Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
... носила под сердцем ребенка и была вынуждена жить дальше.
Антон говорил, что эту безнадежность спровоцировала психическая травма,
причиненная ограблением; мне надо еще раз показаться врачу. Я возражала:
причиной моего жалкого состояния была моя собственная порочность. Антон и
слушать не хотел. Он все твердил:
Ты не порочна. Я не любил Джемму, я люблю
тебя
.
Именно это я и хотела сказать. Почему он не любил Джемму? Почему все должно
быть так сложно?
Мне удалось завершить работу над листовкой про шпинат, но, когда агентство
нашло мне новых клиентов, я не поехала.
Мне практически не с кем было поговорить. После нашей с Антоном жуткой
поездки в Дублин, когда мы все рассказали Джемме, со мной перестали общаться
все знакомые мне ирландские девушки в Лондоне — наши с Джеммой общие
подруги. Единственная, с кем я была дружна еще до Джеммы, оставалась моя
школьная подруга Ники. Но у Ники были свои заботы, она безуспешно пыталась
забеременеть от Саймона, который мало того, что ростом не вышел, так еще,
оказывается, и бил холостыми.
Антон целыми днями пропадал на работе с Майки: они таскали телевизионных
боссов обедать и рыскали в поисках финансирования; водили обедать
литературных агентов и рыскали в поисках дешевых сценариев; водили обедать
театральных агентов и рыскали в поисках актеров на роли в дешевых сценариях,
которые они еще не купили и на постановку которых еще не добыли денег. При
мысли об абсурдности происходящего меня начинало тошнить: клясться
сценаристу, что актриса уже дала согласие, обещать актрисе, что с деньгами
полный ажур, врать телевизионной компании, что есть и сценарий, и
режиссер... Но Антон уверял, что без этого не обойтись.
— Никто не хочет первым брать на себя обязательства. Если кто-то уже
подписался, тогда все начинают думать, что дело стоящее.
Антон с Майки вертелись как белка в колесе, но ни один проект еще не был
запущен в производство.
— Скоро все склеится, — обещал Антон каждый вечер, возвращаясь с
работы. — У нас будет хороший сценарий, хорошая актриса, и деньги
посыплются как из рога изобилия. После этого к нам выстроится очередь.
Я тем временем проводила целые дни в одиночестве и однажды, когда оно стало
совсем уж невыносимым, поднялась наверх к Ирине. Она открыла, и через ее
плечо я сразу увидела на столе кипу банкнот..
— Сегодня была получка, — объяснила она. — Входи, посмотри.
— Спасибо. — Я скользнула в комнату. Повосхищавшись хрустящими
новенькими купюрами, я принялась изливать душу.
Ирина слушала с интересом, а когда я доплелась до умозаключений,
проговорила:
— Ты очень несчастна. — Теперь она по-настоящему зауважала меня.
И только исчерпав все способы отвлечься, я включила компьютер и попыталась
найти утешение в своей книге. Я пять лет ее сочиняла, она основывалась на
моем опыте работы в пиар-службе в Ирландии. Рабочее название книги было
Кристальные люди
, и сюжет в двух словах был такой: химическая компания
отравляет воздух в небольшом поселке, девушка из пиар-службы (списанная с
меня, но посимпатичнее, поживее и с более густыми волосами) начинает
высовываться, поднимает хай, открывает глаза местным жителям и совершает все
те подвиги, которые я мечтала совершить в реальной жизни.
В последние четыре года по настоянию исполненных энтузиазма друзей и подруг
я только и делала, что рассылала рукопись по литературным агентствам. В трех
случаях мне было предложено кое-что изменить. Но
после того, как я
переписала ее в соответствии с их рекомендациями, мне было сказано, что
момент для публикации не самый удачный
.
Тем не менее у меня еще теплилась надежда, что мой роман не совсем уж
захудалый, и время от времени я продолжала его совершенствовать. Но в тот
день я была просто не в силах писать о детях, рождающихся с четырьмя
пальцами, и молодых, чистых душой отцах семейств, чахнущих от рака легких.
Однако выключать сразу компьютер я не стала. Я сидела перед монитором,
отчаянно силясь найти себе занятие. Я набрала: Лили Райт
, затем — Антон
Кэролан
, потом — маленький Кэролан
, после чего последовал финал: С тех
пор они зажили счастливо
.
Эти слова наполнили меня таким забытым оптимизмом, что я набрала их еще раз,
После пятого раза распрямила спину, придвинулась ближе к столу и занесла
руки над клавиатурой, как пианист-виртуоз, собравшийся исполнить Полет
шмеля
на главном концерте своей жизни.
Я хотела написать рассказ, в котором все жили бы счастливо, в каком-нибудь
вымышленном мире, где случаются хорошие вещи и где все люди добрые. Этот
свет надежды был не только для меня. Гораздо важнее он был для моего малыша.
Я не могла произвести на свет этого маленького человечка, сгибаемая
неизбывным отчаянием. Новая жизнь должна рождаться с надеждой.
И я начала. Я стучала по клавишам, поверяя бумаге то, что меня занимало, и
неважно, что это получалось слащаво и сентиментально. Я не думала о том, что
это станут читать другие люди; я писала для себя и своего ребенка. В образе
главной героини, Мими, я дала себе волю. Она была мудрая, добросердечная,
земная и волшебная одновременно — смесь сразу нескольких реальных людей:
мудрость у нее была от моей мамы, щедрость — от папы, теплота — от папиной
второй жены Вив, а волосы — от Хэзер Грэхем.
В тот вечер Антон вернулся после очередного тяжелого дня — до съемок опять
не дошло — и настолько обрадовался, увидев блеск энтузиазма в моих глазах,
что сел и стал слушать, что я написала. После этого я каждый вечер читала
ему написанное за день. От первой строки до последней книга заняла у меня
без малого восемь недель, и в последний вечер, прослушав главу о том, как
Мими излечила все деревенские недуги и покинула эти края, Антон смахнул
слезу, после чего запрыгал от радости.
— Здорово! — закричал он. — Мне нравится! Это будет
бестселлер.
— Тебе все во мне нравится, ты просто пристрастен.
— Конечно. Но богом клянусь, книга потрясающая. Я пожала плечами. Мне
сделалось грустно, что я закончила свой труд.
— Дай почитать Ирине, — посоветовал он. — Она в книгах толк
знает.
— Она от нее камня на камне не оставит.
— Нет оснований.
И вот, поскольку я еще не была готова объявить эксперимент неудавшимся, я
поднялась наверх, постучала в дверь и сказала:
— Я тут книжку написала. Может, прочтешь и скажешь, что ты об этом
думаешь?
Она не стала скакать и вопить, как делают в таких случаях большинство людей:
Ого, ты написала книгу!
Вот это да!
Только кивнула, протянула руку за рукописью и с акцентом
произнесла:
— Я прочту.
— Только прошу тебя, скажи честно. Не надо щадить мои чувства.
Она смерила меня недоуменным взглядом, и я отступила, мысленно удивляясь,
что втравливаю себя в такое унижение. Интересно еще, сколько мне его ждать
придется.
Но уже на другое утро, к моему вящему изумлению, Ирина явилась, как всегда,
с сигаретой в руке. Она протянула мне рукопись.
— Я прочла.
— И? — Сердце мое екнуло. Во рту мгновенно пересохло.
— Мне нравится, — объявила она. — Сказка, в которой мир
устроен по-доброму. В жизни так не бывает. — Она выпустила длинную
струю дыма. — Но мне все равно нравится.
— Ну что ж, — обрадовался Антон, — раз Ирине нравится, стоит
попробовать.
Антон сказал, мне нужен агент. Я не могу просто разослать рукопись по
издательствам, поскольку они не работают с авторами, которых никто не
представляет. Он позвонил одной знакомой (
Тут самое главное — связи
) —
агенту, у которой он все силился купить сценарии по дешевке. Со свойственным
ему энтузиазмом Антон учинил несчастной женщине допрос, как если бы он был
прокурором, а она — главным свидетелем защиты. Ее совет заключался в том,
что надо найти литагента.
— Только не ее, — пояснил Антон, — она занимается
исключительно сценариями. А жаль. Было бы взаимовыгодное дельце. (В бизнесе
все зиждется на взаимном интересе.)
Тогда я снова обратилась к трем агентам, которые читали мою первую книжку; и
снова они сочли, что
момент для публикации не самый удачный
, но просили
прислать им новую книгу, если таковая появится. Как и в прошлый раз.
К моменту получения третьего отказа я взбрыкнула и заявила, что больше не
намерена заниматься поиском агента; все это действует на меня разрушающе. В
ответ Антон купил мне упаковку из шести пончиков и номер
Нэшнл Инкуайер
и
стал ждать, пока я успокоюсь. Потом вернул меня в нужную колею, подсунув
Ежегодник мира литературы и искусства
.
— Здесь поименованы все до единого литературные агенты на Британских
островах. — Он радостно помахал солидным томом. — Переберем по
одному, пока не подыщем тебе подходящего.
— Нет.
— Да.
— Нет!
— Да. — Мое упорство его удивило.
— Я этого делать не стану. Если хочешь, занимайся сам.
— Ладно, займусь, — немного язвительно ответил он.
— А я не желаю об этом знать.
— Отлично!
Следующие три месяца он старался скрывать от меня отказы, но я все равно о
них знала, ведь книгу присылали обратно, и почтальон с грохотом кидал ее на
пол в холле первого этажа. Я была как принцесса на горошине, этот гулкий
стук я слышала с самого верха. Думаю, я услышала бы его и с соседней улицы.
— Пришла моя книга, — говорила я.
— Где?
— В коридоре внизу.
— Я ничего не слышал.
Всякий раз я оказывалась права. За исключением одного случая, когда принесли
новый каталог
Аргос
. И еще одного, когда это оказались
Желтые страницы
.
И еще одного, когда это был каталог
Некст
, который принесли Дурачку Пэдди.
(Который, как он доверительно признался Антону, он выписывал только затем,
чтобы глазеть на теток в нижнем белье.)
Но всякий раз, как глухой удар на первом этаже (на том месте, где должен
лежать коврик для ног, если бы он у нас был) действительно означал возврат
моей рукописи, я с обидой и вялой агрессией бросала Антону взгляд,
означавший:
Что я тебе говорила!
— и сердце сильнее прежнего обливалось
кровью. Антона, однако, это не смущало, и очередное письмо с вежливым
отказом небрежно отправлялось в мусорное ведро. Конечно, едва за ним
закрывалась дверь, я выуживала его обратно и принималась терзать себя
жестокими словами очередного эксперта. Так продолжалось, пока этого не
заметил Антон. Тогда он стал брать письма с собой и избавляться от них по
дороге на работу.
В отличие от меня он не тратил времени на раздумья о недостатках моего
творения. Всегда устремленный в будущее, он просто открывал свой справочник,
находил адрес следующего агента, в очередной раз желал моей рукописи удачи и
отправлялся на почту, где всех уже знал по именам.
На каком-то этапе я потеряла надежду и сумела отстраниться от происходящего
настолько, что стала воспринимать все хлопоты Антона вокруг помойки и почты
как его новое хобби.
Так продолжалось до того утра, когда он вошел на кухню с письмом в руке и
сказал:
— Больше не говори, что я никогда для тебя ничего не делаю.
— А?
— От агента. Теперь у тебя есть агент.
Я стала читать письмо. Буквы плясали и выпрыгивали за край страницы, но в
конце концов я дошла до строчки, которая звучала так:
Буду счастлива
представлять ваши интересы
.
— Послушай... — Голос мой дрогнул. — Послушай! Она говорит, что
будет счастлива представлять мои интересы. Счастлива! — И я разрыдалась
над письмом, так что чернильная подпись Жожо расплылась.
Мы с Антоном поехали в ее контору в Сохо. Это было меньше чем за две недели
до рождения Эмы, так что этот визит в некотором смысле был затеей
небезопасной — все равно что загрузить в клетку и перевозить с места на
место больного слона. Но я была рада, что поехала.
Агентство
Липман Хейг
оказалось большой, оживленной конторой с волнующей
атмосферой, а лучшей его представительницей являлась Жожо Харви. Она была
просто потрясающая. Сгусток энергии, ослепительной красоты женщина, она
бросилась нам навстречу так, словно мы были ее давние-давние друзья, с
которыми она сто лет не виделась. Мы с Антоном оба мгновенно в нее
влюбились.
Она сказала, что книжка ей очень понравилась, и другим в агентстве тоже, что
она очень милая... Я сияла — до того момента, как она остановилась и
произнесла:
— Договоримся так. Не хочу вводить вас в заблуждение.
Сердце камнем ухнуло вниз. Терпеть не могу, когда люди начинают говорить со
мной о честности. Это всегда плохая новость.
— Продать ее будет нелегко, поскольку она написана как детская, а тема
— вполне взрослая. Ее трудно отнести к конкретной категории, а издатели не
любят неопределенности. Они народ боязливый, всего нового боятся.
Она посмотрела на наши скисшие физиономии и улыбнулась.
— Эй, выше нос! В ней определенно что-то есть. Я вам позвоню.
А потом наступило четвертое октября, и все изменилось окончательно и
бесповоротно. Приоритеты оказались мгновенно пересмотрены; все в этом списке
спустилось на нижние строчки, а первую безоговорочно заняла Эма.
Никогда в жизни я не любила никого так, как полюбила ее; и меня никто так не
любил, как она, даже родная мать. От моего голоса она переставала плакать и
начинала глазами искать мое лицо — даже тогда, когда еще толком не умела
видеть.
Каждая мать считает своего малыша самым красивым созданием на свете, но Эма
в самом деле была красавицей. Как Антон, она была смуглая и появилась на
свет с шелковистыми черными волосиками. В ней не было и намека на мою белую
кожу и голубые глаза.
Ты уверена, что это твой ребенок?
— на полном
серьезе спрашивал Антон.
Больше всех она была похожа на мать Антона — Загу. Вот почему мы решили
записать ее на югославский лад, хотя сначала хотели назвать Эммой.
Она все время улыбалась, иногда смеялась во сне и была самым аппетитным
существом на свете. Перетяжки у нее на ножках были неотразимы. Она
восхитительно пахла, была восхитительна на ощупь, восхитительно выглядела и
издавала восхитительные звуки.
Это была позитивная сторона.
Но была и негативная. Став матерью, я никак не могла оправиться от шока. Я
оказалась совершенно не готова к материнству. Это бы и ничего, но, против
своего обыкновения, я как раз решила подготовиться и прошла курсы дородовой
подготовки и материнства. Напрасный труд. Эффект от этих занятий был едва
различим.
Напуганная до смерти ответственностью за этот крошечный комочек жизни, я
трудилась, как никогда в жизни. Особенно сложным для меня стало полное
отсутствие каких-либо перерывов. Вообще. У Антона хотя бы была работа, и он
каждый день куда-то ехал, я же оставалась родительницей семь дней в неделю
по двадцать четыре часа в сутки.
Насчет кормления грудью: внешне оно выглядит чем-то восхитительно
безмятежным. Если, конечно, не считать тех случаев, когда женщина пытается
кормить на людях, но так, чтобы ее грудь никто не видел. Меня никто не
предупредил, что это больно — по сути дела, настоящая пытка. И это — еще до
того, как у меня начался мастит, сначала в одной груди, затем в другой.
Временами Эма ставила нас в тупик: ее покормили, сменили памперсы, дали
срыгнуть, побаюкали, но она все равно голосила. В других случаях мы ставили
в тупик сами себя: мы всегда жаждали, чтобы она побыстрей уснула, но если
она спала слишком долго, начинали беспокоиться, пугать себя, что у нее
менингит, и будили.
Наша квартира, которая и в лучшие-то времена не отличалась чистотой,
превратилась в настоящий бедлам. По всей спальне валялись огромные пакеты
памперсов, на всех поверхностях сушились ползунки, целые стада мягких
игрушек таились на ковре в ожидании, когда я попадусь в ловушку, у меня на
ноге не проходил синяк, поскольку всякий раз, идя по коридору, я натыкалась
на тормозной рычаг коляски.
Где-то посреди тумана двадцатичетырехчасового рабочего дня, бессонных ночей,
растрескавшихся сосков (у меня) и колик в животике (у Эмы) до меня дошла
новость: Жожо удалось продать мою книгу известному издательскому дому под
названием
Докин Эмери
. Контракт был на две книги, за каждую обещали аванс
в четыре тысячи фунтов. От одного сознания, что у меня появился издатель, я
пришла в безумный восторг. Точнее сказать, это произошло, когда я собралась
с силами. Четыре тысячи фунтов были огромной суммой, но, конечно, не той,
которая может изменить всю твою жизнь, как мы надеялись. Казалось, мы
обречены всю жизнь прожить в бедности, тем более что игровая программа
Последний герой
, снятая продюсерской фирмой Антона и Майки, прибыли не
принесла и, уж конечно, не вызвала у потенциальных спонсоров желания
наперебой снабжать их деньгами.
Последовал визит в
Докин Эмери
и знакомство с моим редактором Таней Тил.
Тридцати с небольшим лет, резковатая, но симпатичная. Она сказала, книга
выйдет в январе будущего года.
— Только в январе? — До этого срока был еще целый год, но я
пребывала не в том состоянии, чтобы качать права, потому что мало того, что
ничего не смыслила в издательском деле, так еще и грудь у меня потекла, и я
боялась, что Таня это заметит. Перед тем как к ней ехать, у меня даже не
нашлось минутки принять душ, и я ограничилась тем, что протерлась влажными
салфетками. Сейчас, немытая, я ощущала всю свою неполноценность.
— Январь — хорошее время для дебюта, — сказала Таня. — Книг
выходит мало, и у вашей симпатичной повести будет больше шансов оказаться
замеченной.
— Ясно. Спасибо.
Потом очень долгое время ничего не происходило. Примерно с полгода. Потом,
как гром среди ясного неба, раздался звонок. Звонил некто Ли, он хотел
знать, когда можно подъехать сделать снимок для обложки. Я запаниковала.
— Я вам перезвоню. — Я положила трубку в полном замешательстве.
Какая я? Какой я хочу быть, чтобы люди меня воспринимали?
— Что? — спросил Антон.
— Какой-то тип приедет меня фотографировать на обложку. Мне надо что-то
сделать с волосами. Я не шучу, Антон, мне правда нужно сделать пересадку —
как у Берта Рейнольдса. Надо было давно это сделать! И одежда! Мне требуется
что-то новое. И ногти, Антон, ты только посмотри на мои ногти!
Я отправилась в город и потратила полдня и неоправданно много денег на
стрижку и окраску волос (трансплантацию делать не стала — Антон меня
отговорил), покупку трех новых топов, пары джинсов, новых сапог и кое-какой
краски для лица, которая на деле придала моей физиономии дурацкий блеск и
маслянистость. А когда я ее стерла, то задела край рта и размазала помаду
через всю щеку, отчего сделалась похожей на жертву автомобильной аварии.
— Катастрофа какая-то! — простонала я, обращаясь к Антону. —
А сапоги я зачем купила? Они же в кадр не попадут!
— Неважно, ты будешь знать, что на тебе новые сапоги, и они придадут
тебе уверенности. Побудь здесь, дорогая, я схожу за Ириной.
Он ушел и через несколько минут вернулся с соседкой.
— Ты в косметике спец, — сказал он ей. — Сможешь накрасить
Лили для фото? Сделаешь ее красивой, а?
— Чудеса не по моей части. Сделаю, что смогу.
— Спасибо, Ирина, — пролепетала я.
Утром того дня, когда должна была состояться съемка, она зашла к нам перед
работой, каким-то новомодным скрабом содрала с моего лица кожу с такой
силой, словно драила пол на кухне, выщипала мне брови до голой кожи, затем
намазала меня устрашающим слоем косметики, такой яркой, что Эма уставилась
на меня в испуге.
— Все в порядке, солнышко, это я, мама, — выдавила я.
От этого по детскому личику градом покатились слезы — кто этот клоун с
голосом, как у мамы?
Ирина и Антон с Эмой ушли. Антон взял девочку с собой на работу, поскольку
съемка могла растянуться на много часов, а сидеть с ней было некому.
Потом появился фотограф. Молодой и спит с кем попало — это было видно по его
физиономии. Он был увешан тоннами железа, которые ему помог поднять на наш
этаж Дурачок Пэдди. Я бы предпочла, чтобы он этого не делал — станет еще
клянчить у Ли деньги, но мне удалось без лишних церемоний выставить его за
дверь.
Ли шумно опустил на пол несколько черных ящиков и огляделся.
— Только вы да я? А гримеров не будет?
— Хм-ммм, нет, подруга уже сделала мне макияж, я не знала, что
понадобятся...
— Нет? Обычно приглашают профессиональных парикмахеров и гримеров.
Фотография автора имеет колоссальное значение. Реализация книги от нее очень
зависит.
— Что вы... Я хочу сказать, разве это не от самой книги зависит?
Он хмыкнул:
— . Вы еще молодая, многого не понимаете. Сами подумайте: ведь на
телевидение только симпатичных писателей приглашают. Если автор — крокодил
какой-нибудь, ее никто и не позовет. С такими издатели иногда даже идут на
уловки — ну, например, говорят журналистам, что она затворница и не любит
камеры.
Не может быть! Или может?
— Говорю вам, — продолжал он. — Вы, Лили, вполне симпатичная,
но рука профессионала вам бы не помешала. Поэтому я и спросил про гримера.
Я, конечно, подретуширую, что смогу. Для вас я уж постараюсь.
— Хм-мм... Спасибо.
Он оглядел мою гостиную, которую я вылизала до блеска, присвистнул и горько
засмеялся.
— Мечтой фотографа не назовешь, да? Тут особо и не развернешься.
— Кх-хх...
— Да уж, — вздохнул он, — но студию для вас, конечно, никто
оплачивать бы не стал. Вот что я вам скажу, сделаем парочку снимков здесь —
на всякий случай, — а потом выйдем на улицу и попробуем там что-нибудь
изобразить. Это же рядом с Хэмпстед-хитом, да?
— Да. — Это была большая ошибка. Выражаясь словами Джулии Роберте,
роковая ошибка.
Почти час он устанавливал оборудование — зонтики, фонари, треноги, — а
я сидела на краешке дивана и пыталась мыслительным усилием остановить
испарение косметики с моего лица. Наконец можно было начинать.
— Сделайте сексуальное лицо, — приказал он.
— Э-э...
— Думайте о сексе.
Секс? Я о нем слышала, в этом я почти не сомневалась.
— Ну давайте же, сексу, сексу!
Я игриво улыбнулась, но оказалось, что его молодость, явная
гетеросексуальная ориентация, а более всего — его бесстрастная оценка моей
внешности повергли меня в робость.
— Подбородочек повыше. — Он приник к объективу и хмыкнул себе под
нос. Пробурчал что-то смешное, потом сказал: — Расслабьтесь! У вас такой
вид, будто вы стоите перед расстрельным взводом.
Он несколько раз сменил линзы и переставил свет, так что
парочка снимков на
всякий случай
затянулись еще на час, после чего мне пришлось пятнадцать
минут тащиться за ним до парка, сгибаясь под его треногой и одновременно
силясь поддержать разговор. Накануне я почти не спала, и беседа давалась мне
с трудом.
— Вы многих писателей фотографировали?
О да, сотни. Кристофера Блойнда, например. Или Миранду Ингланд. Классная,
да? Мечта фотографа. Ее при всем желании плохо не снимешь. Чтобы ее снять,
меня в Монте-Карло отправили. До Ниццы первым классом, дальше —
вертолетом. — Как нарочно, эти слова он произнес ровно в тот момент,
когда мы тащились по разукрашенному граффити железнодорожному мосту, и от
такого контраста Ли расхохотался. — Из одной крайности в другую, да,
Лили?
В парке Хэмпстед он с прищуром огляделся, потом оживился.
— Давайте-ка полезайте на дерево.
Я подождала, когда он рассмеется. Ведь это была шутка — или нет?
Судя по всему, нет.
Он сомкнул руку
в стульчик
, подставил мне, и я взгромоздилась на сук почти
в двух метрах от земли. Мне надо было стоять, обхватив руками ствол. И при
этом улыбаться.
— Теперь смотрим на меня, вот так, волосы всклокочены ветром, да, и
облизните губы...
Если б у меня был двойной подбородок и я бы сидела дома на диване, а меня
снимали снизу — на кого бы я была похожа? На индюшку. На жабу.
Очаровательную толстую жабочку.
— Думайте о сексе, сделайте сексуальный взгляд. Взгляд сексуальный!
— Еще погромче, — проворчала я. &mdash
...Закладка в соц.сетях
