Жанр: Любовные романы
Зов любви
...йста, эта Шахерезада, которая рассказывала такие
прекрасные сказки, она была похожа на тебя?
— Никто не может сказать, насколько она была красивой. Ни одна
современная женщина не должна быть похожа на нее сегодня. Когда я была еще у
себя на родине, я узнала, что персидский халиф, встретив впервые Шахерезаду,
посмотрел на нее, и она ему очень понравилась. Она тоже подняла на него
глаза и остановила на нем взгляд. Они начали разговор между собой, разговор
только глазами, без слов. Этот разговор перемежался только нежными вздохами,
которые в самый короткий момент могли сказать больше, чем многочасовые
словесные излияния. Чем больше она на него смотрела, как я на тебя сегодня,
тем больше она находила в его взгляде уверенность в том, что она ему не
безразлична. И она считала себя самой счастливой женщиной в мире.
Очарованный, Ален слушал ее нежный голос со все возрастающим восхищением, и
ему казалось, что он находится не в заурядной гостинице где-то в Европе, далеко-
далеко, по другую сторону моря, на одном из дивных, диких берегов, по пескам
которых ступают ноги чудесной, дивной принцессы.
Нежный, мелодичный голос продолжал:
— Наконец Шахерезада отвела взгляд от прекрасного халифа и приказала,
чтобы слуги начали петь. Они уселись вокруг них и одна из служанок,
негритянка, настроив свою лютню, начала петь чудесную песню о любви.
— Рассказывай еще, Хадиджа.
— Да ты ненасытен! Но я остановилась как раз потому, что, как известно,
в то время, как исполнялись песни о любви, а персидский халиф их слушал, они
с Шахерезадой поглощали самые приятные, самые редкие яства. Не знаю, как ты,
Ален, но я уже проголодалась. О, я очень голодна! Не мог бы ты приказать
слугам этого дворца принести что-нибудь поесть.
Он машинально повторил:
Слугам этого дворца...
и потом рассмеялся:
— Боже мой, я даже забыл! Я действительно чувствовал себя в каком-то
дворце. Ну что ж, мы можем позвать сейчас кого-нибудь, конечно, не рабов,
но... слуги же здесь есть!
Он позвонил. Прошло несколько минут, необходимых для того, чтобы Владимир
поднялся по лестнице, и, наконец, старый слуга тихонько постучал в дверь.
— Скажите, вы можете подать нам что-нибудь поесть?
— О, поверьте мне, месье, я очень не хотел бы вас огорчать, но я ничего
не могу вам предложить. Дело в том, что наше заведение не предполагает услуг
такого рода, нам нечего подать к столу. Может быть, я смогу найти коробку
печенья, но, боюсь, оно уже не свежее.
— Короче говоря, это печенье, конечно, не подойдет к шампанскому.
Хорошо, ничего не нужно, спасибо.
Явно огорченный, Владимир удалился.
— Единственный способ выпутаться из этой истории — это изменить сказку.
Вместо того, чтобы Шахерезада подавала яства персидскому халифу, теперь
европейский принц постарается удовлетворить таинственную принцессу. И твое
богатое воображение я должен оплатить единственным угощением. Но где его
сейчас найти, в это время?
— Мне все равно,— ответила она.— Лишь бы в этом месте тебя не смущал
мой наряд.
— Что ты, твой костюм мне очень нравится. Ведь я тебя встретил в нем
первый раз, а очень скоро я постараюсь, чтобы ты стала самой привлекательной
женщиной в Париже. Ты голодна? Что скажешь, если мы сейчас пойдем и найдем
хорошенький ресторанчик возле базара, который открывается очень рано. В
такое время там лучше всего сытно поесть.
— Я полностью согласна. Постараюсь одеться как можно быстрее.
— Позволь помочь тебе.
— Знаешь, ты очень мужественен и любезен.
— А ты очень женственна и нежна.
Впервые они оказались вдвоем за столом. Она не солгала — она действительно
была очень голодна, чрезвычайно голодна. Наблюдая за ней, как она быстро ела
горячий, обжигающий луковый суп, потом антрекот с вином, очень внушительных
размеров, он спросил себя:
Неужели Хадиджа действительно давно ничего не
ела?
Тогда он решил наблюдать за ней и пришел к выводу, что она вела себя
за столом совсем не так, как привыкли в Европе. Казалось, что она вовсе не
стесняется брать пищу пальцами, когда ей это удобно. Несколько раз она не
сдержалась и выразила одобрение пище причмокиванием, как это обычно делают
на Востоке. Наблюдать за ней было интересно, а для тех, кто был воспитан в
строгих правилах парижского этикета, даже непривычно.
Он видел, как такая красивая женщина, с такими красивыми губами без
стеснения с явным удовольствием поглощала пищу. Вместе с тем жесты ее
пальцев были совершенно не вульгарны. Мало того, даже была какая-то прелесть
в том, что она очень быстро и очень ловко брала еду пальцами там, где ей
было удобно, аккуратно вытирая пальцы салфеткой. Посетители за соседними
столиками с удивлением наблюдали за ней. Казалось, они смотрели на Алена с
каким-то укором, словно говоря:
Как же вы до сих пор не научили правильно
вести себя за столом такое прекрасное создание?
Ален оставался спокоен,
зная, что еще не пришло время для того, чтобы давать уроки хорошего тона. Он
это сделает позже. И вообще, правила поведения за столом — не являются ли
они весьма относительными? Не меняются ли они на разных широтах и в разных
странах? Ален, например, знал очень хорошо, что если вы приглашены в гости в
приличный французский дом, считается дурным тоном, невоспитанностью оставить
что-нибудь на тарелке. В то же время в некоторых странах, и особенно в
странах Северной Африки и Ближнего Востока, считается хорошим тоном
попробовать все блюда и никогда не доедать все до конца, что-нибудь оставить
на тарелке, как бы показывая, что в гости пришли не для того, чтобы поесть,
а для того, чтобы оценить поданную пищу.
Хадиджа, похоже, решила съесть все, не оставляя ни крошки на тарелке. Но
ведь она приехала с Ближнего Востока. Это еще раз доказывало, что его
возлюбленная умирала от голода. Предположить, что она голодала из-за
недостатка денег, он не мог — такая красивая девушка всегда могла быть
приглашена кем-нибудь на обед. А может быть, она специально придерживалась
диеты, чтобы похудеть, а теперь наступил момент, когда она больше не могла
сдержаться? Это тоже было маловероятно.
И вдруг Ален вспомнил и сказал:
— Я не удивляюсь, что ты так голодна, дорогая. Ты мусульманка, и,
наверное, в это время ты должна соблюдать рамадан.
— Когда я была у себя на родине, у нас в семье девятый день лунного
месяца всегда был постом —
рамадан
по-арабски. Но с тех пор, как я живу во
Франции, я больше его не придерживаюсь. Я себе не отказываю ни в чем, потому
что здесь очень много всяких соблазнов. Ты можешь мне не верить, но у себя
дома, на родине, я никогда не испытывала чувства голода, мне никогда не
хотелось есть.
— Может быть, тебе не нравилась местная пища?
— Нет, дело не в этом. Причина другая. Чаще всего у меня портился
аппетит из-за окружающих. У нас в семье за столом всегда было очень много
людей, а поскольку я была старшей из одиннадцати детей, мне нужно было
помогать подавать на стол. Но, кроме родственников, за столом было много и
других людей. Семья наша большая — родители, сестры и братья, двоюродные
братья и сестры. А кроме их всех за столом, часто были и гости, приходившие
в последнюю минуту. Поскольку мой отец был очень известным и щедрым
человеком, он никогда не отказывал себе в удовольствии пригласить к себе на
обед всех, кого встречал по пути. Таким образом у нас за столом часто
собиралось до пятидесяти человек одновременно, а для меня это было настоящей
каторгой. Если бы ты знал, как приятно для женщины находиться за столом
вдвоем со своим возлюбленным! Но что с тобой, ты что, не голоден?
— Я хотел бы насытиться твоими словами. Но скажи мне: приглашенные,
приходившие к твоему отцу, откуда они были?
— Да отовсюду. Знаешь, они были мне отвратительны. Ты не можешь даже
представить, живя здесь, в Европе, во Франции, которая является очень
цивилизованной и культурной страной, какие только бывают привычки у людей,
приходящих в гости только для того, чтобы поесть, нажраться! Некоторые даже
не стеснялись приносить с собой большую скатерть, в нее они потом складывали
недоеденные куски, мясо, соусы, пирожные, все это вперемешку. Были и такие,
которые приводили с собой маленьких детей и заставляли их плакать, чтобы
отец как можно больше дал им пищи. А он, конечно, не жалел ничего для них.
— Ты говоришь о вещах, которые для меня совершенно невероятны.
— И все же это действительно было. Один наблюдательный и очень
эрудированный иранец, которого звали Куа Хан, потратил много времени на
изучение того, как люди ведут себя за столом, особенно в странах Ближнего
Востока. Наблюдая поведение людей за трапезой, он сделал интересные выводы и
так же, как и я, подразделяет людей на разные типы. Их очень много, но я
могу назвать некоторые. Например: наблюдатель, счетовод, формовщик, сосун,
грызун, трясун, сопун, контролер, гипнотизер, выдумщик, зачинщик, завистник,
желатель, собиратель, раскладыватель, развлекатель, сортировщик,
поливальщик, накопитель, крохобор, подметальщик, пожиратель, выгребальщик и
другие.— Хадиджа произнесла все эти эпитеты без передышки.
Ален, зачарованный, слушал и не мог произнести ни одного слова. Затем он не
удержался и заметил:
— По живости и реалистичности наблюдений и описания ты могла бы, мне
кажется, соперничать даже с Рабле.
— Как и все мои соотечественники, я очень люблю слова, каждое слово
несет в себе богатство.
— Таким образом, ты могла бы описать всех посетителей, которые были за
столом у твоего отца?
— Ну конечно, потому что они часто приходили к нам на званые обеды.
Первый из них —
наблюдатель
. Он испытывает настоятельную необходимость
заметить и услышать, что блюдо уже готово, что его скоро принесут. Поэтому
он без конца смотрит на дверь, ведущую в комнату, ждет появления блюд и все
время вздрагивает, как только кто-нибудь входит в комнату. Он считает что
вот-вот внесут пищу и хочет первым увидеть ее. Второй — это
счетовод
. Эта
личность все время занята тем, что пересчитывает блюда. Он считает с помощью
всех своих десяти пальцев, постоянно разглядывает блюда, стараясь их
удержать в памяти, путается в счете.
Формовщик
же посвящает все свое время
за столом тому, чтобы скатать из хлеба шарик и повалять его по тарелке,
делая его как можно более упругим и покрывая его соусом и приправой.
— Фу,— сказал Ален,— но как ты можешь объяснить, что твой отец, который
был известным аристократом в стране, был вынужден принимать у себя за столом
таких людей, чье воспитание и поведение вовсе не отличалось изысканностью.
— В нашей стране за столом богатого человека могут собраться люди всех
рас, всякого состояния,— богатые и бедные.
— Значит, твой отец был очень богат?
— Да, я думаю.
— А где он сейчас?
— Его нет, он умер. И его смерть была настоящей причиной тому, что я
была вынуждена покинуть свою страну.
Мой отец был для меня самым большим другом и союзником, можно сказать,
единственным другом.
Ее яркие сияющие глаза покрыла легкая пелена печали, но вскоре она снова
заговорила, и взгляд ее снова заблестел:
— Я чувствую, что тебе неприятны описания всех этих застолий, которые я
видела раньше у себя на родине.
— Неприятно? Что ты, дорогая! Мне это очень интересно. Мне встречались
женщины, которые хорошо знали привычки, обычаи, блюда, но никогда не
попадались мне люди, так хорошо знающие все нравы людей и недостатки,
сопровождающие застолья.
— А ты не думаешь, что женщина, любящая прелести стола, так же любит и
другие удовольствия.
— Должно быть, так. Но среди тех, кого ты называла, есть
гипнотизер
. Что он делал за столом?
— Он неотрывно смотрел в лица людей, сидящих напротив, до такой
степени, что они начинали терять присутствие духа и переставали есть. Тогда
он быстро хватал их кусок мяса и убегал, чтобы съесть его где-нибудь.
— Понятно, значит, он ужасный эгоист. Ну, а кто же такой этот
сосун
?
— Этот подносит пищу ко рту, вызывая обильное слюноотделение. Все, кто
за ним наблюдает, могут видеть, что в тот момент, когда у него собирается
много слюны, он ее с шумом заглатывает и испытывает при этом огромное
удовольствие.
— Ну, а что делал
контролер
?
— Он ощупывал, осматривал мясо, чтобы найти самые мягкие, самые нежные
кусочки.
— Ну, а что же желал и вообще, что делал
желатель
?
— Этот все время шептал про себя:
Небо, сделай так, чтобы я был
единственным человеком за этим столом!
— Последним ты назвала какого-то
выгребальщика
.
— Этот находил хозяина дома и просил его:
Дорогой друг, не будете ли
вы так любезны, я заметил, что на дне кастрюли еще осталось немного мяса,
кусочки еды. Будьте добры, прикажите, чтобы все это собрали и принесли, есть
еще люди, которые не наелись
. Впрочем, это не касается меня, я совсем уже
не голодна, мы можем идти.
— Я тоже не голоден. А ты позволишь мне задать тебе еще один вопрос
перед тем, как мы уйдем из этого ресторана?
— Я тебе отвечу на него, если только смогу. Говори.
— Сколько времени живешь ты во Франции?
— Два года.
— А ты была в других ресторанах до этого?
— Нет, я покинула свою родину и приехала прямо во Францию.
— Но с тех пор, как ты находишься здесь, ты не встречала никого,
мужчину или женщину, которые бы тебе сказали, что здесь, во Франции, да и в
большинстве европейских стран еду не берут пальцами?
Вопрос ее нисколечко не смутил, и она ответила:
— Ты, вероятно, заметил, что я умею пользоваться ножом и вилкой, когда
нужно. Но сегодня это было бесполезно. Почему бы мне, когда я нахожусь
наедине с тобой, показывать себя иной, чем я есть на самом деле? Ведь ты
предпочитаешь откровенность, не так ли?
— Что ж, твоя откровенность меня очаровывает,— сказал Ален.— Но в то же
время и удивляет. Ты, наверное, заметила, что все вокруг за соседними
столами смотрели на нас с упреком.
— Мы всего первый раз вместе в ресторане, а тебя уже волнует мнение
окружающих?
Он понял, что она не испытывает никакого чувства стыда за свое поведение за
столом, и это было удивительнее всего.— Но, в конце концов,— сказал он,— ты,
наверное, видела и в своей стране европейцев, и как они вели себя за столом.
— Когда мой отец принимал у себя иностранцев, они вели себя, уважая
наши обычаи.
Он заметил:
— Потому что они очень воспитанные люди. И поскольку ты теперь живешь
во Франции, ты должна вести себя так же, как и все французы. Это будет
примером твоего прекрасного воспитания.
— Хорошо, в будущем я буду вести себя так же, как и француженки.
— Но ты не должна поступать так же, как француженки, во всем. Впрочем,
у них одни прекрасные качества.
— Я это заметила. Ну, а ты мне очень нравишься, и мне этого достаточно.
— А в течение этих двух лет, что ты находишься среди нас, ты, конечно,
замечала, как ведут себя здесь люди, в том числе и за столом?
— Меня это больше не интересует. Я оставила свою страну только потому,
что я бежала оттуда, но не затем, чтобы привыкнуть к новой жизни в какой-то
другой стране.
— И никто во Франции тебе раньше не делал никаких замечаний?
— Никто.
Говорила ли она правду или насмехалась, трудно было понять. Вряд ли можно
было допустить, что все эти два года она жила во Франции в одиночестве, хотя
это тоже было возможно. Правила поведения, которым она была обучена в своей
стране, гордость, откровенность — все это делало ее женщиной, которая была
полной противоположностью выхолощенной европейской воспитанной женщине. И
вместе с тем это было лучшее, что отличало ее от всех других. В какой-то
степени можно было сказать, что Хадиджа была неведомой, дикой женщиной для
Европы. Если это так, то ему она прекрасно подходит. Ален был доволен,
потому что ему надоели эти цивилизованные высокообразованные куклы. Не жалея
о встрече и начавшемся приключении, он чувствовал, что попробует испытать
это приключение до конца. Но она, эта таинственная женщина, испытывает ли
она такое же чувство?
— Рассказывая о своей стране, ты сказала, дорогая, что оставила ее
потому, что бежала оттуда. Скажи, к тебе там плохо относились?
— Не хуже, чем к другим женщинам.
— Но ты сказала, что твой отец был очень известным и состоятельным
человеком.
— Да, он был аристократом, каких там теперь нет и какие редко встречаются даже в вашей стране.
— Ты очень любила его?
— Я его обожала. Он был для меня все, потому что он всегда относился ко
мне с добротой, нежностью и был очень справедлив. Я была для него прежде
всего ребенком, а затем уже женщиной, и я ему за это очень признательна.
— Тебе приятно рассказывать мне о нем?
— Мне очень приятно о нем говорить. Ты — первый из мужчин, перед кем я
могу открыть свою душу и поделиться воспоминаниями о своем отце. Если бы ты
его знал, я думаю, ты смог бы его понять. Он полюбил бы тебя так же, как он
любил меня.
— Он умер молодым?
— Очень молодым. Его убили.
— Почему?
— Ему не могли простить того, что он остался верным французам, которые
помогли достичь величия нашей стране. В тот день, когда государство получило
независимость, оно оказалось очень неблагодарным и несправедливым к своим
лучшим сыновьям, а мой отец был как раз в их числе.
— Хадиджа, ты можешь теперь мне сказать, из какой страны ты приехала?
— Разве ты не понял, что я из страны, где самое чистое небо, самое
яркое солнце и самое голубое, лазурное море, которого нет больше во всем
мире, где морской берег с его солнечными, наполовину пустыми дикими пляжами
протянулся более чем на две с половиной тысячи километров, страны, где сами
руины давно погибших городов носят все те же прекрасные, грандиозные имена,
сохранившиеся на протяжении веков.
— Так ты из Туниса?
— По отцу — да, он принадлежал к одной из самых богатых и знаменитых
семей нашего государства, и он был ближайшим родственником последнего бея,
низвергнутого со своего трона при провозглашении республики, но моя мать из
Индонезии.
— Она еще жива?
— Да, она живет в одном из маленьких городков Туниса с моими младшими
братьями и сестрами. Моя бабушка по матери тоже жива. В следующую луну ей
исполнится девяносто шесть лет. Она родилась в Бали и была там одной из
восьмидесяти четырех священных танцовщиц. Однажды мой будущий дедушка,
который занимался торговлей лошадьми (он вывозил их на великолепных
парусниках далеко от Туниса, в Индию и Индонезию), увидел, как танцевала моя
бабушка. Ей было тогда четырнадцать лет. Он сразу же влюбился и украл ее.
Был ужасный скандал, но ему все же удалось спрятать ее на одном из
парусников, и они сразу же вышли в море. За это он был приговорен к смерти,
впрочем, как и та, которая стала его женой. Ни он, ни она не смогли больше
вернуться в Индонезию.
— Как романтично! — воскликнул Ален.— И это гармоничное смешение кровей
и дало рождение Хадидже? Расскажи мне, пожалуйста, еще о твоей стране.
— За эту ночь я тебе достаточно рассказала.
— Хорошо, расскажи тогда о своей семье.
— Я рассказала тебе о ней все, что ты имеешь право знать.
— Тогда расскажи о твоем отце, которого ты так любишь.
На лице ее отразилось некоторое колебание, но затем оно словно осветилось
изнутри теплым солнечным светом, и она стала рассказывать, с воодушевлением
и любовью, я слова ее словно воспевали достоинства и заслуга человека,
которого уже не было на этом свете.
— Отца моего звали Фети, что на нашем языке означает
спокойный
мужчина
. Он действительно умел быть спокойным и был достоин этого имени. Он
всегда отличался справедливостью и каждому говорил то, чего тот заслуживал,
поэтому часто его не очень любили. Он ценил людей по тому добру, которое они
делали себе подобным. Он утверждал, что жизнь проходит согласно двум ритмам:
один всегда за тебя, другой всегда против тебя, а следовательно, настоящая
мудрость состояла в том, чтобы быть безразличным к тому, что происходит,
действует ли это на благо человека или против него — это все приносит жизнь,
уносит время.
Ален заметил:
— Мне кажется, что ты сумела унаследовать мудрость отца.
— Не знаю, удалось ли мне все это сохранить, но мой отец делал все
возможное для этого, ведь я была его любимой дочерью. Вечером перед сном он
подходил к моей постели и напевал мне мудрые стихи, которые я стараюсь
удержать в памяти, поскольку они являются для меня главными наставлениями в
жизни.
— Не стоит ли сделать из всего этого вывод, что ты умеешь вести себя с
людьми, как волшебная ночная красавица?
Но Хадиджа молчала. Он ждал напрасно. Смуглое, словно покрытое бронзовым
налетом лицо красавицы вдруг превратилось в бесстрастную маску, глаза,
казалось, созерцали далекие песчаные дюны, а полуоткрытые губы будто
повторяли четверостишия, которые европеец не мог понять. Алену показалось,
что, если он не прервет сейчас это молчание, оно будет тянуться вечно.
— Да, ты права, что не отвечаешь на мой вопрос, потому что ночь уже
закончилась, и, в соответствии со стихами твоего отца, днем мы не такие, как
ночью. Куда ты хочешь, чтобы я тебя отвез?
— Ко мне.
— На какую улицу?
— Какая разница, где я живу? Самая главная улица для меня отныне та,
где мы встретились с тобой. Поехали, я буду показывать дорогу. Знаешь, я не
люблю Париж днем. Мне больше нравится ночной город, с его молчанием, с его
секретами и тайнами. Это наш город.
Они сели в машину, и он медленно тронулся с места. Еще тише, чем тогда,
когда он ехал за ней, но на этот раз она сидела рядом с ним, справа от
своего любимого мужчины, доверчивая и нежная.
— Я выйду здесь,— сказала она через несколько минут.
— Как? Мы уже приехали? Очень жаль. Я хотел бы, чтобы мы ехали и
ехали... Здесь твой дом?
— Нет, не совсем. Когда мы лучше будем знать друг друга, я покажу тебе
дом, где я живу.
— Но все же, это та улица?
— Это та улица и не та... Почему ты такой любопытный? Ты можешь
считать, что эта улица очень близко от моей. Это совсем немало для первого
раза. А ты? Где ты живешь, в каком квартале? Ты видишь, я ее такая
любопытная, я не спрашиваю об улице, я спрашиваю о квартале.
— О, мой квартал совсем с другой стороны города.
— Ну что ж, этого для меня достаточно.
— Ты действительно удивительная женщина. Теперь, когда мы расстаемся,
ты словно и не настаиваешь, чтобы мы встретились снова.
— Что ты! Я очень хочу тебя видеть, Ален, и, если ты не против, сегодня
же вечером.
— Правда? В какое время?
— Хочешь, мы вместе поужинаем.
— Я очень рад. Это будет наш ужин для двоих, без наблюдателей,
крохоборов, контролеров, без всех тех паразитов рода человеческого,
окружавших ваш семейный стол во времена твоей юности. В этот вечер, дорогая
Хадиджа, мы будем снова вдвоем, и только вдвоем. Тебя это устраивает?
Она ответила:
— Я думаю, что ты мог бы быть возлюбленным христианином моей жизни.
— А это не значит, что у тебя есть уже возлюбленный мусульманин?
— А у арабской женщины одновременно может быть только один мужчина.
— Где же мы встретимся в восемь часов вечера? Здесь, на этой улице?
— Я подумала и решила оказать тебе доверие. Вот мой номер телефона.
— Ах, так у тебя есть телефон? — сказал он, усмехаясь, пока она
записывала номер телефона на клочке бумаги.— О, ты очень образованная
мусульманка. Ты не носишь паранджи, гуляешь по улицам, когда захочешь,
одеваешься очень модно, можешь встретить случайного мужчину, любишь
шампанское, можешь зайти с мужчиной в весьма сомнительную гостиницу, даже
можешь провести ночь любви с ним. Ты даже рассказываешь великолепные,
чудесные истории, умеешь читать стихи, и у тебя волчий аппетит... Знаешь, ты
удивительная женщина! А когда я наберу номер телефона, с кем я буду
разговаривать? Кого мне позвать?
— Никого. Потому что трубку возьму я.
— Великолепно! Фантастично! Значит, ты живешь одна? По-моему, это самая
большая загадка твоей жизни. А в какое время я должен позвонить?
— Видишь, мы расстаемся сейчас, но мне нужно
...Закладка в соц.сетях
