Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
...и вовсе сделалось нехорошо. Захотелось
взяться за них и зарыдать, настолько неожиданно было видеть их у этого
рослого, сильного парня.
Однако был один предмет, которого мы в разговоре не касались, но чем дольше
общались, тем отчетливее ощущали его заочное присутствие. Точнее — ее. В
конце концов я не выдержала и бросила его в разговор, как ручную гранату.
— Как там Джемма?
Не спросить я не могла. Мы встретились по ее милости, и я не могла
притворяться, будто ее не существует. Антон уставился в пол, потом поднял
глаза.
— У нее все в порядке, — извиняющимся тоном произнес он. — Я
ее недостоин. Я ей все время это говорю.
Я кивнула, отхлебнула из стакана, потом вдруг у меня закружилась голова, и
страшно затошнило. На подкашивающихся ногах я доковыляла до туалета, закрыла
за собой дверь и долго корчилась над унитазом, пока не пошла уже одна желчь.
Я вышла из кабинки, голова продолжала кружиться, я подставила руки под струю
холодной воды и спросила свое отражение в зеркале:
— Что со мной? Что за чертовщина?
Все очень просто: я влюбилась в Антона и от этого заболела. Джемма не
выходила у меня из головы. Я люблю Джемму, Джемма любит Антона.
Я вернулась к нему и сказала:
— Мне надо идти.
— Я знаю. — Он все понял.
Он проводил меня до порога и сказал:
— Завтра позвоню.
Потом коснулся моих рук кончиками пальцев.
— Пока. — Я взбежала наверх, в свое убежище, но и дома мне не
стало легче. Я металась по квартире, на душе было мерзко, и я никак не могла
сосредоточиться. Телевизор меня раздражал, книгу я читала, не понимая ни
слова, мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Но с кем? Почти все мои
подруги дружили и с Джеммой. Моя сестра Джесси была в кругосветном
путешествии со своим женихом Джулианом; последняя открытка от них пришла из
Чили.
Может, маме? Но она на мои звонки не отвечала. Я подозревала, что она от
меня прячется — вдруг мне взбредет опять попроситься к ней жить. Папа вообще
считает, что для меня даже сам господь бог будет недостаточно хорош, не
говоря уже об объедках с барского стола, так что от него сочувствия не жди.
Я была в отчаянии.
Разве такой должна быть любовь с первого взгляда? Да и вообще, кто в нее
теперь верит? Разве что самые упертые романтики. Конечно, испытать половое
влечение может каждый. Но разве можно с первого взгляда определить, будет ли
этот человек потом глазеть на других баб в ресторанах, а потом все отрицать?
Или наотрез откажется сесть в машину, если за рулем — ты? Или пообещает
заехать за тобой в половине восьмого, а явится без двадцати десять,
пропитанный запахами виски и духов.
Но, несмотря на все это, лично я всегда верила в такую любовь, хоть это и
равносильно вере в честных политиков. Рассказы о любви с первого взгляда
всегда производили на меня завораживающее действие. Когда я работала в
Маллиган Тейни
, я познакомилась с одним мужчиной — он был большой человек
в своей области, мог казнить или миловать своих подчиненных направо и
налево. Так вот, он мне рассказал, как был без пяти минут обручен с одной
женщиной, когда встретил ЛСЖ (любовь своей жизни).
Я только взглянул, как
она идет, — и все стало ясно
. Его буквальные слова.
(Вообще-то я даже не знаю, как вообще у нас эта тема возникла. Мы проводили
совещание на тему, как лучше убедить жителей района, что им нечего опасаться
канцерогенных отходов, которые компания этого мужика предлагала сливать
непосредственно в их водоохранной зоне.)
Так что для меня стало неприятным откровением, что любовь с первого взгляда
может быть и не такой сладостной. Вместо того чтобы придать моей непутевой
жизни осмысленность и радостную наполненность, она разом выбила меня из
колеи.
И без Джеммы это была бы непростая ситуация. А с Джеммой...
Я легла на диван, как в кабинете психотерапевта, и попробовала вспомнить,
что она мне говорила об Антоне: что он великолепен в постели и у него все,
что надо, на месте — но в этом не было ничего экстраординарного. Она никогда
не говорила, что он из тех мужчин, на которых западают все бабы. Эдакий
ирландский Уоррен Битти, не пропускающий ни одной женской юбки. Такие мужики
мне всегда были противны, а еще более противно, как бабы из кожи вон лезут,
чтобы их заполучить. Я не собиралась превращаться в очередную бегающую за
Антоном глупышку, это вообще не в моем характере. (Я тогда так думала.)
И вот, поразмыслив как следует, я твердо решила, что буду сопротивляться изо
всех сил. Я не стану с ним больше встречаться. Это будет лучше всего, и,
приняв решение, я сразу почувствовала себя лучше. У меня как будто что-то
отобрали, но мне значительно полегчало.
Я почти успокоилась настолько, чтобы можно было воспринимать шедший по
телевизору фильм, когда раздался звонок. Я в ужасе дернулась, словно увидела
бомбу с часовым механизмом. Вдруг это он? Может быть. Раздался щелчок
автооветчика, и меня опять чуть не стошнило: это оказалась Джемма.
Звоню, чтобы узнать, как продвигаются дела
.
Не обращай внимания, не обращай внимания.
Пожалуйста, очень тебя прошу, позвони мне сразу, как придешь, хоть среди ночи. Я тут с ума схожу
.
Я сняла трубку. Как было не снять?
— Это я.
— Господи, ты рано вернулась. Виделась с ним? Обо мне разговор был? Что
он сказал?
— Что ты для него слишком хороша.
— Ха! Это мне судить. Когда снова встречаетесь?
— Не знаю, Джемма. Тебе не кажется, что все это какое-то безумие? Ты
посылаешь меня шпионить, и все такое...
— Никакое не безумие! Ты должна с ним еще раз встретиться! Мне нужно
знать, что у него на уме. Обещай.
Молчание.
— Обещаешь?
— Ладно. Обещаю. — Я была этому только рада.
Я презирала себя.
Верный своему слову, Антон позвонил и первым делом спросил:
— Когда я тебя увижу?
Руки у меня стали липкими, еще сильнее накатило отвращение к себе самой.
— Я тебе перезвоню, — прохрипела я и бросилась в ванную, чтобы расстаться с утренним кофе.
Когда приступ миновал, я медленно выпрямилась и опустилась на сиденье
унитаза, прислонившись вспотевшим лбом к краю раковины. От фаянса исходила
приятная прохлада. Все еще как в тумане, я стала думать, как поступить.
Обещание, данное Джемме, было только предлогом. Я сама хотела его видеть, но
боялась находиться с ним наедине. Лучше всего будет разбавить его какой-то
компанией.
Школьная подруга Ники как раз приглашала меня поужинать вместе с ее мужем
Саймоном. Может, Антона позвать? Если повезет, они могут подружиться; чем
больше у него будет знакомых, тем реже мне придется с ним видеться.
Услышав, что наша следующая встреча пройдет в компании других людей, Антон
не выказал никакого разочарования. На самом деле он оказался образцовым
гостем, нахваливал дом и еду и непринужденно болтал на ни к чему не
обязывающие темы. Я же, напротив, была скована, нервничала и мучилась
ревностью. Видя, как Ники изучает Антона, я лишилась аппетита.
Ну вот,
опять, — думала я, — он ее с легкостью охмурил, она уже на все
готова, как юный скаут
.
На другое утро, как только позволили приличия, я позвонила Ники под
фальшивым предлогом поблагодарить за вчерашнее.
Она произнесла:
— Этот Антон... Ну, что сказать?
— Что?
— Вот именно: что?
Мы еще несколько раз обменялись этими, исполненными глубокой задумчивости,
репликами, и я уже приготовилась слушать, что она влюблена по уши и хочет
уйти от Саймона, но Ники вдруг сказала:
— Придурошный какой-то. Что в нем Джемма нашла?
— Он тебе придурошным показался?
— Хм-мм... да. Он весь такой... супер. Такой... — следующее слово было
сказано с неподдельным презрением, — энтузиаст. А этот акцент, а эти
междометия — все сплошная фальшь.
— И ты не находишь его привлекательным?
— Ну, если кому нравятся двухметровые балбесы...
Тут было бы вполне уместно напомнить, что в Саймоне было всего сто
семьдесят, из-за чего он обожал ковбойские сапоги на восьмисантиметровых
каблуках. (И штанины его слишком длинных джинсов непременно должны были их
закрывать.)
— Могу сказать, масть у него приятная, — добавила Ники. — Для
ирландца. Совсем черный. Я думала, они все там русые и с веснушками.
— У него мать из Югославии.
— А, вот откуда эти скулы.
— Разве не восхитительные?
— Ну-ка, ну-ка... — Она что-то заподозрила.
— Жаль, у меня таких нет. — Это было справедливо, но Ники нюансов
не поняла. Ее мимолетное подозрение улетучилось; да она и представить себе
не могла, что я уведу у кого-то мужика. В том-то вся и соль. Никто от меня
этого не ожидал. И меньше всего — я сама.
Я старалась держаться от него подальше. Господь свидетель, я очень
старалась! Но знакомство с ним сдвинуло мой внутренний центр тяжести, и все
элементы моего организма и моего сознания стронулись со своих мест. До сих
пор я жила будто играючи. Внезапно моя жизнь набрала обороты и устремилась в
глубокий тоннель, а я теперь изо всех сил пыталась удержаться на
поверхности.
Почти полтора месяца, целых сорок мучительных дней, мы продержались, вежливо
прощаясь друг с другом перед дверью, выбирая одиночество и честь вместо
греха. Каждый раз я говорила свое
пока
совершенно искренне, но рано или
поздно непреодолимое желание должно было взять верх, и в конце концов я сама
сняла трубку и шепотом позвала его к себе.
У меня такое ощущение, будто в тот жуткий период я вообще не спала. Мы могли
разговаривать ночь напролет, выдвигать все мыслимые аргументы за и против.
Антон оказался куда прагматичнее моего.
Я не люблю Джемму
, — сказал
о.
А я люблю
, — возразила я.
У меня были до него парни; начиная с семнадцати лет я была хрестоматийной
серийной однолюбкой. За тринадцать лет — четыре с половиной мужика.
(Половинкой был Эйден Макмэхон, который за девять месяцев знакомства
переспал со мной всего два раза.) Каждого из них я искренне любила и перед
расставанием проделывала все то, что принято делать в таких случаях, —
рыдала на людях, напивалась, худела и уверяла всех и себя, что больше
никогда никого не встречу. Но Антон был совсем другой.
Первая наша ночь произвела на меня неописуемое впечатление. Я физически
чувствовала, как эмоции перекачиваются от меня к нему и от него ко мне,
отчего дыхание мое замедлялось, словно мы находились под водой, и мы все
больше превращались в единое целое. Это было намного сильнее секса, что-то
почти мистическое.
Три раза мы решали все рассказать Джемме, и дважды я струсила.
— Независимо от тебя, — с грустью констатировал Антон, —
Джемму я уже все равно не полюблю.
— Мне плевать! Уходи.
Но после нескольких часов разлуки от моей решимости не оставалось и следа, и
в конце концов настал день, когда мы сели в самолет и полетели в Дублин.
О том, что произошло дальше, я даже вспоминать не могу. Даже сейчас, по
прошествии стольких лет. Никогда не забуду ее последних слов:
Что посеешь,
то и пожнешь. Знай: как ты его встретила, так его и потеряешь
.
Зазвонил телефон. Это был кто-то из редакции
Дейли Эко
— по поводу
интервью Марты Хоуп-Джонс. Они подбирали иллюстрации к тексту и хотели
прислать человека за снимками моих ушибов после того, как меня
оставили на
улице умирать
.
— Меня не оставляли на улице умирать.
— Умирать, истекать кровью, зализывать раны — какая разница? Так как
насчет фотографий?
— Не получится. Извините.
Немного погодя телефон опять зазвонил. На сей раз это была Марта.
— Лили, нам нужны эти снимки.
— Но у меня их нет.
— Почему?
— Нет... и все.
— Это сильно осложняет дело, — сказала она возмущенно, с какой-то
прокурорской интонацией, и сразу повесила трубку.
Я тупо уставилась на телефон, потом воскликнула, обращаясь к Антону:
— Это кем же надо быть, чтобы фотографироваться после того, как на тебя
напали на улице?
Район, где я жила, нельзя было назвать благополучным, однако я никогда не
думала, что подвергнусь нападению. Будучи по натуре человеком
сострадательным, к тому Же либеральных взглядов, я всегда сочувствовала
грабителям и могла заявить в их защиту, что ими движет отчаяние. Я была
уверена, что, попадись мне бандит на улице, он непременно распознает во мне
свою заступницу и радетельницу.
Однако, если бы я дала себе труд задуматься, я бы поняла, что представляю
собой идеальную добычу для грабителя. Чтобы отбить у бандита охоту на вас
нападать, надо идти, выпрямив спину, излучая уверенность и владение навыками
тэквондо. Сумку надлежит мертвой хваткой прижать к боку, а шагать твердо, не
ведая преград.
Я же, напротив, хожу небрежной походочкой. Я как-то слышала, как мой босс в
Дублине кому-то про меня говорил:
Идет так, будто с каждым деревцем и
цветочком здоровается
. Смысл в это он вкладывал оскорбительный, и цель была
достигнута: я оскорбилась. Я не имела желания здороваться с каждым деревцем,
но и воспринимать жизнь как монотонно крутящийся мельничный жернов, в
который если попадешь — засосет и размелет, тоже не собиралась.
В тот вечер, когда на меня напали, я шла домой с автобусной остановки. Я
возвращалась с совещания с представителями сети супермаркетов, которые
затевали рекламную кампанию шпината, а от меня требовалось сочинить текст
для листовки, которая будет раздаваться вместе с бесплатной порцией
продукта. Вам это должно быть знакомо: там перечисляются содержащиеся в
шпинате витамины и прочие его замечательные свойства. (
Знаете ли вы, что в
горсти шпината больше железа, чем в целом фунте свежей печени?
) Дальше шел
список знаменитых людей — любителей шпината.
(Разумеется, известные спортсмены... хм-мм...) И в завершение — новомодные и
экзотические способы его приготовления. (Мороженое со шпинатом — не угодно
ли отведать?)
Кто-то должен сочинять и такие листовки. Нельзя сказать, что я гордилась
работой, но все же это было менее позорно, чем то, что я до этого делала в
Дублине.
Было холодно и темно, я торопилась домой. Не только потому, что мне не
терпелось увидеть Антона, который полгода как переехал в мою хибарку (в день
нашего возвращения из незабываемой поездки в Дублин к Джемме), но и из-за
того, что я была на третьем месяце и страшно хотела в туалет. Как все, что
касается нас с Антоном, беременность тоже случилась нечаянно. Мы были
неимоверно бедны, я зарабатывала какие-то крохи, Антон пока вовсе ничего не
зарабатывал, и мы не имели ни малейшего представления о том, как станем
растить ребенка. Но это ровным счетом ничего не значило. Я никогда не была
так счастлива. И никогда мне не было так стыдно.
В туалет захотелось еще сильнее, и я ускорила шаг. И тут, к моему удивлению,
мне будто плечо вывернули назад; кто-то ухватился за ремешок моей сумочки и
с силой дернул. Я, как идиотка, обернулась и приготовилась улыбнуться,
полагая, что это какой-то знакомый. Пошутил, только силы малость не
рассчитал.
Но парня я не узнала. Он был толстый, с нездоровым, потным лицом.
Одновременно у меня в мозгу запечатлелись две вещи: первое — меня ограбили;
второе — это сделал мужик, которого будто вылепили из сырого хлебного теста.
Все было не так, как можно было представить. Не худой и отчаявшийся найти
честный заработок, каким, в моем представлении, должен быть уличный
грабитель. (Я в некотором роде пуристка.) И ножа у него не было. Да и шприца
тоже.
Зато у него была собака. Коротконогий питбуль, источающий угрозу. Поводок
был намотан Хлебному Человеку на руку, собака уже рвалась ко мне, негромко
рыча. Отпусти он поводок на один-два оборота — и пес разорвал бы меня в
клочья.
Мои глаза словно приклеились к черным бусинам на лице Хлебного Человека
(изюм в булке), и я покорно, не говоря ни слова, отдала ему сумку.
Он взял ее, сунул за пазуху, после чего — в порядке заключительного аккорда
— толкнул меня так, что я упала.
Я подумала, уже все, но худшее оказалось впереди. Я лежала на мокром
асфальте, ко мне подошел пес и наступил прямо на мой беременный живот.
Собака была тяжелой, и меня замутило от ее отвратительного, мясного дыхания.
Все продолжалось не дольше двух-трех секунд, но и сейчас, когда я это
вспоминаю, меня всю передергивает.
Парень с собакой не спеша удалились, а я, словно в забытьи, поднялась.
Положение было дурацкое. В этот момент я увидела, что ко мне шагает Ирина,
звонко отбивая железный такт высокими каблуками. Гроза всех бандитов.
Ирина была моя соседка с верхнего этажа, мы изредка здоровались кивком
головы, но по-настоящему никогда не разговаривали. Я знала про нее только
то, что она высокая, интересная и русская. Она всегда так густо красилась,
что у нас с Антоном выработалось своеобразное развлечение: мы строили
догадки на ее счет. Я считала, что она, скорее всего, проститутка, а Антон
говорил:
Бьюсь об заклад, это вообще мужик-трансвестит
.
Сейчас Ирина подошла и вопросительно взглянула на меня. Я стояла,
покачиваясь.
— Меня только что ограбили.
— Ограбили?
— Ну да, парень с собакой.
— Парень с собакой? — с сильным акцентом опять переспросила она.
— Вон туда ушел, — показала я, но Хлебный Человек уже скрылся из
виду.
— А денег много было?
— Несколько бумажек. Два или три фунта.
— Так мало? Слава богу!
Нельзя было сказать, что она излучала сострадание, но, во всяком случае, к
Антону она меня доставила в целости и сохранности. Однако даже из его уст
никакие утешения на меня не действовали. Я знала, что теперь произойдет: у
меня случится выкидыш. И это будет мне кара небесная. За то, что я украла
Антона у Джеммы.
Антон настоял на том, чтобы вызвать врача, который приложил все усилия,
чтобы убедить меня в ничтожности шансов на выкидыш.
— Но я плохой человек.
— Это тут ни при чем.
— Так мне и надо, если потеряю ребенка.
— Это маловероятно.
Мы провожали врача, когда к нам в дверь позвонили: Ирина принесла горсть
пробной косметики, чтобы компенсировать мою утрату.
— Новейшие разработки, — сказала она. — Я продаю косметику
Клиник
.
Мы с Антоном хором воскликнули:
— Так ты продавщица? Ирина холодно оглядела нас.
— А вы думали, я проститутка?
— Да! — И мы прикусили языки. Честность не всегда уместна, но
Ирина нисколько не обиделась.
На следующее утро Антон отвел меня в ближайший полицейский участок, чтобы
подать заявление.
Мы сели в коридоре и стали смотреть, как снуют туда-сюда офицеры. Мы все
ждали, когда они начнут говорить друг с другом, как в кино.
—
...на расследование этого дела у нас двадцать четыре часа...
—
пробурчал Антон.
—
...прокуратура наседает...
—
...придется мчаться на полной скорости по улице, забитой пустыми
картонными коробками...
После этого мы стали тихонько напевать мотивчик из какого-то полицейского
сериала, а потом меня выкликнули. Хотя мое дело и было довольно
незначительным, мне выделили персонального молодого офицера, и тот
мужественно принялся за соблюдение всех положенных процедур. Я дала ему
описание Хлебного Человека, список содержимого моей сумки — то, что смогла
вспомнить. Помимо кошелька, ключей от дома и мобильного телефона, в сумке
была еще всякая обычная ерунда — бумажные платки (использованные), шариковые
ручки (с текущими стержнями), румяна (высохшие), лак для волос (чтобы
придать моим волосенкам
объем
и спрятать плешь), а также четыре или пять
пластинок
Старберста
.
—
Старберст
? — ухватился офицерик, мысленно потирая руки: так я
и знал — наркота!
— Раньше это называлось
Опал-Фрутс
, — подсказал Антон.
— А-а. — Крайняя степень разочарования. Он отложил ручку. —
Зачем они все время это делают, а?
— Что?
— Чем им не нравился
Марафон
? Нет, понадобилось называть его
Сникерсом
. И так все время. Только привыкнешь — на тебе...
— Глобализм, — вежливо произнес Антон.
— Значит, это и есть глобализм? — Он вздохнул и снова взялся за
ручку. — Что тогда удивляться, что все время протестуют. О'кей, вам
надо позвонить в банк и заблокировать кредитку.
Мы с Антоном промолчали. (В конце концов, это наше право.) В тот момент мы
сидели на такой мели, что блокировать кредитку было необязательно. Банк уже
сам предпринял необходимые меры.
Вскоре после происшествия у Ирины случился выходной, и она пригласила меня к
себе. Не успела я переступить порог, как она принялась курить одну за другой
и с довольным видом рассказывать, как плохо она жила в Москве.
— У меня был парень, — с жутким акцентом говорила она. — Но я
его не любила. Я была так несчастна. Потом познакомилась с другим. Он меня
не любил. Я была так несчастна. Эти мужчины!
Теперь у нее был дружок-англичанин, но и с ним она была
так несчастна
.
Насколько я поняла ее английский, он оказался чрезмерно ревнив.
— Почему ты с ним не расстанешься, если он делает тебя несчастной?
— Потому что он отличный любовник. — Она пожала плечами. —
Любовь — это всегда несчастье.
Если читать между строк, то можно было сказать, что ее самой пылкой любовью
являлась косметика, которую она продавала. Краску она любила всем сердцем, а
ее лицо служило витриной. Ирина была отличным работником (так она сказала) и
зарабатывала больше, чем любая другая продавщица.
— Я тебе доверяю, поэтому сейчас покажу.
Ирина вышла и вернулась с полосатой жестяной банкой от печенья. Она сняла
крышку — банка была набита купюрами. Десятки, двадцатки, полтинники. Но
главным образом — полтинники.
— Мои сбережения. Каждый вечер пересчитываю. Иначе не усну.
Я забеспокоилась. Держать дома столько наличности небезопасно.
— Ты должна отнести их в банк.
— Банк, скажешь тоже! — Банкам она не верила. —
Смотри. — Она сняла с полки книжку и открыла ее — между страницами тоже
оказались деньги. — Гоголь, Достоевский. — Снова деньги. —
Толстой. — Еще больше денег.
— А ты эти книги читала? — Теперь я чувствовала свое ничтожество
не на фоне ее богатства, а на фоне такой грандиозной литературы. — Или
они у тебя в качестве копилок?
— Я их все читала. Ты любишь русскую литературу? — лукаво спросила
она.
— Ну... да. — Я ее почти не знала, эту русскую литературу, сказала
просто из вежливости.
Она улыбнулась:
— Ты англичанка. Смотришь
Лолиту
и думаешь, что знаешь русскую
литературу. А теперь прощаюсь. Сейчас
Истэндерз
будут показывать.
— Тебе нравится
Истэндерз
?
— Обожаю. Они там все такие несчастные — в точности как в жизни.
Приходи еще. Когда захочешь. Если не захочу тебя видеть — я тебе так и
скажу.
Другой человек решил бы, что Ирина говорит это из вежливости, но я-то ее
знала!
Доктор оказался прав: выкидыша у меня не случилось. Но через несколько дней
после нападения я почувствовала, что сползаю в какую-то черную дыру. Мое
восприятие мира все мрачнело и мрачнело, пока я не стала различать только
кровожадность людскую и наши тяжкие пороки. Мы разрушаем все, к чему
прикасаемся.
Почему я влюбилась в Антона? Почему в него влюбилась Джемма? Почему мы не
любим того, кого нужно? Что с нами такое, что мы сами нарываемся на
ситуации, к которым абсолютно не готовы, и причиняем боль и себе, и другим?
Зачем нам даны эмоции, которыми мы не умеем управлять и которые развиваются
в направлении, прямо противоположном тому, что нам действительно нужно? Мы —
ходячие конфликты, внутренние разлады на ножках, и если бы люди были
машинами, их надо было бы вернуть продавцу за непригодностью.
Почему мы обладаем такой ограниченной способностью приносить радость и
неограниченной — причинять боль?
Человечество — это космическое недоразумение, решила я. Чья-то божественная
шутка. Космический эксперимент, который оказался неудачным.
То, что я живу, вызывало во мне бурю протеста. Единственное, что еще
составляло смысл моего существования, была неизбежная перспектива смерти. Но
я
...Закладка в соц.сетях
