Жанр: Любовные романы
Зов любви
... их ожидало
счастье: дома, на улице, в городе, где бы они ни были.
4
ТРЕТЬЕ ШАМПАНСКОЕ Наступило следующее пятое октября, и согласно обычаю, сюжет которого был
разыгран старым Владимиром, они снова были здесь. Третий раз в их жизни, в
комнате с глициниями. Прошел еще один год их жизни, со своими радостями и
некоторыми огорчениями. Взяв на руки свою возлюбленную, Ален отнес ее на
кровать, согласно ими самими установленному церемониалу, и предложил бокал
шампанского
Перье-Жуэ
со словами:
— Выпьем за вторую годовщину нашей любви!
Она пригубила нектар возлюбленных, прежде чем ответить, улыбаясь, но с тенью
печали на лице:
— Я очень признательна тебе за то, что не забыл этот день, который
изменил всю мою жизнь. Я смею надеяться, что ты был так же счастлив, как и
я, в течение всего этого года.
— Да, это так, Хадиджа, но я думаю, что, как и год назад на этом месте,
нам следует расставить некоторые точки над
i
.
— Ты считаешь, что это действительно необходимо?
— Да, это нужно, хотя бы для того, чтобы справедливость
восторжествовала.
— А зачем ты смешиваешь справедливость и любовь?
— Прошлый раз именно ты начала все вспоминать, даже то, что произошло в
танцевальном зале, и позволила мне узнать твою прошлую жизнь. Ведь ты ничего
бы мне так и не рассказала, если бы не произошел этот, ну скажем,
случай
.
— Конечно, я рассказала бы тебе все, но для этого нужно было немного
больше времени. Как могла бы я тебе объяснить об этом Люсьене, о моей жизни,
за те двое суток, когда я тебя только встретила? Но ведь и ты, Ален, не во
всем мне признался. И тебе потребовалось для этого больше времени, целый
год, до того момента, как ты открыл мне секрет, который я никогда бы не
узнала, если бы
случай
не помог мне в этом.
— Вот именно поэтому я и говорю, что нам нужно снова все выяснить. Еще
шампанского?
— Я думаю, что теперь шампанское более необходимо. Во всяком случае,
теперь ты должен говорить первым. Я слушаю.
— Ты помнишь, что произошло на следующий день после той ночи, когда мы
отпраздновали здесь нашу первую годовщину?
— А что произошло?
— Дорогая, ты забыла:
Эль Джезаир
?
— А, помню. Мой танец живота?
Покинув гостиницу год тому назад, на рассвете, они вернулись прямо к себе.
— Ты уверена, что не проголодалась? — спросил по дороге Ален.
— Не настолько, чтобы снова идти в какой-нибудь ресторан. Я лучше дома
приготовлю какой-нибудь суп, тем более, что в холодильнике есть все, чтобы
утолить голод. Впрочем, до того, как ты уйдешь на работу, мы сможем хорошо
позавтракать дома.
Вернувшись домой, они так и сделали. Когда он вернулся домой после работы,
Хадиджа сказала:
— Дорогой, мне кажется, я уже ощутила благотворные последствия минувшей
любовной ночи, которую мы провели в гостинице. Я сейчас в прекрасной форме,
а ты?
— Я тоже.
— Никаких неприятностей на работе?
— Наоборот, даже удалось сегодня провернуть две удачные сделки.
— О, это нужно отметить!
— Да ты неугомонна,— усмехнулся Ален.
— Я женщина, которая окружена вниманием и любовью своего возлюбленного,
но вместе с тем мне хочется показать свое счастье другим. Сейчас мне хочется
потанцевать, развлечься где-нибудь. Мы уже несколько недель никуда не
выходили. Вчерашний вечер был только наш. Глядя на улицу, где постоянное
движение машин, я подумала:
Мой прекрасный принц бывал со мной в различных
местах и показал массу интересных вещей и достопримечательностей, но мне
всегда хотелось пойти с моим возлюбленным, светловолосым красавцем в какое-
нибудь восточное кабаре, например, какой-нибудь арабский клуб
. Я несколько
раз об этом думала.
— Ты что, испытываешь ностальгию по своей стране?
— Нет, вовсе нет, но мне так хочется погрузиться снова на несколько
часов в атмосферу востока, не этого, парижского, а того, который я узнала за
те редкие часы, когда убегала из дома, чтобы побродить по нашей столице. Я
надеюсь, что этот запах кухни, эти арабские мелодии и вся атмосфера
восточных кафе будет для нас чем-то вроде нашей традиционной встречи в
гостинице первой любви. Разве ты не любил бы меня и не продолжаешь любить
сейчас, потому что уже в течение долгого времени я привношу в твою жизнь
определенный восточный колорит, и разве не моя обязанность возлюбленной
поддерживать всеми возможными способами в твоем сердце и твоих мыслях эту
восточную атмосферу? И разве ты сам не поощряешь меня на это, и я так
счастлива сегодня, что хотела бы удовлетворить все твои желания. Если
хочешь, я даже надену сари.
— Но ты никогда его больше не надевала с того вечера, как мы были у
Максима
.
— И в
Шахерезаде
,— добавила она.— Но в этом твоя вина. Ты предложил
мне столько новых платьев, накупил мне столько новых нарядов, прекрасных и
модных, что я совсем забыла о подарке моей бабушки.
— А кольцо с рубином? — спросил Ален.— Где оно?
— Здесь, у тебя. Ведь теперь нет необходимости его прятать. Я обещаю
тебе, что в этот вечер я снова надену все мое приданое. Если ты хочешь, я
буду красивой, как в тот первый вечер, когда ты меня видел одетой в сари, но
мне нужно для этого некоторое время, чтобы одеться как следует. Я думаю, что
в этот вечер я буду даже красивее, чем тогда, потому что любовь украшает, а
ведь я тебя так люблю.
Ален спросил:
— Но где мы найдем ту восточную экзотику, в которую ты хотела бы меня
погрузить?
— Я все узнала: есть одно-единственное место, которое для нас подходит.
Это
Эль Джезаир
. Ты там был когда-нибудь?
— Да, однажды.
— С арабкой?
— Нет, с немкой. Это была весьма взбалмошная персона, которая считала
себя восточной принцессой. Блондинкам, видимо, часто приходят в голову
подобные глупые мысли.
— Но теперь тебе с твоей арабкой атмосфера
Эль Джезаира
покажется
совсем другой. Позвони быстрее и закажи нам столик.
По своей вычурности и пышности это заведение могло соперничать с рестораном
Шахерезада
. Много было здесь лепных украшений, зеркал, всевозможных
статуй, но сразу надо заметить, что пыли на потолке было меньше, или она не
столь долго копилась, как в
Шахерезаде
. Возможно, это было незаметно еще и
потому, что зал был погружен в полутьму, помещение как бы освещалось снизу.
Дело в том, что в центре сцены, на которой выступали артисты, представлявшие
восточные искусства, находился прекрасный фонтан, состоявший из разноцветных
фонтанчиков, которые, вздымаясь к самому потолку, рассыпались затем
маленькими разноцветными капельками, словно ловкий жонглер рассыпал их;
падая, эти жемчужины звучали легким музыкальным пиццикато.
Конечно, этот фонтан не был такой уж диковинкой, но вместе с тем он
настолько напоминал атмосферу арабских двориков, которые на востоке освежают
и напоминают об оазисах в пустыне, где человек находит вдохновение и
спокойствие. Казалось, уже один этот фонтан является воплощением всего
арабского мира, его отражением в далекой европейской стране. Он сразу
понравился Хадидже, и ей показалось, что звон капелек создает неожиданную
поэзию. Широко открытыми, блестящими глазами, она, как ребенок, смотрела с
радостью и восторгом на маленькие цветные водопады, капельки которых словно
исполняли какой-то танец под ностальгическую мелодию оркестра, находившегося
в глубине сцены. Оркестр действительно был превосходен, он состоял из северо-
африканских музыкантов. И кто бы они ни были — марокканцы, алжирцы, тунисцы,
не имело никакого значения, потому что все они играли с душой, пылом и
страстью Востока.
Посетители сидели полукругом, на низких диванах и пуфиках; перед ними вместо
столов стояли большие круглые серебряные подносы, на которых было множество
различных приправ, способных придать настоящий природный вкус арабскому кус-
кусу. Музыка звучала тихо и ненавязчиво. Нежная, жалобная песня вызывала в
душе тихую грусть.
— Чудесно, что ты надумала привести меня сюда,— признался Ален.— А ты
не смогла бы мне перевести, о чем поет певец?
— Он рассказывает одну из тех длинных историй, которые ты так любишь, в
ней как раз идет речь о нас.
— И о чем поется, о хорошем или о плохом?
— И о том, и о другом. Он поет, что я самая красивая из всех женщин,
которых он когда-либо видел, но он ревнует меня к сопровождающему белому
принцу.
— И что, я должен сердиться или радоваться этому?
— Ни то, ни другое. Ты просто улыбайся.
— Я уже заметил, что с тех пор, как мы живем вместе, твоя улыбка может
решить много вопросов.
На что Хадиджа ответила:
— Это одно из моих секретных оружий. Если бы я могла выражаться, как
этот певец, то делала бы это целый день. Я бы рассказала всему миру о том,
как мне хорошо с тобой и какие незабываемые минуты и часы мы провели этой
ночью.
Сильно сжав руку Алена, она сказала:
— Послушай, о чем говорит поэт:
Если ты держишь в своей руке руку
друга, который верен своим обещаниям, не оставляй его, потому что если ты
хотя бы раз убедился в его верности, знай, что это друг, которого нужно
держаться всегда
. Ален, в этот вечер впервые в жизни я поверила словам
этого поэта.
Ален ответил:
— Если бы ты знала, Хадиджа, как я люблю твою маленькую тонкую руку,
которая уже столько раз доказала, что создана лишь для того, чтобы дарить
ласки. За время, проведенное вместе, я не раз убедился, что ты рождена не
для работы на кухне.
— Наверное, потому,— улыбнулась Хадиджа,— что вся моя работа по дому не
так уж прекрасна.
— Ну что ты, нет, все хорошо. Об этом даже не думай.
— Нет, мне стыдно. Потому что один поэт сказал:
Если верить этому поэту, нетрудно догадаться, кем мы станем, ты и я.
— Не волнуйся, дорогая,— сказал Ален. — Я сумею заработать для нас
двоих.
— Это именно то, что самое прекрасное и чудесное у вас, европейцев.
Арабские женщины любят вас, потому что вы умеете ограждать нас от всех забот
и волнений.
Вдруг музыканты заиграли громче. Это появилась танцовщица, которая была
специалисткой в своем роде танца — танца живота. Она по очереди подходила к
каждому столу, исполняя свой танец. Это была девушка-алжирка, весьма
вульгарная с виду. Затем появилась другая — марокканка, которая была не
лучше первой, но посетители, вероятнее всего, мало разбиравшиеся в этих
танцах, казалось, получали истинное наслаждение, наблюдая за извивающимся
женским телом. Особенно быстро мелькали руки в такт музыке. И только Хадиджа
заметила:
— Эти женщины танцуют очень плохо. Это совсем не то. Танец живота
другой, нужно гораздо больше гибкости. Хочешь, я покажу, как нужно танцевать
этот танец?
Еще до того, как Ален успел ответить, она была уже в центре зала и стала
извиваться в ритме музыки. Оркестр сначала робко, а потом все громче и
ритмичнее стал сопровождать танец Хадиджи, словно это была настоящая
профессиональная танцовщица. И сразу весь зал принялся хлопать в ладоши в
такт музыке и танцу. Зал был покорен красотой женщины в сари, изящностью и
элегантностью ее движений. Хадиджа не показывала обнаженного живота, но
вместе с тем все ее тело, обвитое пурпурно-золотым сари, изгибалось,
увлекаемое ритмом музыки, и за тонкой тканью сари легко можно было угадать
прекрасные формы. Она изгибалась там, живая, трепещущая, но все это было
скрыто под складками сари, поэтому исполнение танца было скромным и
целомудренным.
Постепенно овации стихли, и теперь только томные и зовущие звуки арабской
музыки сопровождали настоящий танец живота, который был ничем иным, как
призывом к любви. Тело девушки плавно двигалось вокруг фонтана, отражая
цвета радуги.
Ален подумал:
Да, она права: те, кто танцевал до нее, были всего-навсего
самоучками. Настоящая танцовщица, нежная и женственная в призыве к любви,—
это моя Хадиджа. Танец живота должен быть похож на поэму
. И он
почувствовал, что еще больше любит ее.
Ален знал, что девушка танцует только для него, забыв о всех присутствующих
в этом зале, во все глаза смотревших на нее. Впервые за то время, что они
были вместе, она демонстрировала всем, что любит его. Хадиджа выражала это в
танце женщин своего народа, которые умеют показать и доказать свою
преданность любимому мужчине. Когда-нибудь она могла бы станцевать его и
дома, у них на квартире, но там не было бы той обстановки, как здесь, где
все располагало к этому танцу — и убранство зала, и музыка восточного
оркестра. Мужчина понимал, что если его женщина настояла на том, чтобы
прийти сюда, то только потому, что это было необходимо ему, она чувствовала
настоятельную потребность показать свою любовь к нему, свои чувства, свои
желания выразить в танце, как это делают танцоры на далеких островах, в
первобытных племенах, которые ночью исполняют этот священный танец вокруг
костра и для которых он является основным средством выражения. Во время
танца все ее существо стремилось к нему, лицо Хадиджи светилось какой-то
внутренней радостью, ее глаза, горящие, как угли, смеялись и неотрывно
наблюдали за своим возлюбленным, ее руки извивались в красивых замысловатых
жестах, но в конце каждого движения руки были протянуты к нему в страстной
мольбе любви. Все ее тело звало его к себе.
Танец вызвал чрезвычайное воодушевление у зрителей, и завсегдатаи
признавались, что никогда раньше ничего подобного не видели.
Вернувшись на свое место, Хадиджа услышала:
— У меня такое впечатление, что я, как и все в этом зале, увидел танец
настоящей восточной принцессы.
— Этот танец был исполнен для того, чтобы поблагодарить моего
прекрасного принца за его королевскую щедрость и, возможно, еще для того,
чтобы обольстить его еще больше. Я думаю, что по-настоящему хорошо танцуешь
только тогда, когда действительно влюблен.
Он не посмел напомнить ей танец в дансинге гостиницы
Кларидж
. Затем она
сказала:
— Если тебе так понравилось мое выступление, я сделаю тебе еще один
сюрприз. Подожди меня здесь, я через несколько минут вернусь.
Но ждать пришлось долго. Ален уже начал волноваться и спрашивать себя, что
могло произойти, что секретное готовит она так долго, когда вдруг появился
солист оркестра, подошел к рампе и объявил по-французски:
— В дополнение к нашей программе дирекция кабаре
Эль Джезаир
имеет
честь и удовольствие представить вам самую замечательную их всех артисток.
Оркестр сыграл вступление, и появилась танцовщица, нижняя часть лица которой
была скрыта паранджой, как эту накидку называют в некоторых странах, или
хаик
, как ее чаще всего называют арабы, от этого ее глаза показались еще
прекраснее. Они были огромные, черные, блестящие, излучающие какой-то
неугасимый свет — глаза, которые Ален узнал тотчас, потому что это были
глаза, светом которых он наслаждался уже более года, но у него перехватало
дыхание, когда он увидел, как была одета Хадиджа, в этом втором появлении на
публике. Теперь она была одета так, как алжирка и марокканка, которые
танцевали до нее — она была обнажена до самого низа живота, все тело ее было
видно: шея, грудь, живот. Исчезло сари и золотые сандалии. Она передвигалась
босиком между столами. Из приданого ее бабушки на ней было только кольцо с
рубином, серьги и золотые браслеты, звеневшие при каждом движении ее рук.
Ален оцепенел от ужаса. Он не мог произнести ни слова, не мог даже встать,
казалось, что он пригвожден к софе. Впрочем, даже если он и мог сказать или
сделать что-нибудь, ни Хадиджа, которая превратилась в настоящую танцовщицу
с восточного базара, ни оркестр не дали бы ему на это времени. Начался
танец.
Сначала под звуки барабанов и тамтамов начали двигаться бедра танцовщицы, в
то время как все тело ее оставалось неподвижным, понемногу стали двигаться и
плечи: сначала правое плечо, потом левое, затем движения обоих плеч стали
повторять ритм, который прекратили бедра. Вдруг все тело замерло, и когда
начала играть зурна, деревянная флейта в оркестре, под ее жалобные звуки
начали свой танец груди, вибрируя и выражая переполнявшую их жизненную
энергию. После этого ожило все тело, которое снова стало извиваться,
особенно низ живота, напоминая вибрацию и движения в любовном экстазе. Чем
быстрее становился ритм оркестра, тем быстрее двигалось тело танцовщицы, его
движения становились все яростнее и нетерпеливее, достигнув такой степени
чувственности, которой ни Ален, ни один из зрителей кабаре наверняка ни разу
не видели раньше в номерах подобного жанра. Движения, поначалу выражавшие
сладострастие, стали непристойными.
Ален растерялся и пришел в крайнее смятение. Он не знал, что делать, что и
подумать. Ему казалось, что у него галлюцинации. Разве мог он подумать, что
женщина, которая всего полчаса назад исполняла такой прекрасный, грациозный
танец в этом помещении, являвшаяся прекрасной дамой в своем великолепном
сари и прекрасной артисткой, стала вдруг этой девкой с вуалью на лице, почти
полностью обнаженной, всю одежду которой составляла лишь юбочка на самом
низу живота. Она была похожа на вульгарную танцовщицу-зазывалу, исполняющую
свой развратный танец на витрине дома терпимости для африканцев. Превращение
было невероятным, поразительным, даже глаза, которые светились над вуалью,
были уже не те, которые искали любимого в зале, они, казалось, с безумием
пытались зацепиться за взгляд любого из мужчин, присутствующих в зале. Это
были уже глаза настоящей шлюхи.
Пораженный тем, что еще несколько минут назад видел в своей возлюбленной
лишь прекрасную индонезийку, он мог измерить ту скорость, с которой его
Хадиджа могла снова стать той, кем была еще недавно у месье Люсьена, который
направлял и руководил ею. Неужели она забыла свой священный обет, который
дала своему любимому и обещала любить только его одного в тот день, когда
они объединились и решили жить друг для друга. От ее танца веяло
воспоминаниями о тех многочисленных приключениях, мимолетных встречах,
которые снова возникли, чтобы напомнить ощущения прошлых бесстыдных
наслаждений, которые она испытывала как бы в пьяном угаре. Вся ее любовь,
которую она проявила к единственному любимому человеку, и все те усилия,
которые предпринял он, чтобы понять ее и уберечь, все это было уничтожено
этим пошлым, порочным танцем.
Когда она оказалась перед столом, где сидел Ален, он не смог сдержаться, он
вскочил, сорвал с нее вуаль, которая скрывала ее губы, привлек к себе и
закричал:
— Достаточно! Хватит этого маскарада!
Оркестр прекратил играть. Некоторые зрители возмутились и стали
протестовать, другие начали кричать и свистеть. Взбешенный, в слепой ярости,
он спросил:
— Где твое сари?
— В гримерной артистов. Ты делаешь мне больно, Ален. Он еще сильнее
сжал ее руку и потянул к гримерной.
Войдя туда, где сидели другие танцовщицы, он приказал, указывая на ее юбку,
которую она наверняка взяла у одной из танцовщиц:
— Сними быстро эти лохмотья и оденься, как следует. Танцовщицы помогли
ей завернуться в сари, и как только она была одета, он снова схватил ее за
руку, и они выскочили через служебный выход на улицу. Хадиджа бежала за ним
до самой машины, открыв дверцу, он быстро втолкнул ее внутрь. И как только
тронул сцепление, из кабаре выскочил один из официантов, неся счет:
— Простите, вы забыли рассчитаться!
— Забыл? Вот как? Вы что, смеетесь надо мной? Это вы должны платить мне
за то, что эта девка устроила для вас бесплатный спектакль.
Машина рванула с места.
По парижским улицам машина мчалась, как адский поезд. Он не говорил ей ни
слова. Она молча сидела возле него и только растирала руку, которая, видно,
сильно болела.
Только закрыв за ней дверь квартиры, он спросил ледяным голосом:
— Ну что, ты довольна собой?
— Я не хотела тебе сделать больно, дорогой, я, наоборот, хотела тебя
развлечь.
— Да, хорошенькое у тебя понятие о развлечении! Ты выставила свой голый
живот перед всем рестораном и тряслась, как последняя шлюха!
— Ален!
— Или это под впечатлением той ночи, что мы провели с тобой в
гостинице?
— Я не хотела все испортить, любовь моя!
— Любовь моя? Я запрещаю тебе отныне называть меня так!
— Но ведь только из любви к тебе я танцевала для тебя этот танец!
— Для меня? В первый раз — может быть, когда ты вела себя еще
нормально, но второй раз ты танцевала для других, для кого угодно, но не для
меня. Ты танцевала для всех мужчин в зале. Я тебя умоляю, иди спать, а я
останусь спать здесь, в гостиной.
— Нет, я останусь здесь.
Она быстро бросилась в свой угол на диване, свернулась там, подобрав под
себя ноги, и стала казаться еще меньше, чем была на самом деле.
Несколько секунд Ален смотрел на нее, потом сказал:
— Как хочешь.
Он пошел в свою комнату, захлопнув за собой дверь.
В ту же минуту маленькое тело в пурпурном сари стало содрогаться от рыданий.
Всю ночь Ален не смог сомкнуть глаз. Он все время вспоминал и переживал все
то, что произошло в кабаре
Эль Джезаир
, но несмотря на то, что как
говорят, утро вечера мудренее, выйдя из своей комнаты рано утром, он был
озадачен и не знал, что делать и что сказать Хадидже. Он тихо зашел в
большую комнату. Шторы на окнах были еще закрыты, и подошел к дивану.
Хадиджа была все еще в своем сари, ее туфельки, как всегда, лежали на полу.
Волосы были распущены и рассыпались пышным ореолом вокруг ее лица. Он
посмотрел на нее: она спокойно, тихо дышала, грудь ее слегка приподнималась,
рот был чуть-чуть приоткрыт, видны были белые, блестящие зубы. Можно было
подумать, что она чуть-чуть улыбается. Может быть, она видела во сне, как
прекрасная восточная принцесса и ее белый принц продолжали свои приключения?
Умиротворенная безмятежным сном, молодая женщина с закрытыми глазами
представляла собой картину чистоты и невинности. Сама того не желая, она
олицетворяла собой ту, которой хотела быть.
Ален чувствовал себя безоружным перед таким беззащитным существом, которое
жило не по нравам и обычаям старой Европы, а по своим законам, и которое
поочередно могло появляться в самых различных обликах: то светской дамой, то
уличной девчонкой, то капризной женщиной-ребенком. На самом деле ее
внутренняя сущность не менялась ни на йоту. Хадидже удалось в течение целого
года дать своему возлюбленному редкую иллюзию, что каждое утро, каждый
вечер, даже каждый час дня или ночи он находил в ней все новую и новую
женщину, открывал в ней все новые и новые стороны. Казалось, что эта
тунисская девушка, как то древнее божество, которое меняет свой облик и
каждый раз появляется иным, другими словами, это была женщина-хамелеон.
Вот почему, с тех пор, как они жили вместе, он никогда с ней не скучал,
поэтому между ними никогда не возникало тех недоразумений и ссор, которые
обычно бывают, когда одна чета проживает вместе долгое время. Но, что
касается этого вчерашнего вечера, конечно, был явный перегиб. Насколько Ален
ценил в ней врожденное чувство прекрасной возлюбленной, настолько ему были
неприятны те привычки уличной девки, которые, казалось, снова возвращаются к
ней. Этот развратный, похотливый танец, который она исполнила в кабаре
Эль
Джезаир
, был для него тем сигналом опасности, который предупреждал, что
Хадиджа в один прекрасный момент, в мгновение ока может снова стать той
продажной девицей, дававшей свой номер телефона любому, кто встретится ей на
пути.
Что в действительности могло с ней произойти так резко и так неожиданно?
Казалось, она очень счастлива с ним, с ним одним, и он спрашивал себя,
почему она могла вдруг снова обратить свой взор к тому отвратительному миру
случайных свиданий с неизвестными мужчинами. А может, все произошло потому,
что те чувства, то счастье, переполнявшее ее, нуждалось в том, чтобы
показать его другим, что их совместную жизнь, богатую и полную, она хотела
показать кому-то, выставить ее напоказ?
Наблюдая исподтишка за девушкой, которая была прекрасна во сне, он вдруг
почувствовал, что в нем зарождается чувство печали. Эта ночь, сменившая ту,
когда они провели свою традиционную встречу в гостинице, была первой ночью,
когда они спали не в одной постели. Эту ночь они провели без любви, в разных
комнатах. Это вызвало у него чувство беспокойства за их будущее.
В конце концов Ален решил, что самым лучшим выходом из создавшегося
положения будет забыть вечер, который они провели в арабском ресторане.
Необходимо вычеркнуть его из воспоминаний влюбленных, слов
...Закладка в соц.сетях
