Жанр: Любовные романы
Зов любви
...дется, и
они
действительно не придут. Для него это
было бы ужасно, ведь он до сих пор не мог никак сложить в своей голове
историю этой четы, не мог же этот роман вот так резко оборваться для него,
тайного поверенного и наблюдателя... Этот роман представлял для него
спасательный круг в море отчаяния и скуки, игру фантазии в обыденной,
бесцветной гостиничной службе, бегство в мир чистых, светлых чувств...
роман, который для него расцветал раз в году, и овевал жизнь одинокого
старика запахом чудесного бальзама. Во все остальные ночи перед стеклом его
кабинки проплывали силуэты случайных пар, фальшивых любовников,
встретившихся случайно на одну ночь, по доброй или злой иронии судьбы, пар
ложных партнеров... Тогда как
его
пара пятого октября была настоящая пара
влюбленных, и он был в этом уверен!
К полуночи появилась хозяйка, в восторге от просмотренного фильма:
— Владимир, вы мне, может, даже не поверите, но я плакала. Со мной
этого давно не было. Я знаю, это нелепо плакать в кино...
— Вовсе нет, мадам. Я сам обливался слезами, когда смотрел игру Греты
Гарбо в
Анне Карениной
и в
Даме с камелиями
. Это говорит о том, что мы с
вами, мадам, чувствительные натуры.
— Ну, а
они
еще не пришли, надеюсь?
— Раньше четверти первого их не будет...
Последние пятнадцать минут для Владимира были очень тягостны. Это
усиливалось еще и молчаливым присутствием мадам, которая, ожидая,
поглядывала исподтишка на портье: уж не насмехается ли он над ней, рассказав
эту невероятную историю... Мадам уже и так склонялась к мысли, что Владимир
слишком уж мечтателен с этой своей славянской восторженностью. В пять минут
первого прозвенел автоматический звоночек, который откликался всякий раз,
как открывалась входная дверь... Сердце Владимира забилось сильнее, но
тревога оказалась ложной: это была очередная проститутка с каким-то типом...
В десять минут первого снова прозвенел звоночек, на этот раз появилась Кора,
которая, проходя, удостоила портье таким церемонным
Добрый вечер
, как
будто бы ее здесь уже ждали вечность, хотя с полудня она успела посетить
заведение с клиентами уже раз двенадцать. Неукротимая Кора несла свою вахту
бессменно и столь усердно, что подружки по панели назвали ее
Вечный
двигатель
. В двенадцать тринадцать звонок известил о появлении новой пары:
сердце Владимира, а заодно и мадам, забилось учащенно: это уж они... Но нет,
это снова была какая-то неизвестная, суетливая пара.
— Пройдите в третий... второй этаж! — бросил им Владимир, чтобы
поскорее избавиться от их присутствия. Не хватало еще, чтобы
его
пара,
которую он так ждал, встретилась с ними, на входе, а то и еще хуже: шла бы
по лестницам за ними — это было бы нелепо.
И вот четверть часа после полуночи истекла, и часы показали 16 минут
первого. Потянулись минуты — семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Три
жутких минуты, которые привели Владимира в смятение. В двадцать минут
первого, наконец, раздался звонок, и Владимир, наблюдавший через стекло,
воскликнул:
— Вот они!
Мадам исчезла за шкафом, а Владимир воспрянул духом и уже открывал дверь
бюро, чтобы встретить посетителей возле лестницы, приговаривая, радушно
улыбаясь:
— Добрый вечер, мадам, добрый вечер, месье... Вас ждет ваше шампанское,
номер тоже приготовлен... Сию минуту я доставлю шампанское.
Неторопливо они проследовали перед застекленной дверью: мадам имела
достаточно времени, чтобы хорошо их рассмотреть. Вот теперь она убедилась,
что Владимир ничуть не присочинил: это была превосходная пара!
Вынимая шампанское из холодильника и помещая его в единственное в заведении
ведро для льда, Владимир, сияющий от восторга, тихо спросил:
— Что скажете, мадам?
Сдавленным от волнения голосом, хозяйка промолвила:
— Я думаю — это действительно необыкновенный случай! И вы большой
психолог, Владимир!
— Не находит ли мадам, что они — чудная пара?
— Более того, друг мой! И с каким благородством они держатся...
И между тем, как Владимир поднимался по лестнице, унося поднос, мадам, в
свою очередь, принялась мечтать в своем бюро-аквариуме...
То, что она успела рассмотреть, поразило ее, а она-то уж повидала разных пар
на своем веку хозяйки дома свиданий! Принадлежащее ей заведение котировалось
не очень высоко среди ему подобных, а прежде, чем открыть его, мадам
набиралась опыта в шикарных борделях богатых кварталов, вначале
администраторшей, затем управляющей. В подобных заведениях перед ней прошло
столько шикарной клиентуры, ко никогда, ни разу на ее памяти,— которую
восхвалял даже Владимир,— не было столь великолепной пары...
Мужчина был гораздо выше среднего роста, при этом правильно сложен и никак
нельзя было сказать, что он длинный,— он был стройный. На миловидном лице
прямой, слегка вздернутый нос, волосы светлые и ясный взгляд, но вот цвет
глаз, несмотря на свою наблюдательность, мадам не смогла определить, то ли
голубые, то ли серые. Он носил одежду отличного покроя, элегантный, неяркий
галстук. Весь его облик напоминал чем-то нордического атлета, но он не был
прилизанным блондином, как эти скандинавы. Он мог сойти за симпатичного
немца или австрийца. Кожа лица не была ни сильно загорелой, ни красноватой:
на англичанина он не смахивал, либо же очень хорошо умел это скрыть. Но
прибывший из Великобритании не смог бы скрыть от Владимира акцент, да к тому
же сыновья туманного Альбиона не слишком сведущи в шампанском.
Женщина была небольшого роста, стройная, очень изящная. Ее тяжелые, цвета
эбенового дерева волосы, были перевязаны лентой, маленький нос у основания
был самую малость приплюснутый, что позволяло красиво очерченным ноздрям
источать всю чувственность мира, припухлые, тонко очерченные губы иногда
позволяли блеснуть ослепительно белым зубам. В норковом, цвета платины
манто, обнимавшем ее фигуру, она являла собой идеал женственности... Вначале
мадам подумала, что эта юная особа — креолка с примесью европейской крови и
что она прибыла с беспечных Антильских островов, возможно даже из Африки, но
это менее вероятно. Хотя она вполне могла быть и представительницей
солнечного Средиземноморья: египтянка? — возможно... Турчанка? — Тоже
вероятно... Ливанка? — А почему бы и кет... Израильтянка? — Тоже может
быть... Она могла прибыть и из гораздо отдаленных краев: Ирана, Индии,
Индонезии. А может она евразийка? Действительно, было затруднительно
определить с первого взгляда происхождение или национальность девушки. Но
что точно, так это то, что любой повстречавший ее первый раз мог сразу
сказать, что она не европейка. Она могла быть также с другой стороны
Атлантики: она напоминала чем-то невесту вождя краснокожих индейцев, какими
их привыкли видеть в вестернах. Хотя в то же время ее можно было принять и
за южно-американку, красавицу из Бразилии со смесью испанской и
латиноамериканской крови... Но почему она не могла происходить из Европы?
Она могла быть вполне южанкой Испании или Португалии... Женщина,
происхождение которой трудно определить, несет в себе какую-то тайну, а
тайна, как известно, притягательнейшая вещь.
В любом случае, какими бы ни были корни происхождения красавицы и ее
компаньона, контраст их внешности только усиливал впечатление. Мадам снова и
снова вопрошала себя, что же могло привести столь блистательную пару в ее
гостиницу случайных встреч. Для практичной женщины, которой была хозяйка, во
всем этом была какая-то нездоровая странность.
Портье Владимир постучал негромко в дверь четырнадцатого номера, и открывая
ему, господин, улыбаясь, произнес:
— А мы вас ждем...
По обычаю предшествующих ночей с пятого на шестое октября Владимир поставил
поднос на круглый столик, воплощение мавританского базарного стиля, одиноко
стоящий в центре комнаты. Открыв бесшумно бутылку, он направился к двери,
учтиво заметив:
— Насколько я знаю, месье сам любит обслуживать свою даму...
— О, да вы уже изучили мои привычки?
— У меня большой опыт, месье...
— И как давно вы здесь служите?
— Я уж и не помню, ну, а если и вспомнить, то особенно хвалиться нечем.
Это, конечно, неплохое заведение, но, к сожалению, мы не имеем удовольствия
видеть здесь часто таких клиентов, как мадам и месье... Обыденность службы
делает ее монотонной.
Господин сунул Владимиру в руку сто франков, промолвив:
— Сдачи не надо.
— Вы очень любезны, месье... Позвольте мне пожелать мадам и месье
приятной ночи.
Портье ушел тихо, неслышно притворив за собой дверь. Мужчина запер за ним
дверь и обратился к своей спутнице, которая оставалась стоять, кутаясь в
меха:
— Ну вот, дорогая, теперь мы сами...
Спустившись вниз, Владимир нашел хозяйку, погруженную в мечтания, которая по
обыкновению спросила:
— Все хорошо?
— Хорошо, как всегда с ними...
И, показав банкноту, заметил:
— В кассу я должен семьдесят франков: десять за комнату и шестьдесят за
шампанское.
Мадам, распознававшая достоинство банкноты с любого расстояния, не преминула
сделать заключение:
— Это серьезные клиенты... Если бы все были, как они, то вы, Владимир,
могли бы уже скопить достаточно, чтобы оставить наше заведение.
— Вы огорчаете меня, мадам, говоря подобные вещи! Я настолько привык к
гостинице, что уже не представляю себя без нее... А сегодня, к примеру, я не
уступил бы никому своего места, даже за все золото мира. Минуты, что мы
только что пережили, случаются в нашем деле очень редко... Но мадам права:
этот господин очень великодушен. И дело не в размере чаевых, а скорее в
манере, как он это просто делает, произнеся учтиво:
Сдачи не надо
. Сейчас
редко встретишь человека, который к деньгам относится спокойно, без
алчности. Большинство наших клиентов переспрашивают, даже приходя в третий
раз за неделю:
А сколько я вам должен?
Меня так и подмывает ответить им:
С позавчерашнего дня цены на номера еще не поднимались!
Мадам может быть
спокойна: я такого никогда не скажу — этого требуют правила нашего
заведения.
— До которого часа они у нас будут?
— О, мадам может идти отдыхать... Как я уже говорил, они никогда не
уходят до рассвета. Они не из тех клиентов, которые спешат. Да и стоимость
шампанского, которую они нам платят, не дает ли она право спокойно
пользоваться номером?
— Доброй ночи, Владимир...
— Приятного отдыха, мадам!
Владимир едва успел устроиться в кресле, еще только накрывал ноги своей
накидкой, как звоночек раздался снова: Кора, Вечный двигатель, появилась со
своим тринадцатым клиентом, объявляя на ходу:
— Мне четырнадцатый.
— Нет! — прохрипел Владимир, покидая уютное теплое кресло.— Я вам уже
сказал — номер с глициниями забронирован на всю ночь.
— Сказали, что забронирован, но клиенты могли и не прийти.
— Они здесь.
— Серьезно?
Девица повернулась к своему клиенту и начала ему втолковывать:
— Вот видишь, мой зайчик, в следующую нашу встречу мне было бы приятно,
если бы ты забронировал номер на двадцать четыре часа... Ну ладно, Владимир,
а нам куда идти?
Князь не сдержался и решил дать хороший урок:
— В седьмой... В номере никто не успел побывать с того момента, как вы
обслужили предыдущего клиента.
В комнате с глициниями белокурый атлет разговаривал со своей смуглой
спутницей:
— Не хочешь ли ты снять манто или тебе все еще холодно?
— Я до сих пор мерзну...
— Что с тобой, милая? Ведь здесь натоплено, мне даже душновато.
— Мне тоже... Я не согреваюсь и в то же время как будто задыхаюсь... Я
чувствую себя здесь не так, как ты. Скажи, ты счастлив, что мы снова здесь?
— Не более, чем ты... Не могли мы эту ночь провести в другом месте:
разве нынче не наша годовщина?
— А ты не думаешь, что эта комедия, которую мы разыгрываем уже три
года, может неожиданно закончиться сегодня? Обычно пьесы состоят из трех
актов... Близится к завершению третье действие и с его завершением занавес
может опуститься окончательно.
— Что это с тобой сегодня?
— Мне как-то тревожно...
— Выпей шампанского: это тебя согреет. Наполнив один бокал, он протянул
его девушке:
— Согласно нашему обычаю: из одного бокала... Пей первой: я прочитаю
твои темные мысли и разгоню их!
Она медленно отпила и передала бокал, который он допил, и воскликнул, ставя
бокал на столик:
— До дна!.. А знаешь, твои мысли не столь темны, как тебе кажется?
Девушка улыбнулась, он подошел к ней и крепко обнял.
— Ален, мне больно!
— Обожаю, как ты говоришь это с акцентом.
— Тебе это нравится?
— Ну, конечно! Без этого чуть заметного акцента ты не была бы моей
Хадиджой, а обычной европейской женщиной... Тебе лучше?
— Кажется, да...
Он помог ей снять манто и наполнил второй бокал:
— Выпьем еще?
— Я опьянею. Ты забыл,— я не ужинала.
— Я тоже. Разве мы ужинаем в этот вечер? Все будет, как первый раз и
все предшествующие ночи, что мы здесь провели: поедим на рассвете...
Установилось молчание, неожиданное и неловкое для двоих, но которое, как бы
тягостно не было, трудно разорвать. Наконец, он нашел повод для продолжения
разговора, хотя тему он выбрал совсем неожиданную:
— Ты не находишь интересной эту комнату с ее неизменными еще с нашей
первой встречи обоями? Эти глицинии кажутся увеличенной до бесконечности
переводной картинкой. И эта кровать, на которой нельзя пошевелиться без
скрипа... Послушай...
Подойдя к главному предмету меблировки номера, он дотронулся к кровати и
сделал толчок, словно на батуте: комната наполнилась громким, до смешного
ритмичным скрипом. Девушка не смогла сдержать улыбку.
— Ну, наконец,— сказал он.— Тебе уже лучше! А теперь, любовь моя,
позволь мне отнести тебя на ложе, которое с момента твоего прикосновения к
нему превратится в волшебный диван, источник вожделенной неги и сладостных
мечтаний...
Он легко поднял ее и бережно отнес на кровать.
— Из номера заурядной ночлежки ты переносишься на роскошные, шитые
золотом подушки дворца вечных услад, и для настоящей принцессы, которой ты
являешься, будут петь невидимые музыканты в сопровождении магической
лютни... Я понимаю, что необходимо незаурядное воображение, чтобы отвлечься
от этих глициний на обоях, но ведь у нас с тобой, Хадиджа, фантазии больше,
чем у кого-либо... И ты мне сейчас расскажешь одну из волшебных сказок твоей
родины, как ты это всегда делала с того вечера, когда мы полюбили здесь друг
друга... Видишь, я уже у твоих ног на диване... Я умолкаю и слушаю тебя.
Прошу тебя, любовь моя, рассказывай...
— Ты так на этом настаиваешь? А ты не думаешь, что после этих трех лет,
все это может оказаться ненастоящим? Ты настаиваешь... Ну, что же, слушай:
моя сегодняшняя история коротка...
Однажды Аллах — да будет благословенно
имя его! — встретил дьявола, который вел четырех верблюдов, груженых
товаром...
— Что ты там везешь? — спросил Аллах.
— Я занимаюсь торговлей, ищу покупателей...
— А что у тебя есть на продажу?
— Прежде всего несправедливость...
— И кому же ты ее предложишь?
— Властителям...
— А какой товар идет вторым?
— Зависть.
— Кому ты ее продашь?
— Богословам...
— А третий?
— Обман...
— Кто может его покупать?
— Все, но прежде всего торговцы...
— И что за товар везет твой четвертый верблюд?
— Коварство.
— Кто его купит?
— Женщины, вне всякого сомнения
.
— И это все? — спросил Ален.— Мне совсем не понравилась эта притча —
она слишком коротка. Я, как ребенок, люблю бесконечные сказки. А почему ты
выбрала именно эту притчу?
— Не знаю,— ответила она уклончиво.
— Уверяю тебя, твое поведение не такое, как во время наших прежних
встреч здесь.
— И твое тоже...
— Не думаю, поскольку я очень рад оказаться снова в этой комнате!
— Я тоже, Ален... Но меньше, чем прежде, и это ужасно — мне трудно
понять, отчего мне сегодня менее радостно... Хотя этому могут быть причиной
тысяча и одна причина.
— Прогони печальные мысли и расскажи мне другую историю.
— Да, ты ненасытен! Ну так вот еще одна, она короче чем первая...
Одному арабскому кочевнику довелось однажды оказаться за столом калифа,
трапезу которого составлял зажаренный козленок. Голодный путник с жадностью
набросился на мясо, глотая его целыми кусками. Глядя на это, калиф заметил:
— С таким остервенением набрасываться на эту пищу... Не иначе, как мать
этого козленка сильно бодала тебя рогами?
— А ты так трепетно заботишься о ней,— заметил кочевник,— что возникает
вопрос: не вскормлен ли ты молоком этой козы?
— Это все, дорогая?
— Да.
— Ты мне не скажешь, отчего это начало иссякать твое вдохновение
рассказчицы? Прежде, в этой гостинице ты мне сочиняла такие волшебные
сказки! Можно подумать, что ты решила прекратить наше ночное паломничество
на место нашей первой встречи, где мы стали возлюбленными.
— Я отвечу тебе небольшим стихотворением, которое я запомнила еще у
себя на родине:
Помолчав, Ален задал новый вопрос:
— Ты знаешь, что ты еще никогда не была так прекрасна?
— И что ты никогда раньше не был так красиво мужественен?.. Что ж, в
таком случае самым разумным, наверное, было бы распрощаться в тот момент,
когда наши чувства достигли предела?
— Что за глупости ты говоришь? Между нами не может быть никакого
предела.
— И все же он есть: я его ощущаю, как будто между нами возникает
непреодолимая, тяжестью нависающая стена, страшная своей громадой!
— Прекрати! Ты мне рассказала столько прекрасных историй, ты с блеском
исполнила роль прекрасной Шахерезады, которая соблазняла калифа Харуна ар-
Рашида на протяжении тысячи и одной ночи... А теперь не позволишь ли ты мне
выполнить то, что делал халиф: позволь мне обладать тобой...
...Они оба ощутили, что в этот вечер их страсть не пылала с той силой, что
прежде. Насколько были чудесны их объятия предыдущих ночей в этой комнате,
настолько они почувствовали опустошение после близости этой ночи. Как будто
тень отчуждения упала вдруг на светлые чувства, чтобы погрузить их в
темноту, а может и вовсе запрятать их счастье. В одно мгновение между ними
возникло это проклятие, этот призрак, витающий над альковами стольких пар —
пресыщенность. Обоим вдруг стало ясно, что это появилось гораздо раньше, чем
они его заметили.
Конечно, их тела еще любили и желали друг друга, но в их душах поселилась
сдержанность, подавляющая пыл страсти. Они еще оставались лежать бок о бок в
постели, как вдруг у нее возникло навязчивое желание задать этот глупый
вопрос, который раньше она никогда не смела задать:
— Что ты делал сегодня после обеда?
— Ничего особенного...
— Я была уверена, что ты так ответишь!
— Что за агрессивность? Ты что же, настаиваешь на подробном отчете?
Если это тебя так интересует, я тебе его предоставлю... Дай только собраться
с мыслями, чтобы ничего не упустить.
— Я тебя не контролирую. Впрочем, у меня на это нет права — мы ведь не
женаты.
— Что ж, я начинаю излагать, но боюсь, что это не будет столь
увлекательно, как твои сказки... Ты помнишь, когда я тебе утром сказал:
Хадиджа, сегодня наша годовщина
и ты улыбнулась? Этим я напомнил тебе,
что, как и условлено было раньше, мы не увидимся в течение дня, с тем, чтобы
острее ощутить радость нашего свидания там, где мы встретились впервые три
года тому назад...
Он смолк, считая, что нет никакой необходимости высказывать словами то, что
он делал и думал на протяжении этого дня их добровольной разлуки перед тем,
как снова обрести друг друга в полночь. За несколько мгновений в его памяти
промелькнул прошедший день.
Прежде всего он, как обычно, отправился в свой офис, но работа в этот день
потеряла для него привлекательность: все время он только и думал о той
минуте, когда встретится с Хадиджей там, на улице, посреди ночного города,
где они увиделись первый раз... И несколько раз за день, время от времени
его посещала навязчивая мысль:
А может лучше отказаться от этой нашей
полуночной встречи?
Действительно, зачем оживлять то, что уже прожито? Не
будет ли это свидание излишним? После трех лет совместного существования о
чем они будут говорить: все уже сказано-пересказано... Казалось, что даже,
очень богатое воображение Хадиджи начинало иссякать: какое-то время она уже
не рассказывала ему ежевечерне одну из чудесных арабских сказок, как это
было раньше. Иногда казалось, что она пресытилась своим счастливым
существованием. И каждый боялся себе признаться в угасании чувств. Они могли
разорвать их отношения уже несколько недель тому. Так почему не прекратить
все этой ночью, просто-напросто отказавшись идти на эту встречу? Зачем
совершать уже бесполезное паломничество бывших влюбленных: затухающее
чувство, как дрожащее пламя, могло погаснуть в любую минуту.
И если все же оба решились пережить еще раз ночь влюбленных там, где
родилась их любовь, то не потому ли, что они пытаются оживить притупившиеся
чувства? И возможно ли вдохнуть жизнь в уже бездыханную любовь? Только эта
четвертая ночь в гостинице может принести ответ: либо это будет
возобновление отношений, дающее желание прожить вместе еще год в любви, либо
окончательный разрыв, и тогда назавтра они расстанутся на рассвете навсегда.
Правда состояла в том, что их совместное существование становилось
обыденностью, за исключением этой ночи в комнате с глициниями: все остальное
время перестало быть для них любовным приключением и пылкие чувства уступали
место монотонному сожительству. Конечно, они еще не дошли до той степени,
когда ложатся в постель, чтобы выполнить супружеский долг, но тем не менее
их любовные игры являлись скорее остывающей привычкой, чем жарким, трепетным
желанием. А в таком случае постылая привычка быть вдвоем в постели с
течением времени может перейти в неприятие, или что еще хуже — в
безразличие.
Свою главную ошибку Ален видел в том, что в течение этих трех лет Хадиджа
жила в его доме. Надо было видеться реже, чтобы предоставить возможность
обоим переживать это сладостное чувство томления и ожидания. А Хадидже это
позволило бы сберечь чарующую таинственность, исходящую от нее, и которая
так его очаровала с первой встречи. Вина Алена состояла и в том, что он
сразу же пожелал открыть ее тайну, а затем полностью проникнуть в нее. И вот
настал день, когда он больше не находил в ней ничего таинственного, кроме
того, что сам начал изобретать, требуя от любимой появляться в восточных
нарядах и в сари, с замысловатыми прическами, подчеркивающими ее
чувственность, завязывать причудливо ее красивые, длинные волосы, краситься
так, как это делают лишь женщины Северной Африки и Среднего Востока; она и
жила в интерьере, низкие столики и ковры которого составляли основу
меблировки; пела она арабские песни, в которых ему нравилась их чувственная,
терпковатая поэзия, хотя он не понимал их смысла, не зная ни слова по-
арабски. Единственно, чего не надо было требовать, это то, чтобы она
оставалась мусульманкой, рожденная ею, она не нуждалась в изменении
религиозных чувств и навсегда останется мусульманкой... А все остальные
аспекты ее таинственности он постарался воссоздать тщательно и терпеливо,
забыв, что придет день, и гораздо раньше, чем он об этом догадывался, когда
эта тайна, склеенная из отдельных фрагментов, рассыпется. И этот день
пришел, сметая осколки желанного счастья. Теплилась одна только маленькая
надежда, что ночное свидание у истоков рождения их любви снова заставит
разгореться пламя их страсти, которой они так жаждали!
Эти мысли, промелькнувшие в его голове за несколько мгновений молчания, были
так же быстры, как и ее размышления. Пользуясь нависшей тишиной, Хадиджа
тоже переживала в своей памяти все то, что она передумала за этот день
ожидания до той минуты, как она покинула дом, чтобы отправиться на их
свидание.
Она тоже испытала чувство необходимости поставить точку. К чему привела ее
их совместная жизнь? Вопреки всем ее ожиданиям она понимала, что не
дождалась желанного насто
...Закладка в соц.сетях
