и
вытирал капли пота на лбу. Он тяжело дышал, щурил маленькие глазки и
приподнимал брови, которые срослись в одну сплошную полоску.
— С чего вы взяли, что я влюблена? — Я равнодушно пожала плечами.
— Знаешь, Лиззи, за свою жизнь я знал многих женщин. Поверь, я умею
читать по глазам. А женский взгляд может очень многое рассказать... Не
слушай, что говорит женщина, она может лгать, смотри в ее глаза — они
никогда не обманут, — тяжело проговорил Ричмонд и опять достал
платочек. — Дитя, тебе сейчас очень тяжело, я вижу. В чем дело? Может,
я смогу помочь?
Почему-то Ник сейчас вызывал у меня доверие, прошлое отвращение пропало.
Возможно, потому, что мне нужно было высказаться.
Ричмонд заметил мое к нему расположение.
— Давай прогуляемся до твоих картин. — Он подставил локоть, и я
взяла его под руку.
Мы зашли в зал. Ричмонд отдышался и взглянул на мои картины.
— Мэт тебя обидел? — спросил вдруг Ник.
Я была ошарашена этим вопросом и отвела взгляд.
— Его впервые с тобой нет. Тем более, это твоя выставка... —
Ричмонд опять пронзил меня взглядом, и мне показалось, что рентгеновский луч
прошел через мой мозг.
— Мне не известно, где Мэт. Эта тема мне безразлична, — холодно
ответила я и отвернулась от любопытного Ричмонда.
Ник глухо засмеялся и опять полез за платком. Он посмотрел на портрет Мэта.
— Ты его любишь. Ты его очень сильно любишь. Посмотри, портрет был
нарисован не с натуры. Ты его писала с помощью своей памяти. Заметь, ты
отлично знаешь его черты, разрез и цвет глаз, контур губ, родинку на правой
щеке... — Ричмонд водил пальцем по картине. — Зачем ты обманываешь
сама себя?
— Я не знаю... — заволновалась я. — Я не знаю, любовь ли это?
Я немного растерялась и потянула рукава кофты. Ник был прав, я боялась признаться в этом самой себе.
— Не каждый человек за три года может запомнить лицо собеседника. А ты
воспроизвела его в точности. Значит, ты часто изучала его, любовалась им,
возможно, восхищалась. У меня есть друг, хороший человек, мы общаемся уже
тридцать лет. Но закрой мне глаза, я даже не вспомню изгиб его
бровей! — Ричмонд отдышался. — Мэт стал твоим другом за минуту до
вашего знакомства!
Ник хрипло засмеялся.
— Что вы хотите этим сказать? — заинтересовалась я.
— Держу пари, он сразу предложил тебе какую-то помощь. А мужчины,
предлагая помощь, всегда надеются, что вы им чем-то отплатите. Он вывел тебя
в свет, вытаскивал из передряг. А что ты ему сделала хорошего? Ухаживала за
его старой тетей? — Ник приподнял бровь. — Нет, но это его не
смущало. Уверен, он в тебя влюбился с первого взгляда, хотя я и не
присутствовал на вашей первой встрече. И ждал ответной любви...
Я молча слушала и, не переставая, теребила рукава кофты.
— Если кто-то испытывает к своему другу что-то большее, то вряд ли их
отношения можно назвать дружескими. Он страдает, хотя не выдает своих
чувств, чтобы не перестать наслаждаться обществом любимого человека.
У меня покраснели глаза и начали наворачиваться слезы. Мне очень не хватало
Мэта.
— Возможно, у нас с Мэтом и была привязанность, но не любовь, —
упрямо возразила я.
— Привязанность... привычка... Нет! Привычка — это когда ты утром
завтракаешь и вдруг замечаешь, что масло испортилось. Тебя это выбивает из
колеи, потому что на протяжении десяти лет по утрам ты пьешь кофе и ешь
тосты с маслом. Но ты начинаешь рыться в холодильнике и через некоторое
время успокаиваешься, намазав хлеб клубничным джемом. Ты можешь заменить
масло вареньем. И это тебя не огорчит!
Я не понимала, к чему клонит Ник.
— Ты всегда посещала галерею вместе с Мэтом. Теперь его нет, но есть я.
Ты себя так же чувствуешь? Что-то поменялось? — Ричмонд тяжело задышал.
— Мне его не хватает... — прошептала я.
— Потому что он для тебя не заменим! Ты тоже любишь его, но не
признаешься себе в этом. Чего-то боишься...
Ричмонд прошелся вдоль моих картин и достал очки. Я никогда не видела, чтобы
Ник носил очки. Он заметил мое удивление.
— Не хочу показывать, что старею. Когда я близко всматривался в
картины, ты думала, что я смотрю, как положен мазок краски? — Ричмонд
хрипло посмеялся и достал белый платочек.
— Я думаю, Мэту наплевать на меня. В принципе, я в этом уверена! —
прошептала я и запрокинула голову, чтобы тушь не потекла.
— Лиззи, люди дружат, чтобы брать и давать что-то друг другу. Должен
быть обмен. Мэт тебе много помогал. Но что дала ему ты? Составила компанию
на светском вечере? И он, тем не менее, продолжал тебе помогать. Почему?
Может, потому что ему на тебя наплевать? — Ричмонд подошел к картине,
где был запечатлен поцелуй на маскараде. — А этот поцелуй был
дружеским?
Я опустила глаза. Создавалось такое впечатление, что отец отчитывает дочь.
— Я не знаю, что у вас произошло, и мне не нужно это знать, но я уверен
в одном: вы любите друг друга, любите очень сильно! — Ричмонд покачал
головой и улыбнулся. — Я заметил, что в комнате персонала стоит
чемодан. Ты уезжаешь?
— Да, я еду домой на неделю. Нужно многое переосмыслить, —
ответила я. — Сразу после выставки сяду на электричку и через несколько
часов буду дома.
Ричмонд убрал платок в карман и опять взглянул на портрет.
— Тебе не жалко продавать эту картину? — спросил он.
Я промолчала.
— Я унесу ее на склад. Когда вернешься в Нью-Йорк, заберешь. Этот
портрет дорог тебе... — Он похлопал меня по плечу, улыбнулся и
направился к выходу.
Я молча смотрела вслед уходящему Нику.
Он повернулся и бросил фразу:
— Когда будешь в Алабаме, поймешь, что тебе очень сильно не хватает
Мэта... И тогда подумай над моими словами!
30
Поезд уносил меня все дальше от Нью-Йорка. Многие сиденья пустовали. Я
достала плеер и включила радио. Как по воле рока, в наушниках зазвучала
любимая песня Мэта. Я закрыла глаза и предалась воспоминаниям.
— Чикаго, Чикаго... — напевал мужской голос, — я расскажу о
тебе всем...
Перед глазами появился Мэт, отбивающий чечетку в вагоне электрички. Я
вспомнила, как он нежно меня прижимал и опрокидывал себе на руку... Его
горящие глаза, большие и голубые, как весеннее небо, с озорным огоньком...
глаза влюбленного подростка...
— Хочу прогуляться по Бродвею... — продолжалась песня.
Я потянулась в сумку за бумажным платком. Мои глаза слезились, и
складывалось ощущение, что под языком лежит горькая таблетка.
— Я видел мужчину. Он танцевал со своей женой прямо на улице...
Поезд остановился на станции, и в салон вошла пара. Они мило щебетали,
улыбались друг другу и то и дело целовались.
Он держал ее за руку, она что-то рассказывала и жестикулировала. Эта парочка
была в своем мирке, и я уверена, они не хотели впускать туда кого-то еще.
— В Чикаго, в моем родном городе... — заканчивалась песня.
Я сняла наушники и достала мобильный телефон. На экране была надпись
Новое
голосовое сообщение
.
— Лиззи, ты куда пропала? — послышался голос Мэта. — Я звоню
тебе весь день, ты не берешь трубку! Я просидел в твоей квартире не меньше
трех часов. Съездил в галерею, думал ты там, но Ричмонд сказал, что ты была
чем-то огорчена и собираешься уехать... Я знаю, что так тебя обидело. Когда
до меня дошло, было уже поздно. Эта Джуди — редкая стерва, таких нужно еще
поискать! Она приехала ночью, когда я тебя уже проводил. Сказала, что в
гостиницах нет свободных мест и Питер дал ей мой адрес. Я не мог выставить
ее на улицу под дождь ночью. Выделил ей комнату, а сам в мечтах о тебе ушел
спать. Когда я проснулся, Джуди подала завтрак. Но, увидев, что он состоит
из пиццы и колы, как мы с тобой любим, я понял, что ты приходила. Я пристал
к ней с расспросами. Она не знала, что мне ответить. Мозгов потому что нет!
В ее присутствии позвонил Питеру, тот даже и представления не имел, что
Джуди едет в Нью-Йорк. Она густо покраснела. Потом я сделал пару звонков в
гостиницы. Мест свободных было много. В общем, я ее выставил! И сказал, что
не люблю лживых людей. Малыш, поверь мне... Я тебя больше всего на свете
люблю! Мой мотылек...
Я закрыла крышку телефона. Меня терзали сомнения: говорит ли правду Мэт? Он
никогда меня не обманывал. Неужели после того, как он услышал долгожданные
три слова из моих уст, все могло измениться? Я улыбнулась.
— Он действительно меня любит...
Поезд затормозил. Я взяла чемодан и сошла на станции. На улице было очень
холодно, изо рта шел пар. Я укуталась в теплую куртку и завязала вокруг шеи
шерстяной шарф. Выдвинув ручку чемодана на колесиках, я направилась в
сторону вокзала.
Двери автоматически открылись, я зашла внутрь и, оглядевшись, увидела свою
семью. Мать стояла перед отцом и что-то ему доказывала. Я похожа на нее...
Мама до сих пор красива. Черные волосы со слегка поседевшими прядями.
Большие карие глаза, обрамленные длинными ресницами. Острый нос, бледный
цвет кожи и пухлые алые губы... Она была одета в длинное пальто серого
цвета, на плечах лежал синий шарф. Мама любит доказывать свою точку зрения,
даже если сама понимает, что не права. Хороший способ оградить себя от
долгих маминых речей — просто молча слушать и кивать. Так делает мой отец...
Он бывший военный, и маму считает генералом. Папа ушел в отставку и теперь
всегда сидит дома, он не любит ходить в гости и на всякого рода прогулки и
клеит модели самолетов и танков, участвовавших во Второй мировой войне. От
сидячего образа жизни отец отрастил живот и второй подбородок. Даже странно,
что он был полковником. Я всегда считала его безобидным и добрым. У него
густые усы, широкий нос и огромные добрые голубые глаза. Он часто смеялся,
громко и раскатисто, как Санта Клаус на Рождество, и сажал нас с сестрой на
колени...
Мила, моя младшая сестра, больше похожа на папу. У нее голубые глаза, тонкие
губы и белоснежная улыбка. Природа ее наградила длинными вьющимися волосами
пепельного цвета. Она младше меня на девять лет, но разница в возрасте
никогда не давала мне преимуществ. Командовать Милой не удавалось — характер
у нее мамин.
В этом году ей исполнилось пятнадцать. Мила посчитала, что теперь она
взрослая и может решать, чего хочет от этой жизни. Теперь в ее косметичке,
помимо лосьонов от прыщей и детского крема, можно найти помаду розового
цвета, черную тушь и несколько видов лака для ногтей. Она выросла из
футболок с изображениями героев мультфильмов и в корне изменила свой стиль.
Мила стояла недалеко от родителей и любовалась своими ногтями, покрытыми
лаком с сиреневыми блестками.
Увидев меня, она закричала и побежала ко мне.
— Лиззи! Сестренка! — воскликнула она и бросилась мне на шею.
— Здравствуй, дорогая! — Я прижала к себе сестру и поцеловала ее в
лоб.
Улыбаясь, отец обнял маму, которая полезла за носовым платком в черную
сумочку.
Я обняла каждого из них по очереди, а потом и всех вместе.
— Как мне вас не хватало... Я вас так люблю... — всхлипнула я, растворяясь в их объятиях.
Мы подъезжали к нашей улице. Фонари освещали дорогу. Было так тихо и
спокойно... Я смотрела в окно и держала за руку сестру, та не сводила с меня
глаз и время от времени прижималась ко мне.
И вот я увидела родной дом — двухэтажный, из красного кирпича, пожелтевшую
лужайку и белый, обрамляющий ее, заборчик с калиткой...
В доме все осталось на своих местах. Большой обеденный стол посреди
гостиной. Папин рабочий стол, заваленный моделями самолетов, и потертый
диван с коричневым пледом в углу комнаты. Я оставила чемодан внизу и по
лестнице поднялась в нашу с Милой спальню.
— Я старалась ничего не трогать, Лиззи, — поднимаясь за мной,
сказала Мила.
Я включила свет. Эту комнату пристроил отец. Она была в форме латинской
L
:
в одной части находилась моя кровать и рабочий стол, в другой — Милы.
Подойдя к письменному столу, я увидела свои прошлогодние рисунки. Я начала
перелистывать их.
— Мне нравится вот этот... — Мила показала пеструю бабочку на
цветке. — Правда, она немного размазана. Мама протирала пыль и
опрокинула на бабочку вазу с цветами.
— Ничего, Мила. Я тебе нарисую другую.
— Я так рада, что ты дома... — Мила крепко прижалась ко мне.
Утром я спустилась к завтраку. Мила расставляла тарелки и стаканы для сока.
Папа читал газету и пил кофе.
— Доброе утро, — сказала я и потянулась.
— Садись за стол, Лиззи. — Мама поставила на скатерть блюдо со
свежеиспеченным яблочным пирогом.
Отец взял нож и аккуратно разрезал пирог на четыре части.
— Так приятно отведать любимого пирога в воскресное утро... —
пролепетала я и потерла руки.
Мила улыбнулась и протянула мне мою тарелку.
— Давно хотела спросить, как поживает твой друг Мэт? — Мама
внимательно посмотрела на меня.
— Хорошо. Его приглашали в Лондон на повышение, — начала я. —
Но он отказался...
Мама удивленно посмотрел на меня. Мне не хотелось сейчас затрагивать эту
тему. Внутри что-то сжалось...
— Это твой парень? — Вопрос сестры поставил меня в неудобное
положение.
— Вроде того, — ответила я и вяло улыбнулась.
Мила кивнула и принялась с аппетитом уминать сладкий пирог.
Проводив Милу в школу, я решила пройтись по родным мне улицам окраины
Монтгомери. Дороги были узкими, без потока машин. Здесь не было высоких
зданий, к каким я привыкла в Нью-Йорке. Стояли одни коттеджи. В этом
местечке все друг друга знали, все были соседями и друзьями. Всегда делились
хорошими новостями, вместе переживали утраты и горести. Часто устраивали
праздники и гулянья до утра... В общем, никакой Чикаго, никакой Париж и даже
Нью-Йорк не заменили бы мне родной город в штате Алабама.
Я услышала, что меня кто-то окликнул. Повернувшись, я увидела Кристину. Мы
вместе оканчивали школу искусств. Только я собиралась стать художником, а
она музыкантом. Когда мы с друзьями сидели на берегу у костра, Кристина
брала гитару и нежным голоском запевала романсы.
— Лиззи, сколько лет мы не виделись! — Она нежно меня обняла.
В ней ничего не изменилось: полноватая фигура, рыжие волосы, убранные в
тугой хвост на макушке, и зеленые смеющиеся глаза.
— Кристи! Ты беременна? — Я с изумлением посмотрела на ее большой
живот.
— Да, будет мальчик... Не знаю, как назвать. Джеймс уже на любое имя
согласен, а я все думаю. — Кристи рассмеялась и погладила себя по
животу.
— Назови Мэтом, — предложила я.
— Мэт... Мэттью, — задумалась она. — Мне нравиться это имя.
Так зову твоего парня?
— Друга, так зовут моего любимого друга...
Я взяла ее за руку, и мы пошли по родным улочкам Монтгомери. Она
рассказывала о прелестях замужней жизни, а я молча слушала и мотала на ус.
Вечером я вышла из своей комнаты на крытую террасу, опоясывающую дом.
Установив мольберт, достала свой старый чемоданчик с красками. Мне
захотелось изобразить для Милы бабочку, но не пеструю, сидящую на цветке, а
белого мотылька, танцующего у пламени свечи.
Вечер был прохладным, я накинула куртку и укуталась в теплый мамин шарф. Он
пропах ее духами, этот запах напоминал мне детство и поднимал настроение.
Я увлеклась и прекратила работу только тогда, когда стало слишком темно.
Отложив кисть, я посмотрела на часы. Милы все еще не было дома.
В этот момент на другой стороне улицы остановился автомобиль. Я увидела
силуэт сестры на переднем сиденье. Она что-то говорила, потом обняла парня,
сидящего за рулем, и они поцеловались. Я улыбнулась. Выросла моя
сестричка... Я смотрела, как Мила не спеша вылезла из машины, бесшумно
закрыла автомобильную дверцу и на цыпочках побежала к черному входу. Через
пару минут я услышала ее легкие шаги и недовольное поскрипывание
потревоженной старой лестницы. Когда Мила забежала в комнату, я вышла
навстречу ей с террасы и увидела ее растерянное лицо.
— Ты с меня пример взяла задерживаться допоздна? — спросила я и
рассмеялась. — Ну и кто же этот счастливчик, который подвез тебя и
получил в награду поцелуй?
Глаза у Милы забегали. Она молча сняла куртку и начала старательно
пристраивать ее на вешалку.
— Мила, это тебя сейчас подвезли на машине? — строгим голосом
крикнул отец с первого этажа.
— Нет, пап! Мила давно со мной на террасе. Мы рисуем, — выгородила
я младшую сестру.
Мила подошла и обняла меня.
— Спасибо... — прошептала она.
— А если я узнаю, что ты куришь и употребляешь алкоголь, то отправлю
тебя в монастырь! У нас есть в Нью-Йорке такой. Если туда попадешь, будешь
всю жизнь служить Богу! Оттуда пути назад нет! — припугнула я Милу.
— Такого не случится, обещаю! — прошептала сестра. — А ты
обещай, что не расскажешь родителям про Рея...
— Рея? Так зовут твоего парня? — уточнила я.
— Лиззи, я его очень сильно люблю. Мы вместе учимся. Он хороший,
добрый, милый. Я люблю смотреть, как он улыбается. У него самые красивые
глаза на свете... — Мила захлопала ресницами.
— Недаром мы сестры... — рассмеялась я. — И у моего парня
самые красивые глаза на свете...
Мы вышли на террасу.
— Что ты рисуешь? Бабочку? — Мила вгляделась в мои наброски.
— Точнее, мотылька. Ночную бабочку, летящую на пламя свечи.
— Что это значит? — Мила взглянула на меня.
— Любовь бывает разной: чистой и светлой, страстной и горячей, на всю
жизнь, с первого взгляда... Но существует и другая форма — больная любовь,
когда человек, без надежды на взаимность, жертвует и страдает ради своей
любви, терпит, но не показывает вида. Таких людей называют мотыльками. Они,
как ночные бабочки, летят на пламя любви, но только обжигают крылья. Люди-
мотыльки понимают, что встречи доставляют только боль, у этих отношений нет
будущего, но они не могут ничего с собой поделать. Такова их участь —
танцевать у пламени, наподобие мотыльков...
— Ты была мотыльком? — спросила Мила.
— Да.
Она молча села на деревянный стул и взглянула на стоящий у нашего дома
фонарь. Он, словно любопытствуя, заглядывал к нам на террасу.
— Я встречалась с женатым мужчиной, — призналась я. — Мне
было больно, я знала, что у нас нет будущего, но все же продолжала тайно с
ним встречаться. — Я взяла кисть и стала заканчивать рисунок при свете
фонаря.
— А Мэт? Это не он?
— Нет, Мэт — мой друг. Он был противником этих отношений. Он тоже
страдал, но не показывал вида. Мэт тоже мотылек...
— Ты его любишь? — спросила она шепотом, как будто боялась, что
услышат родители.
— Мэта? — Я взглянула на сестру, она покивала. — Не знаю.
Когда была в твоем возрасте, я без проблем разбиралась: любовь это или нет.
Сейчас все стало намного сложнее. Как я тебе завидую, Мила, скажи, зачем я
повзрослела? — Мы с сестрой рассмеялись.
Меня охватило огромное желание прямо сейчас позвонить Мэту, услышать его
голос, сказать, что я дома, чтобы он не волновался.
Я вышла с террасы и, взяв телефонную трубку, автоматически набрала номер
Мэта. Раздались длинные гудки. Мне так никто и не ответил... Где же ты, Мэт?
На следующий день я реши
Закладка в соц.сетях
