Жанр: Любовные романы
Брак поневоле
...ую девушку. Это
способствует установлению очень тесных связей между нашими странами. В
действительности, нет ни одного государства, кроме Мелденштейна, где я
пожелал бы тебе царствовать.
Камилла повернулась к отцу. По ее щекам разливалась бледность, а огромные
потемневшие и испуганные глаза казались слишком большими для ее маленького
лица.
— Я не хочу нигде царствовать, — страстно заговорила она. — Я
не подхожу для такой жизни, и тебе, папа, это хорошо известно. Что знаю я о
придворной жизни? Вы с мамой не такие. Ты, папа, всегда занимал важные
дипломатические посты, вращался в обществе королей и королев, принцев и их
семей. А я другая. С тех пор как стала взрослой, я все время тихо живу
здесь. Единственный раз я ненадолго съездила в Лондон и чувствовала себя там
потерянной и ничтожной. Я не смогу войти в королевскую семью, я буду там не
на месте, и вы станете стесняться моего невежества.
Сэр Гораций встал со своего места.
— Камилла, ты не должна так говорить. — Он подошел к дочери и
обнял ее за плечи. — Дорогая моя, ты очень красива. Где бы ты ни
оказалась, мужчины будут отдавать дань твоей красоте, примут тебя как, без
сомнения, самую прекрасную представительницу своего пола. Ты будешь
счастлива в Мелденштейне, я уверен в этом. Его двор не подчиняется такому
строгому протоколу, как двор Габсбургов в Вене или королевский двор в
Испании, где достаточно просто вздохнуть, чтобы нарушить этикет. Люди в
Мелденштейне простые и счастливые, начиная от князя и кончая самым незнатным
из его подданных.
— Но откуда ты знаешь, что я буду счастлива с человеком, которого я
никогда не видела, который старше меня на двадцать лет, которому я могу не
понравиться, точно так же, как он мне, когда он, наконец, снизойдет до
знакомства со мной? — спросила Камилла.
Сэр Гораций пристально посмотрел на дочь. Затем он убрал руки с ее плеч, и
его лицо посуровело.
— Очень хорошо, — холодно произнес он. — Я вижу, что ошибся.
Я думал, что тебя обрадуют перемены в нашей жизни. Я надеялся, ты
почувствуешь, что быть правящей княгиней в таком месте, как
Мелденштейн, — в одном из прекраснейших в мире небольших
государств, — лучше, чем медленно умирать от голода в этом
разваливающемся доме. Я был неправ.
Сэр Гораций прошелся по комнате взад и вперед и снова повернулся к Камилле.
— Я также вообразил, — продолжил он свой монолог, — ты
обрадуешься, что твоя мать сможет поехать на воды и облегчить свои
страдания, которые она так мужественно переносила все это время. Я думал,
тебе будет приятно, что наш старый дом отремонтируют, а усадьбу к приезду
Джервеза приведут в порядок. Но, оказывается, я ошибся.
Сэр Гораций сделал паузу, и в его голосе зазвучал сарказм.
— Тебя волнует, что ты не знакома с человеком, который готов вести себя
так великодушно по отношению к тебе и твоей семье. Я напишу ему и сообщу,
что моя дочь не считает его подходящим претендентом на ее руку, потому что
он не готов пренебречь своими обязанностями по отношению к своей стране в
этот важнейший момент ее истории и мчаться через Ла-Манш, чтобы броситься к
ногам привередливой молодой девицы, которая, несмотря на свои высоко
превозносимые прелести, еще не получила ни одного приличного предложения о
замужестве.
Сэр Горации не повысил голоса, но его лицо было бледно, а дыхание
прерывалось, как будто он бежал. С величайшим трудом сохраняя самообладание,
он добавил более спокойным, но ледяным тоном:
— Может, Камилла, ты сделаешь мне одолжение и позовешь лакея, жалованье
которому я теперь не смогу заплатить, и попросишь его принести мне перо и
бумагу, чтобы незамедлительно отослать его высочеству князю Хедвигу
Мелденштейнскому письмо с выражением твоих чувств.
Сэр Гораций кончил говорить, но казалось, что его голос, словно свист кнута,
отзывался эхом в тишине комнаты. Леди Лэмберн всхлипнула и поднесла руки к
лицу. Мгновение Камилла стояла в нерешительности, а потом произнесла
бесцветным голосом:
— Все в порядке, папа, конечно, я выйду замуж за князя. У меня нет
выбора, не правда ли?
— Право выбора, конечно, за тобой, дорогая, — сказал сэр Гораций,
взял бокал с коньяком и залпом выпил его, как будто чувствовал необходимость
подкрепиться.
— Ты совершенно прав, папа, — продолжала Камилла, — это
великая честь, и я должна быть чрезвычайно благодарна. По крайней мере, дом
будет отремонтирован, потолки починены, и мы сможем спать без угрозы
промокнуть.
— Вот это разумная девочка! — сказал сэр Гораций, и краски
вернулись на его лицо. — Я знал, что ты будешь благоразумна. А сейчас
мы должны действовать очень быстро, потому что премьер-министр уже вернулся
в Мелденштейн. Его светлость договаривается, чтобы его собственные
представители прибыли сюда в следующем месяце и сопровождали тебя и,
конечно, твою маму и меня на свадьбу.
— В следующем месяце! — как эхо, повторила Камилла. — Но это
невозможно, я не смогу подготовиться так быстро.
— Свадьба будет отпразднована в июне, — пояснил сэр
Гораций. — Это самый прекрасный месяц в Мелденштейне, и все королевские
свадьбы там всегда происходят во вторую неделю июня. Это традиционно
считается временем больших удач.
— Значит, премьер-министр уже уехал с твоим согласием на брак? —
спросила Камилла. — И ты ни секунды не сомневался и был уверен, что я
не смогу отказаться? Да, папа?
Какой-то момент казалось, что сэр Гораций ответит резкостью. Но пройденная
им школа дипломатии заставила его действовать уговорами.
— Мое любимое дитя, я очень хорошо знаю, что ты чувствуешь, но какой
еще ответ я мог дать? Тебе известно, зачем я поехал в Лондон. Неужели ты не
понимаешь, в каком отчаянии я был из-за того положения, в котором мы
оказались? У меня не было ни гроша, Камилла, ты можешь понять, что это
значит? Не иметь денег в банке, продать все, что только можно?
Сэр Гораций взял руку своей жены.
— Посмотри на руки своей матери, — приказал он. — На них нет
ни единого украшения. Посмотри на сейф, где почти не осталось серебра, на
пустые стены, где раньше висели картины, на гостиную, из которой вывезена
вся мебель, на конюшни, лишившиеся лучших лошадей.
Он сделал драматический жест руками, как хорошо обученный актер.
— Ты думаешь, — продолжал он, — я не испытывал стыда, месяц
за месяцем не платя жалованья даже Агнесс и Уитону, увольняя работников с
фермы, садовников и лесничих? И старому Гроувзу, прослужившему у нас сорок
лет, я не смог назначить пенсион!
Он вновь положил свои руки Камилле на плечи и мягко сказал:
— Я никогда не был миллионером, Камилла, но прежде я жил, как подобает
джентльмену. Я унижен пустотой своих карманов, зная, что мало людей
понимает, как мучительна бедность. Даже ты, моя дорогая дочь, не
догадываешься об этом. Поэтому, когда появился шанс исправить все
несправедливости, нанесенные нечаянно и бедственно переживаемые теми, за
кого я несу ответственность, я не мог поверить, что ты заставишь меня
пожалеть об этом.
Нежность отцовского голоса и убедительность его слов вызвали у Камиллы
слезы.
— Мне очень жаль, папа, — прошептала она, — прости меня.
Просто на мгновение я испугалась того, что ждет меня впереди. Я выйду замуж
за кого угодно, даже за самого дьявола, лишь бы ты был счастлив, а мама
здорова. И кроме того, я люблю наш дом и хочу, чтобы его отремонтировали и
привели в порядок к возвращению Джервеза с его службы во флоте. Я была
неправа и вела себя очень эгоистично. Прости меня, папа.
Камилла подняла к отцу лицо, по которому текли слезы, и теперь, как раньше
леди Лэмберн, он заметил, какой истаявшей и хрупкой выглядела его дочь. Он
заключил ее в свои объятия.
— Моя дорогая, моя маленькая девочка, — произнес он, и голос его
дрогнул. — Ты знаешь, что больше всего на свете я желаю тебе счастья, и
поверь мне, это замужество сделает тебя счастливой, я клянусь в этом.
— Я счастлива, папа, счастлива, — сказала Камилла, как будто
повторяя эти слова, она могла убедить себя в чем-то. — Это просто
неожиданность и шок от того, что тебе пришлось сказать. Но теперь все в
порядке, и, прошу тебя, прежде чем мы займемся чем-то другим, заплати,
пожалуйста, Агнесс и Уитону и дай им гораздо больше, чем они ожидают.
Сэр Гораций прижал Камиллу к себе.
— Я сделаю это сейчас же, — сказал он, — и велю Агнесс
приготовить к обеду седло барашка. Я клянусь, мы почувствуем себя гораздо
лучше, если чего-нибудь поедим.
Он поцеловал мокрую щеку Камиллы, еще раз крепко обнял ее и вышел из
комнаты. Мгновение Камилла смотрела ему вслед, потом, не говоря ни слова,
опустилась на колени у кресла матери и положила свою белокурую головку ей на
грудь.
— Прости, мама, я, должно быть, огорчила тебя.
— Нет, дорогая, — откликнулась леди Лэмберн, — я очень хорошо
знаю, что именно ты сейчас чувствуешь. Все мы хотим встретить героя наших
грез и влюбиться в него.
Она положила руку на мягкие волосы дочери.
— Ты еще никому не отдала своего сердца? Нет, дорогая? — Голос
леди Лэмберн выдал ее беспокойство.
Камилла на секунду запнулась:
— Нет... нет, конечно, нет, мама.
Глава 2
Тонкие свечи в канделябрах уже догорали, когда по мраморной лестнице не
спеша поднимался щегольски одетый джентльмен со скучающим и циничным
выражением лица. Шум толпы гостей, заполнивших комнаты для приемов, навел
его на мысль о клетке с попугаями в зоопарке.
Он остался равнодушным и к блеску драгоценностей женщин в платьях из
прозрачного газа и шитого золотом муслина, и к усыпанным бриллиантами
орденам мужчин, напомнивших ему стайку павлинов, распускающих перья в
качестве прелюдии к брачным играм.
Несколько человек пытались заговорить с ним, но джентльмен проходил мимо с
коротким кивком головы, пока наконец не нашел хозяйку дома, стоявшую в
окружении мужчин. Каждая фраза, которую она произносила веселым живым
голосом, вызывала у них взрыв смеха или льстивые восклицания.
Леди Джерси владела в совершенстве всеми женскими хитростями, с помощью
которых можно вызывать у противоположного пола восхищение, соблазнять,
приводить в восторг и порабощать. Крошечная, похожая на маленькую птичку с
ярким оперением, леди Джерси многие годы удерживала внимание и привязанность
принца-регента одной только настойчивостью, с которой она преследовала его.
Для принца-регента было совершенно новым и волнующим ощущением оказаться в
роли не соблазнителя, но соблазненного. Когда же, в конце концов, их
любовная интрига завершилась, леди Джерси, по-прежнему выглядевшая моложе
своей дочери, но гораздо более опытная и бесконечно более хитрая, снова была
окружена множеством поклонников, готовых поддаться ее чарам.
И хотя ее место рядом с принцем-регентом заняла леди Хертфорд, леди Джерси
оставалась, несомненно, самым могущественным лицом при дворе, и пренебречь
ею или обидеть означало навлечь на себя гнев и возмущение высшего света.
Именно поэтому, изменив выражение лица на более приятное, только что
приехавший джентльмен с поклоном выступил вперед и поцеловал протянутую ему
руку.
— Хьюго Чеверли! — воскликнула леди Джерси. — Я на вас очень
сердита. Вы не задумывались, который сейчас час?
— Прошу вас простить меня! — ответил он. — Меня задержали.
— В каком-нибудь игорном притоне, я полагаю, — едко заметила леди
Джерси. — Признаться, меня огорчает, что все, что я могу предложить
вам, как радушная хозяйка, не может сравниться с возбуждением от потери за
карточным столом тех небольших денег, что у вас есть.
— Вы ошибаетесь, ваша светлость, — ответил Хьюго. — Мне
стоило немалых усилий добраться сюда из деревни. Если бы моя лошадь не была
столь неосмотрительна и не потеряла подкову, я бы приехал гораздо раньше. Я
полон раскаяния и прошу вас быть снисходительной ко мне.
Хьюго посмотрел сверху вниз на ее лицо, на котором выражалось сомнение.
Возраст не имел власти над леди Джерси, несмотря на то, что она поздно
ложилась и поздно вставала, а также находилась в постоянном напряжении,
замышляя что-нибудь или ведя интриги, что, без сомнения, сказалось бы на
любой женщине, обладающей меньшей жизненной силой. Быстрая смена настроений
была одним из тех качеств, которые делали ее неотразимой в глазах
поклонников, и теперь, стукнув гостя по руке веером, она сказала:
— Конечно, я прощаю вас, Хьюго! Какая женщина может устоять перед этим
ленивым равнодушием, которое, я клянусь, действует необыкновенно возбуждающе
на любую представительницу нашего пола.
Она улыбнулась, и Хьюго Чеверли, хотя все это уже ему ужасно наскучило,
обнаружил, что улыбается ей в ответ. В леди Джерси было что-то дерзко-
непосредственное, что всегда безотказно находило отклик у его чувства юмора.
Когда он наклонился и снова поднес для поцелуя ее руку к губам, она
проговорила с удивительной нежностью в голосе:
— Теперь, когда вы приехали, идите и заставляйте трепетать сердца
маленьких жеманниц, ожидавших вас целый вечер. Вам не составит большого
труда добиться их благосклонности.
— Я бы хотел как-нибудь поговорить с вами, — тихо сказал
Хьюго. — Не здесь, не в присутствии этой подслушивающей толпы. Я заеду
к вам завтра. Когда вы будете одна?
Леди Джерси рассмеялась.
— Разве я бываю когда-нибудь одна? — спросила она. — Ну,
приезжайте к чаю, и мы посмотрим, что я смогу сделать.
Взмахом веера она отпустила его, и, когда он удалился, кто-то спросил:
— Кто это? Я не помню, чтобы я встречал его здесь раньше.
— Это капитан Хьюго Чеверли, и он только что приехал в Лондон с
материка, из оккупационной армии, — ответила леди Джерси.
— Чеверли! — воскликнул придворный. — Его родовое имя
Элвестон.
— Хьюго — кузен теперешнего герцога, — объяснила леди
Джерси, — но бедный родственник и без перспектив стать преемником,
потому что у Элвестона имеется два сына и большая вероятность рождения еще
полудюжины.
— Я никогда не питал любви к герцогу, — воскликнул весь увешанный
орденами армейский офицер. — Однажды он поучал меня, как следует
выигрывать войну. Я всегда терпеть не мог этих критиков, сидящих в креслах.
— Вам просто повезло, что ваши критики говорили, сидя в кресле, —
озорно сказала леди Джерси. — Там, где дело касается женщин, гораздо
чаще это происходит в постели.
Последовавший взрыв смеха достиг ушей Хьюго Чеверли, когда он переходил из
одной гостиной в другую. Ему казалось, что за пять лет, пока его не было, в
Лондоне ничего не изменилось. Те же лица, те же легкомысленные, нарочито
медлительные голоса, тот же вычурный блеск. И те же самые скандальные
истории вновь передавались из уст в уста.
Проходя по залам, он слышал вокруг обсуждаемые шепотом сплетни, слишком
хорошо знакомые ему. Долги принца-регента, слезы Марии Фитцхерберт, безумие
короля, алчность леди Хертфорд! Казалось невероятным, что о ком-то из них
можно сказать что-то новое.
На мгновение Хьюго Чеверли возненавидел их. Что знали эти пустые вертопрахи
о войне или о людях, сражавшихся за них? Он больше не видел дорогого блеска,
не слышал пронзительных звуков болтовни. Вместо всего этого ему
представились великолепные всадники Монбрюна в битве при Фуэнтес, мчащиеся
по полю с криками
Заряжай!
и время от времени подъезжающие очень близко к
британским штыкам.
Уступающий по численности противнику, попавший в лопушку легкий дивизион
был, казалось, обречен, и все равно кавалерия Коттома, несколько раз атакуя,
сумела лишить французов возможности маневрировать. С небольшими потерями
убитыми и попавшими в плен армия Веллингтона праздновала победу.
Какое это имеет значение в Лондоне?
— спросил себя Хьюго Чеверли, и ему
вспомнились люди, разорванные на куски, люди, томимые жаждой, с почерневшими
и опаленными порохом, с запекшейся кровью лицами, люди с кровавыми мозолями
на ногах, с песней и грубой шуткой идущие по дорогам войны.
Предположим, он рассказал бы этому сборищу страдающих ипохондрией
аристократов о тех ужасах, которые он видел, о муках, испытываемых ранеными,
о мертвых, успокоившихся навек, об умирающих, которые еще шевелятся, о
фигурках в перепачканных землей и кровью красно-синих мундирах среди снятых
с лафетов орудий, о разбитых вдребезги повозках с боевыми припасами и
порванной конской сбруей... Кто его будет слушать?
Стояла теплая ночь, и от сотен зажженных свечей и толпы гостей, находившихся
в постоянном движении, в салоне стало нестерпимо жарко. Увидев открытые
стеклянные двери, Хьюго Чеверли направился туда и оказался на маленьком
балконе, выходившем в сад, который был неярко освещен волшебными фонариками.
С балкона Хьюго мог видеть несколько хорошо известных личностей,
прогуливающихся вокруг сверкающего брызгами фонтана, а за ними в тени с каким-
то мрачным удовлетворением заметил несколько парочек, слившихся в страстном
и нескромном объятии. Скрытые от публики и фонтана кустарниками и изобилием
цветов, они совершенно забыли, что их можно наблюдать из верхних окон дома.
Зевнув, Хьюго Чеверли решил, что здесь нет никого, с кем бы он хотел
поговорить, и как раз раздумывал, может ли он не заметно уйти, когда позади
него кто-то тихо спросил:
— Неужели вам так скучно?
Он быстро повернулся, и перёд ним предстало сказочное видение, сверкающее
рубинами и бриллиантами. На ее темных волосах была диадема из тех же камней,
великолепное ожерелье охватывало ее лебединую шейку и каскадами спускалось
на смело декольтированный корсаж ее вечернего платья. Рубины и бриллианты
украшали ее запястья, и Хьюго подумал, что камни кажутся каплями алой крови
на ее белоснежной коже, которая — он знал это, поднося ее руку без перчатки
к своим губам, — была мягкой и гладкой, словно гардения.
— Я не ожидала встретить тебя здесь.
У нее был низкий голос, а русский акцент придавал ее словам какой-то тайный
смысл.
Хьюго Чеверли высвободил руку, к которой она, казалось, приклеилась, и резко
сказал:
— Я был уверен, что ты к этому времени уже уехала.
— Значит, ты пытался избежать встречи со мной. Мне так и показалось. Не
потому ли ты так долго не возвращался в Лондон?
— Анастасия, это чрезвычайно глупый разговор, и ты это знаешь, —
строго сказал Хьюго. — Прошло пять лет со дня нашей последней встречи.
Нам больше нечего сказать друг другу.
Стоявшая перед ним женщина рассмеялась, но в ее смехе не чувствовалось
веселья.
— А вот здесь, мой дорогой, ты ошибаешься. Мне очень многое нужно
сказать тебе. Мы не можем разговаривать здесь, поэтому проводи меня домой. Я
как раз собиралась уезжать и уже попрощалась с хозяйкой.
— Нет.
Односложный ответ прозвучал резко и почти грубо. Хьюго Чеверли посмотрел в
сторону сада, его четкий профиль выделялся на темном фоне ночного неба.
— Хью-го, я должна тебя видеть, должна! Ты не можешь отказаться! Если
ты откажешься, что это тебе даст? Мы оба в Лондоне и просто обречены
встречаться на вечерах. Поэтому прежде всего мы должны поговорить друг с
другом.
Ответ по-прежнему звучал непреклонно. Она протянула свою маленькую белую
ручку и прикоснулась к руке Хьюго.
— Прошу тебя, Хью-го.
Она особым образом произносила его имя — и в этом было свое очарование — с
небольшой паузой между слогами, паузой, неотразимо привлекательной для него.
— Это невозможно, все кончено, Анастасия. Ты знаешь это. Мы не можем
повернуть время вспять.
— Я только хотела поговорить с тобой, и, конечно, ты не можешь отказать
мне в этом. Всего несколько минут твоего драгоценного времени, Хью-го.
Белая ручка двигалась по его руке, и Хьюго ощутил кожей ее пальцы, мягкие,
неотразимые, гипнотические. Как хорошо была ему известна сила этих
маленьких, чувственных пальцев, которые могли выжать все из сердца мужчины,
пока его любовь не исчерпает себя и не лишится жизненной силы.
— Нет, Анастасия, — сердито произнес он.
Потом Хьюго еще раз посмотрел на нее, в его глазах была твердость, на лице
появилась циничная усмешка. Он добавил:
— Хотя почему бы и нет? Если я чему и научился на войне, так это не
быть трусом перед лицом врага. Я провожу тебя домой.
Она взглянула на него из-под ресниц, ее алые губы вызывающе улыбались.
— Твоя галантность ошеломляет меня, — пробормотала Анастасия.
В ее словах не было сарказма, напротив, в них было что-то притягательное, и
Хьюго снова улыбнулся, хотя презрительные складки придали его лицу почти
сардоническое выражение.
Они вместе прошли через комнаты для приемов, которые сейчас были уже не так
заполнены, как всего лишь короткое время назад. Гости уже расходились, и
пока они спускались по большой лестнице в мраморный зал, ливрейные лакеи
вызывали экипажи.
— Вашу карету, миледи? — спросил лакей в золоченых галунах.
Ему ответил Хьюго Чеверли.
— Карету графини Уилтшир, — произнес он неуместно громким голосом
и как-то вызывающе.
Пока они ждали, Хьюго молчал и стоял рядом с графиней, а та раскланивалась,
улыбалась и болтала с другими гостями, которые спустились в зал и ожидали,
когда экипажи развезут их по домам или дальше веселиться.
Наконец лакей зычным голосом выкрикнул имя Анастасии, и к ним подъехал очень
элегантный экипаж, запряженный парой гнедых лошадей с украшенными серебром
уздечками, с нарисованным на дверце гербом, с двумя кучерами на козлах и
двумя лакеями на запятках. Один из лакеев спрыгнул, чтобы открыть дверцу,
спустить ступеньки и поддержать меховой полог, пока Анастасия будет
располагаться в удобной, обитой изнутри карете, стоившей — мрачно отметил
Хьюго — намного больше того, что он мог заработать за год.
На ноги им набросили полог, дверца закрылась, лошади двинулись вперед, и
карета поехала удивительно плавно благодаря отличным рессорам.
— Ты всегда стремилась к роскоши, — сказал Хьюго Чеверли, и
Анастасия не стала делать вид, что не поняла его.
— Я наслаждаюсь ею, — ответила она, — и ты прекрасно знаешь,
что я не могу жить без нее.
— Время повернуло вспять, — заметил Хьюго, — я помню, что
этот разговор происходил десятки раз и при различных обстоятельствах.
Она ничего не ответила, а он, через мгновение взглянув на нее, увидел в
свете окон домов, мимо которых они проезжали, что она подняла на него свои
темные глаза, а ее губы приоткрылись. Хьюго отвернулся.
— Это безумие, — сказал он, — и мы оба это прекрасно знаем.
— Как я ждала твоего возвращения, Хью-го. Ночь за ночью я мечтала
встретиться с тобой где-нибудь.
— Ты просто попусту теряешь время, — сердито проговорил Хьюго
Чеверли. — В том, что мы делаем, нет ни капли здравого смысла.
Анастасия молчала.
В этот момент они подъехали к дому на Беркли-сквер. Лошади остановились, и
лакей слез с козел.
— Ну вот, мы снова повстречались друг с другом, — сказал
Хьюго. — Спокойной ночи, Анастасия.
— Хью-го, ты не можешь просто так оставить меня. Я должна поговорить с
тобой. Входи, в доме никого нет, мой муж в деревне.
— Тем более следует вести себя осмотрительно, — заметил Хьюго.
— Пойдем со мной, или я устрою сцену, — пригрозила
Анастасия. — Ты же не захочешь, чтобы я закатила скандал в присутствии
слуг.
Дверца кареты распахнулась, она спустилась по ступенькам и по дорожке,
застланной красным ковром, направилась к дому. Хьюго последовал за ней. Какое-
то мгновение он колебался, словно хотел уйти, но потом, слегка пожав
плечами, вошел в дом. Он обратил внимание, что, несмотря на поздний час, у
входа стояли четыре ливрейных лакея.
— Есть шампанское в малой гостиной? — осведомилась леди Уилтшир.
— Да, миледи, и сандвичи.
— Если мне что
...Закладка в соц.сетях
