Жанр: Любовные романы
Зов любви
...зор. В это
время передают оперативные новости, а затем соревнование по кетчу, а я ни за
что на свете не хочу пропустить этот матч! До завтра...
Я снова осталась одна в комнате, после того, как он хлопнул дверью. Было
очевидно, что он не очень мной доволен, что же касается меня, то у меня было
больше чем достаточно причин, чтобы быть им недовольной. Я не могла уснуть,
в голову приходили разные мысли... Вывод напрашивался сам: он хотел, чтобы я
стала одной из тех женщин, которых в моей стране называют, когда их
встречают на улице, мала кахба!
— Что это значит? — спросил Ален, которому казалось, что ему приснился
кошмарный сон.
— Какая шлюха! Он хотел, чтобы я занималась проституцией, что по-
арабски звучит
токхоб
, подобрала себе клиентуру, приставала к прохожим,
что по-арабски звучит как
тчикел
,.. Если только я не буду пользоваться
услугами одной из посредниц этих тайных домов, которые, несмотря на запрет,
функционируют в вашей стране и которые вы называете борделями.
— А как это звучит на твоем чудном языке?
— Бурдел: одно из тех родных слов, которые французы понимают без
перевода, когда приезжают в Северную Африку!
— А как называют у вас такого типа, как твой месье Люсьен?
— Барбет... то есть сутенер... Вот только чем больше я над этим
размышляла, тем меньше, в конце концов, этот циничный мужик казался мне
обычным сутенером. Он был в чем-то человеком большого размаха, а в чем-то
мелок: его финансовые требования были относительно невелики, а с другой
стороны, он не пытался склонять к сожительству тех, которые на него
работали. Сто франков в день, это не так уж много. Чтобы покрыть расходы
скачек, у него должно было быть, по крайней мере, еще три или четыре девицы,
которые бы работали на таких же условиях. Мое единственное превосходство над
ними было то, что я жила у него.
— А тебе не приходило в голову, что, уйдя отсюда рано утром, он
отправляется в другую, а точнее, в другие квартиры?
— Настоящий Казанова?
— Скорее всего, осторожный малый, который не кладет все яйца в одну
корзину... Я понял, увидев тебя в дансинге, что ты работаешь после обеда,
что ты та, которую называют
дневная бабочка
... А почему бы месье Люсьену
не иметь
ночных бабочек
, которые возвращаются к себе — или к нему — только
на рассвете, принося выручку за ночную работу?
— Возможно, если не сказать, что оно так и есть... Но у меня никогда не
возникало желания узнать об этом побольше. Для меня было главным то, что за
сто франков в день у меня была крыша над головой, я чувствовала себя как
дома, телефон, которым я могла пользоваться и дать номер каждому, кому я
захочу, что и делала...
— Как и мне?
— Я это не отрицаю. Но заметь, что он не принуждал меня к сожительству:
что было бы выше моих сил.
— Хадиджа, поклянись, что ты не спала с ним!
— Пусть Аллах сразит меня, если я вру. Я клянусь тебе в этом головой
моей бабушки, которая еще жива и которой я больше всех дорожу, а также
памятью моего отца, который является единственным умершим, о котором я
сожалею.
— Я тебе верю... Но признайся, что это кажется маловероятным! Жить в
квартире в течение семнадцати месяцев с такой красивой девушкой, как ты, и
не тронуть ее!
— Люсьен так и поступил!
— Лично я бы...
— Ты! Ты — это совсем другое дело! Если бы это предложил мне ты, я бы
не поверила... так как ты особенный: ты ни клиент, ни сутенер... Ты мужчина!
— а это может изменить женщину.
— Еще немного шампанского?
— Да, сегодня я хочу напиться... Так как, возможно, мы вместе в
последний раз.
Подождав, пока она не спеша допьет шампанское, он спросил.
— Что же произошло на следующий день, когда ты снова с ним встретилась?
— Я все это дважды передумала: он мог помочь мне продлить мой вид на
жительство, предоставив мне работу на своем предприятии...
— И ты согласилась?
— Да...
— Он, должно быть, был доволен?
— Он спросил меня, не хочу ли я с ним выпить его любимое виски...
— Конечно, он был в комнатных тапочках, пижаме и сидел, глубоко
погрузившись в кресло?
— Он выглядел, как всегда, в это время вечера. Вновь наступило молчание, очень долгое молчание.
Ален заметил, что, впервые за время их знакомства, женщина, забившись в угол
дивана, не смотрела на него по своей привычке. Ее ресницы были опущены, и
казалось, что она рассматривает ковер.
— Это восточный ковер,— сказал он спокойно.— Возможно, он напоминает
тебе о твоем детстве?
— Отнюдь! По правде говоря, мне стыдно... Не потому, что я занимаюсь
этим ремеслом, а потому, что я тебе все рассказала.
— Когда и как же все это началось?
— На следующий день, после обеда.
— Ты не теряла зря времени. Ты отправилась на поиск приключений, говоря
себе:
Хадиджа, девочка моя, это исторический день, когда ты встретишь
своего первого клиента?!
Мне бы хотелось узнать, как ты за это принялась?
— Ты невозможен! Но, поскольку ты требуешь подробностей, ты их
получишь... На следующий день я отправилась с Люсьеном, он показал мне
гостиницы, где я могла работать.
— На какое внимание только не способен этот человек!
— Затем он представил меня нескольким владельцам известных заведений,—
он дал им ясно понять, что они могут связаться со мной по телефону, и это
лучше всего делать с двенадцати до двух часов дня.
— Я знаю, ты долго спишь по утрам... А что дальше?
— Ален, я тебя умоляю! Я больше не могу выносить этот допрос!
— Моя маленькая Хадиджа, ты расскажешь все! Ведь мы для этого вернулись
сюда: ты сама мне сказала это в баре
Harry's
!
— Первый... Это было ужасно! Он подошел и заговорил со мной, как это ты
сделал позавчера... Могу тебя заверить, что он не церемонился! Он только
лишь меня спросил:
Сколько?
Никогда я не смогу забыть это
сколько?
и
только один Аллах знает, сколько раз с тех пор я слышала это слово! Но в тот
день я была как бы парализована, не в состоянии ответить... Он добавил:
Я
думаю, что мы сможем договориться... Куда мы пойдем?
Поскольку я не
ответила, он сказал:
Пойдемте со мной: я знаю подходящее место
. Я пошла с
ним...
Несмотря на опущенные ресницы, Ален заметил, как по лицу Хадиджи скатились
две слезинки. Ален сидел не шелохнувшись, полагая, что это запоздалое
раскаяние было ей необходимо. Хадиджа продолжила свой рассказ, одновременно
грустный и банальный, тоном, не выражающим никаких эмоций, как будто она
рассказывала историю какой-то другой женщины, которая жила в другом месте и
в другое время:
— Все было новым для меня в гостинице, куда он меня привел: прием,
номер, названный безразличным голосом, поездка в лифте с этим незнакомцем,
номер, чаевые горничной, которая с любопытством меня рассматривала,
несомненно подумав:
Смотри-ка! Новенькая!
Затем...
— Хватит! Мне уже достаточно подробностей!
— Я продолжу, так как ты меня унизил... Тебе, может быть, наплевать,
так как ты говорил, что не любишь молоденьких девушек, но я была
девственницей... Да, я еще не была ни с одним мужчиной, уехав из Туниса, из
боязни принадлежать одному из моих соотечественников, в условиях, которые я
тебе описала... И это должно было произойти в этой гостинице, с незнакомцем,
который мне за это заплатит. Так как я стояла, не двигаясь, ошеломленная,
мужчина хотел приблизиться ко мне... Я отступила в ужасе к окну, вскричав:
Если вы будете настаивать, я позову на помощь!
Ошеломленный, мужчина
спросил, остановившись:
Что это? Ты сумасшедшая? Как ты думаешь, зачем мы
сюда пришли?
Затем, вытащив бумажник, он спросил:
Сколько ты хочешь? Я
корректен
. Так как я не отвечала, он положил деньги на стол, говоря:
Не
забудь их потом взять... А теперь — раздевайся, я тороплюсь
. Я разрыдалась,
мужчина смотрел на меня, ничего не понимая, но в его взгляде не было ничего
плохого... Поэтому я сказала, что это у меня впервые, и попросила на меня не
сердиться. Он переспросил:
Это, в самом деле, правда?
Я наклонила голову,
чтобы дать ему понять, что это действительно так.
Могу поспорить,— прибавил
он,— что ты, к тому же, еще и несовершеннолетняя, каких сейчас много...
Дебютантка?
Он совсем не рассердился и промолвил:
Малышка, теперь я прошу
на меня не сердиться, но я не люблю новичков! Увидимся в другой раз!
Он
ушел, оставив деньги на столе. Сначала я думала: это он за ними возвратится,
но он этого не сделал. Я смотрела на эти деньги одновременно с ужасом и
беспокойством... В конце концов, я их взяла: там было двести франков.
Я быстро спустилась по лестнице, не ожидая лифта, и почти выбежала из
гостиницы... В восемнадцать часов я была в своей комнате, постучав, вошел
месье Люсьен. На его вопрос о заработке, я ему молча протянула сто франков.
Он улыбнулся, а затем сказал:
Браво! Вот видишь, в этом нет ничего
мудреного... Нужно только умело за это взяться. Как и в любой профессии,
самое трудное — это начало... У тебя получится! Ты хоть довольна этим днем?
Я ответила:
Очень довольна, месье Люсьен!
Разве не был для меня этот день
счастливым? Я заплатила, сколько была должна, оставив себе сто франков. И
мне не пришлось ни с кем быть. Это было уже начало: на следующий день я
приложу больше усилий... Ты не считаешь, что мне повезло? Мой первый клиент
поступил благородно!
Ален посмотрел на нее, несомненно, он был еще больше ошеломлен, чем
первый
клиент
. Он только и смог спросить:
— А на следующий день?
— Я снова вышла на улицу. В этот раз меня не удивило то, что ко мне
подошел мужчина. Очутившись с ним в номере гостиницы, я уже не чувствовала
себя выбитой из колеи... Мне снова повезло: это был красивый малый. Конечно,
не такой красивый, как ты, но симпатичный... Он был нежен: я уступила... Мне
было немного больно, но значительно меньше, чем это было бы с мужем-эгоистом
в моей стране, или с этими бабками, которые должны были меня подготовить к
свадьбе... Он был так удивлен происходящим, что был щедр: он заплатил мне
триста франков. Вечером, отдав сто франков Люсьену, я уже имела триста: мой
капитал увеличивался. К концу недели у меня была сумма, предсказанная им.
Тогда я поняла, что это человек дела.
— Ты этим занимаешься и теперь?
— Да, как я тебе говорила, это длится уже семнадцать месяцев. В какие-
то дни я зарабатываю меньше, в другие — значительно больше... У меня есть
значительная сумма в банке, мне кажется, что я достаточно богата... Иногда
встречи не продолжительны. Знаешь, сколько мне заплатил клиент с дансинга?
Пятьсот франков...
— Только за то, что ты танцевала с ним в этом странном месте?
— За это, и за остальное... Но я быстро его спровадила! Я помнила о
свидании с тобой в восемь часов. Мне нужно было еще зайти домой, чтобы
переодеться...
— ...и чтобы заплатить Люсьену?
Он почти прокричал эти слова.
— Ты вызываешь у меня отвращение! Я еще никогда не встречал девушку,
которая бы с таким цинизмом и, одновременно, с такой невинностью,
рассказывала о подобных вещах!
— Потому что они тебя не любили... Зачем им было говорить тебе правду?
Я тебе повторяю еще раз: я говорю правду, потому что люблю тебя.
— Ты меня любишь! Не опошляй такие слова, ты, должно быть, говорила
тоже самое, два часа назад клиенту с дансинга! А вчера? Перед тем, как ты
появилась передо мной в своем сари, у тебя был уже кто-то?
— Конечно, в три часа... Это постоянный клиент, который приходит ко
мне.
— К тебе?
— То есть, к Люсьену. Но это как бы и
ко мне
, потому что я плачу сто
франков в день за то, чтобы чувствовать себя как дома.
— Твой сутенер позволяет тебе приводить к нему в дом клиентов?
— Ему все равно, так как я это делаю после обеда, а он в это время на
скачках. Он мне сам это предложил:
Если это тебя устроит — принимай дома, я
не возражаю. Потрудись только объяснить клиентам, где ты живешь, чтобы они
ничего не спрашивали у привратника
.
— Они что, не замечают, что в соседней комнате живет мужчина?
— Я всегда слежу за тем, чтобы дверь этой комнаты была закрыта; если бы
один из клиентов и заметил что-то, то я бы сказала, что это квартиросъемщик,
что он, например, служащий министерства финансов.
— И он бы тебе поверил?
— Пока у них есть желание, они готовы поверить во все, что угодно.
Добившись своего, они думают только о том, как бы побыстрее уйти. Так что
они не задают много вопросов. К счастью, они не все такие, как ты! Должна
признать, что с тобой все по-другому: я уже счастлива оттого, что ты меня
обо всем расспрашиваешь. Теперь ты все знаешь.
— Что больше всего поражает меня в этой истории и что выше моего
понимания, так это то, что, как девушка, воспитанная в своей стране в
строгих мусульманских правилах, не только выслушала какого-то Люсьена, но
еще и последовала его советам!
— Вот именно, я это сделала потому, что не могла больше выносить этот
тиранический надзор, вплоть до своего совершеннолетия. У меня было неистовое
стремление к свободе, поэтому я воспользовалась любым удобным случаем.
— Связав себя с этим мерзким типом?
— Я уже тебе говорила, что он ничего для меня не значит. Поэтому не
стоит больше об этом говорить: это только испортит твой прекрасный образ,
который я сохраню о тебе.
Она поднялась с дивана, не спеша одела туфли, в ее глазах была решимость. Он
молча смотрел на нее.
— Будь так любезен, вызови такси.
Он не шелохнулся.
— Ты что хочешь, чтобы я возвращалась домой пешком, после того, как
вчера вечером мы побывали в самых шикарных местах? Разве ты не понимаешь,
что первый же мужчина, увидев меня на улице в таком виде, предложит мне свои
услуги, и что я буду вынуждена, против своей воли, воспользоваться ими. Ты
этого хочешь?
— Замолчи! Ты чудовище, в тебе сочетаются двуличность, искренность,
простодушие, беспринципность, равнодушие, алчность... К тому же, ты красива!
Он не дурак, этот Люсьен! Увидев тебя, он сразу понял, что ты для него как
манна небесная!
— Он не произвел на меня никакого впечатления: это жалкий тип. Я просто
использую его дом, чтобы делать то, что я хочу, телефон, как свое орудие
труда, фальшивый контракт, чтобы остаться в этой стране, его связи в
префектуре, на которые — у меня был случай убедиться в этом — можно
рассчитывать в случае непредвиденных обстоятельств.
— Понимаешь ли ты, что говоришь сейчас как настоящая девка?
— А я ею и являюсь! И я ею собираюсь остаться, я тебе это обещаю! Но я
запрещаю тебе меня так называть, потому что с тобой я вела себя по-другому!
Смущенный, растерянный, раздираемый непреодолимым желанием снова ее обнять и
желанием наказать ее за тот образ жизни, который она вела, Ален был почти
готов простить ее. Когда она произносила последнюю фразу, ее черные глаза
метали молнии, в которых досада смешалась со страстью.
— Послушай, Хадиджа...
Теперь уже в его голосе чувствовалась усталость:
— Такая жизнь тебе нравится?
— Если я тебе скажу, что она мне совсем не нравится, как я это говорю
всем своим клиентам, которые делают вид, что жалеют меня, то это будет не
совсем так... Конечно, я от нее не в восторге! Но она единственная, которая
позволяет мне скопить достаточно денег, не поднимаясь рано утром, чтобы, в
один прекрасный день, заняться тем, чем захочу.
— То есть, совсем ничего не делать?
— Да, за исключением того, чтобы быть с мужчиной, которого полюблю.
— А если бы этот человек потребовал от тебя немедленно бросить твое
ремесло?
— Я бы ему охотно повиновалась... Я бы даже ему сделала кучу подарков,
истратив часть своих сбережений.
Тоном, не допускающим возражений, Ален произнес:
— Такой мужчина был бы худшим сутенером, чем твой месье Люсьен. Эти
деньги лучше всего оставить в банке. Кто знает, может быть когда-нибудь ты
сможешь купить приданое для одной из твоих сестер. По крайней мере, может
быть кому-нибудь они пригодятся, чтобы обучиться во Франции, получить
хорошую специальность.
— Что? Привезти кого-нибудь из моих родственников сюда? Никогда в
жизни! Если я увижу, хотя бы одного, кто приедет сюда, я убегу в другую
страну. Ты не знаешь, что это такое
арабская семья
. Когда один приезжает,
будет через несколько дней десять, а потом пятьдесят, а потом бесчисленное
количество, как за обедом, которые давал мой отец, это настоящее сборище.
— Ладно, не будем говорить о твоих сестрах. Поговорим о тебе.
Он помолчал, затем сказал:
— Можешь остаться у меня. Но с условием, что буду твоим единственным мужчиной на долгое время.
— Ну, скажем, Ален, на несколько лет. Это уже неплохо. Обними меня.
В этот момент оба ощутили сильное желание друг друга. Им так хотелось быть
вместе, но все же он сумел удержаться и сказал:
— Теперь, когда перед нами не существует никаких недоразумений, надо решить еще одну проблему.
— Ты имеешь в виду этого беднягу месье Люсьена?
— Неужто тебе его жалко?
— Ну это уж слишком. Это ведь негодяй, ничтожество.
— Это твой тип.
— Нет, это не мой тип. Его единственная страсть — скачки, а любовь в
его жизни — телевидение. Если даже он и живет с женщинами, то он не способен
быть мужчиной в жизни какой-нибудь из них. Для того, чтобы мужчина стал всем
для какой-нибудь женщины, он должен обладать превосходными качествами, как
ты, например; это почти что талант, и быть настоящим возлюбленным — это
искусство, и вовсе не так просто.
Но Ален продолжал говорить о своем:
— Поскольку сегодня вечером ты полностью покидаешь его жилище, я хочу,
чтобы мы с ним расквитались и оплатили все по счетам. Я думаю, ему
необходимо преподать хороший урок. Это тем более необходимо, чтобы ни он, и
никто из его дружков больше тебе не встречались в жизни и не доставляли
неудобств. Может, ты предпочитаешь подождать меня здесь, а я займусь им? Он
должен быть в это время дома перед своим телевизором. Что ж, я ему сейчас
предоставлю такую спортивную передачу. У тебя есть ключ от жилища? Давай его
сюда.
— Вот. И все же я пойду с тобой, чтобы показать, где он живет. Потому,
что по адресу это не так просто найти. Да и потом, никогда не знаешь, может
быть, я тебе пригожусь. Все-таки нужно забрать все мои платья. Ведь за то
время, что я появлялась перед тобой, ты должен был заметить, что у меня их
предостаточно. Твоя машина достаточно большая, все поместится. Я не хочу
ничего оставлять у этого Люсьена.
— Еще чего не хватало,— заметил Ален,— что касается сувенира, то я ему
оставлю хороший. Да, кстати, подумай, надо же забрать и твои украшения.
— Не беспокойся, пока ты будешь разговаривать с ним, я соберу все свои
вещи. Я заберу их из матраца и даже зашивать его не буду. Пусть будет так.
— Да, и еще вот что, не можешь ли дать мне еще одну справку. Этот
супермен, случайно, не вооружен?
— В его отсутствие я проверяла квартиру, но я ничего такого не
заметила. Я не нашла ни оружия, ни долларов, ни интересных бумаг, но, ты
знаешь, все трудно предвидеть, будь осторожен. Самое дорогое для меня теперь
— ты.
— Из того, что я услышал о нем из твоих уст, я думаю, что я с ним
справлюсь. Я не буду брать оружие, я постараюсь с этим мямлей мягко и
убедительно поговорить. Ну что, поехали?
— Поехали,— сказала она.
Когда они вошли в переднюю, дверь в комнату Люсьена была закрыта, но слышно
было, что телевизор работает, и хозяин находится там.
Хадиджа проводила сначала Алена в свою комнату, где вполголоса они провели
короткое совещание, чтобы выработать тактику действий.
— Что мы предпримем? — спросила она тихонько.
— Используем эффект неожиданности. Дорогая, забери сначала свои
драгоценности. А в это время я перейду к действию. Когда нужно будет — я
тебя позову.
После того, как она быстро распорола матрац и забрала украшения, Ален
постучал в соседнюю дверь.
— Это ты? — донесся невнятный голос.— Ты уже пришла, что тебе нужно?
Не отвечая, Ален открыл дверь, которая даже не была закрыта на ключ. И перед
его взором предстала картина, которую описала в точности Хадиджа. Мужчина и
все убранство этой комнаты производили неприятное впечатление. Лежа на своей
кровати, одетый в старый выцветший халат, месье Люсьен наслаждался тем, что
ему представляло телевидение, положив свою голову на две подушки, чтобы
лучше было видно.
На ночном столике, рядом с ночной лампой, которая, кроме экрана телевизора,
тоже приносила немножко света в эту комнату, стояла также бутылка виски, уже
наполовину опустевшая, ведерко со льдом и стакан.
Нападающий заметил сразу, что тот, которого он принимал за своего
противника, был уже немолодым человеком: череп, лишенный почти всякой
растительности, оплывшее лицо, огромные мешки под глазами, вялые отвисшие
щеки заканчивались двойным подбородком. Личность этого человека не вызывала
никакой симпатии. Он был невысокого роста, какой-то расплывшийся, на
коротких ножках. Облик этого человека, чем-то напоминавшего хомяка, вызывал
чувство презрения и жалости.
Да, Хадиджа была права. Это был мелкий, никчемный негодяй.
Появление нежданного посетителя настолько ошарашило и испугало хозяина
комнаты, что он несколько мгновений оставался с открытым ртом и не мог
произнести ни слова. Наконец он выдавил из себя:
— Вы кто?
— Человек, который не желает тебе ничего хорошего,— холодно ответил
Ален, подошел к телевизору и выключил его.
— Вы не имеете права мне тыкать,— промолвил сутенер, пытаясь подняться
со своей постели, но светловолосый атлет подошел к нему и быстро уложил на
постель, приказав:
— Лежи, тебе так будет удобнее. Разговаривать же на
Вы
с таким
подонком, как ты, было бы оскорблением для французского языка... Короче,
значит ты — Люсьен. Месье Люсьен, красавчик Люсьен, который содержит целый
гарем, который на него работает. Должен признаться, что твои подружки не
очень требовательны,— могли бы выбрать кого-нибудь получше.
— А где арабка? — вдруг вскричал Люсьен.
— Ах, так вот как ты называешь прелестную соседку. А не мог бы ты
называть ее как все — Хадиджа?
— Это трудно выговорить.
— Зато тебе легко получать от нее деньги.
— По моему совету она пользуется для работы другим именем — Айша.
— Для работы? Ну и метафоры ты однако же подбираешь, дорогуша. Так вот:
запомни, что та, которую ты называешь Айша, больше никогда не будет на тебя
работать, в том смысле, что ты подразумеваешь, ну и кроме всего прочего, она
сейчас в комнате, которую ты ей любезно предоставил, собирает вещи.
— Это тебе так просто не сойдет!— воскликнул Люсьен.
— Будешь орать, я тебя живо успокою. А потом вызову полицию. Ты этого
хочешь?
Месье Люсьен замолчал, а Ален продолжил:
— Думаю, ты согласишься, что предпочтительнее объясниться спокойно и
достойно между нами двумя, Насколько я знаю, она приносила тебе ежедневно
сто франков, то есть семьсот франков в неделю.
— Неправда! Ложь! Она приврала. Она приносила мне лишь шестьсот франков
в неделю, а иногда и меньше. По воскресеньям и по праздникам она отдыхала.
— Посмотрите только! Так ты оказывается весьма великодушный человек.
Даже предоставил ей выходные дни, Может, ты еще и страховку ей выплачивал,
как? Ну, хорошо, сойдемся на шестьсот. Значит шестьсот франков в неделю.
Умножаем на пятьдесят две недели..., а кстати, надо же подумать, ведь отсюда
четыре недели обязательного отпуска, таким образом мы имеем сорок восемь
недель. Шестьсот франков умножаем на сорок восемь, итого получается двадцать
восемь тысяч восемьсот франков за год. Надо еще добавить пять дополнительных
месяцев, поскольку Хадиджа, или как ты ее называешь Айша, оставалась под
твоим покровительством семнадцать месяцев. Пять месяцев — это двадцать одна
неделя. Это получается у нас двенадцать тысяч шестьсот франков. Теперь
складываем первый и второй результат. Что нам дает общую сумму за семнадцать
месяцев? Сорок одна тысяча сто франков. Признайся, что ты ничего не уплатил
в налоговое управление. Надо сказать, что это не плохо. Таким образом ты
спокойно може
...Закладка в соц.сетях
