Жанр: Любовные романы
Шоколад
...в кучу дров.
Выбившийся из фонаря огонь, воспламенивший блестящую бумагу, искрами осыпавшуюся на
палубу. Что угодно могло вызвать пожар.
Все, что угодно.
Глава 23
8 марта. Суббота
Утром я вновь навестила Арманду. Она сидела в кресле-качалке в своей гостиной с
низким потолком. На коленях у нее лежала одна из ее кошек. После пожара в Мароде она
сникла. Вид у нее был болезненный и непреклонный. Ее круглое, пухлое, как яблочко, личико
постепенно скукоживалось, глаза и рот утопали в морщинах. На ней серое домашнее платье, на
ногах - толстые черные чулки, гладкие прямые волосы не прибраны.
- Они уплыли, заметила? - вяло, почти с безразличием в голосе произнесла она. - Ни
одного судна на реке не осталось.
- Знаю.
Я и сама еще никак не могла оправиться от потрясения, вызванного их отъездом.
Спускаясь в Марод по холму, в смятении смотрела на опустевшую реку, похожую на
уродливый участок пожелтевшей травы, на котором недавно стоял шатер передвижного цирка.
От плавучего поселка остался только корпус судна Ру - полузатопленный остов, чернеющий
над илистой поверхностью Танна.
- Бланш и Зезет перебрались чуть вниз по реке. Сказали, вернутся сегодня в течение дня,
посмотрят, как тут дела. - Негнущимися, как палки, пальцами она принялась заплетать в косу
свои длинные седые волосы с желтоватым оттенком.
- А как себя чувствует Ру? Как он?
- Злится.
И по праву. Уж он-то знает, что пожар не был случайностью, знает, что у него нет
доказательств, а если бы и были, справедливости он бы все равно не добился. Бланш с Зезет
предложили ему место на своем тесном суденышке, но он отказался. Дом Арманды еще не
доделан, сухо объяснил он, сначала нужно закончить ремонт. Я сама не разговаривала с ним
после той ночи, когда случился пожар. Видела его однажды, мельком, на берегу. Он сжигал
мусор, оставленный его товарищами. Вид у него был угрюмый, неприступный, глаза красные
от дыма, и, когда я обратилась к нему, он мне не ответил. Во время пожара волосы его
опалились, и он коротко остриг их, так что теперь выглядел как обгорелая спичка.
- И что он намерен делать?
Арманда пожала плечами:
- Не знаю. Думаю, он ночует где-то здесь, в одном из заброшенных домов. Вчера
вечером я оставила для него продукты на крыльце, утром их уже не было. И денег я ему
предлагала, но он не берет. - Она раздраженно дернула себя за заплетенную косу. - Упрямый
болван. На что мне все эти деньги, в моем-то возрасте? Охотно поделила бы их между ним и
кланом Клэрмонов. Все равно, зная эту семейку, можно не сомневаться, что мои сбережения в
скором времени перекочуют в ящик для пожертвований Рейно. - Она издевательски
усмехнулась. - Упертый идиот. Рыжие все такие. Упаси господи с ними связываться. Слова им
не скажи. - Она сердито затрясла головой. - Взбесился вчера и хлопнул дверью. С тех пор я
его не видела.
Я невольно улыбнулась.
- Вы - два сапога пара. Не уступаете друг другу в упрямстве.
Арманда бросила на меня негодующий взгляд.
- Как ты можешь сравнивать меня с этим рыжим грубияном...
Смеясь, я сказала, что беру свои слова обратно, и добавила:
- Пойду поищу его.
Я искала его целый час на берегу Танна, но так и не нашла. Не помогли даже методы моей
матери. Правда, я обнаружила место его ночлега. Дом неподалеку от Арманды, один из
наименее запущенных. Стены склизкие от плесени, но верхний этаж вполне пригоден для
жилья, а в некоторых окнах даже стекла сохранились. Шагая мимо этого дома, я заметила, что
его входная дверь взломана, а в камине гостиной еще недавно пылал огонь. Были и другие
признаки обитания: обугленный брезент, взятый со сгоревшего судна, груда плавника,
кое-какая мебель, очевидно, брошенная за ненадобностью прежними хозяевами дома. Я
окликнула Ру, но ответа не получила.
В половине девятого мне пора было открывать "Небесный миндаль", и я прекратила
поиски. Если захочет, сам объявится. У шоколадной меня ждал Гийом, хотя дверь не была
заперта.
- Что же вы ждете на улице? Зашли бы внутрь, - посетовала я.
- О нет. - Он грустно усмехнулся. - Подобные вольности непозволительны.
- А вы не бойтесь рисковать, - со смехом посоветовала я ему. - Входите, угощу вас
своими новыми эклерами.
Он еще не оправился после смерти Чарли, все такой же усохший, съежившийся, как будто
даже стал меньше ростом. Горе сморщило его озорное и не по возрасту моложавое лицо. Но он
не утратил чувства юмора, не утратил шутливости и мечтательности, спасающих его от
жалости к себе. Сегодня утром ему не терпелось поговорить о несчастье, постигшем речных
цыган.
- Кюре Рейно во время утреннего богослужения ни словом об этом не обмолвился, -
сообщил он, наливая в чашку шоколад из серебряного кувшинчика. - Ни вчера, ни сегодня. Ни
слова. - Я согласилась, что со стороны Рейно, учитывая его живой интерес к компании
скитальцев, подобное молчание весьма странно.
- Наверно, ему известно что-то такое, что он не вправе предавать огласке, -
предположил Гийом. - Так сказать, тайна исповеди.
Он видел, как Ру разговаривал о чем-то с Нарсиссом возле его питомника, доложил
Гийом. Может, Нарсисс даст ему работу. Во всяком случае, хотелось бы надеяться.
- Он часто нанимает поденных работников, - рассказывал Гийом. - Он ведь вдовец.
Своих детей у него нет. Кроме племянника в Марселе, не на кого оставить ферму. И ему все
равно, кто работает у него в летнюю страду. Если работник хороший, ему нет разницы, ходит
тот в церковь или нет. - Гийом чуть заметно улыбнулся, как всегда улыбался, когда собирался
высказать, на его взгляд, очень смелое суждение. - Иногда я спрашиваю себя, - задумчиво
продолжал он, - разве Нарсисс, как христианин, не лучше - в самом прямом смысле слова -
меня или Жоржа Клэрмона... или даже кюре Рейно. - Он глотнул шоколада. - Я хочу
сказать, Нарсисс по крайней мере помогает людям, - добавил он серьезно. - Тем, кто
нуждается в деньгах, он дает работу. Разрешает бродягам становиться лагерем на его земле.
При этом все знают, что он вот уже много лет спит со своей экономкой. И в церковь он ходит
только для того, чтобы встретиться со своими клиентами. Но зато он помогает людям.
Я сняла крышку с блюда с эклерами и одно пирожное положила ему на тарелку.
- На мой взгляд, нет такого понятия, как хороший или плохой христианин, - возразила
я. - Есть плохие и хорошие люди.
Гийом кивнул и кончиками большого и указательного пальцев взял с тарелки маленькое
круглое пирожное.
- Может быть.
Он надолго замолчал. Я тоже налила себе шоколад, добавила в него ореховый ликер и
посыпала крошкой из фундука. Запах из чашки теплый и дурманящий. Так пахнет поленница на
солнце поздней осенью. Гийом ест эклеры со сдержанным удовольствием, влажной
подушечкой указательного пальца собирая с тарелки крошки.
- Если так судить, то, по-вашему, получается, что грех, искупление, умерщвление
плоти, - все, во что я верил всю свою жизнь, - это просто пустые слова?
Его серьезный вид вызвал у меня улыбку.
- По-моему, вы беседовали с Армандой, - мягко сказала я. - На что я могу сказать
только одно: каждый из вас вправе оставаться при своих убеждениях. Пока вас это устраивает.
- О. - Он смотрит на меня с опаской, будто увидел на моей голове прорастающие
рога. - А вы сами - не сочтите меня назойливым - во что верите вы?
В ковры-самолеты и волшебные палочки с руническими письменами, в Али-Бабу и
явления Святой Богородицы, в путешествия в астрал и предсказания будущего по осадку в
бокале из-под красного вина...
Флорида? Диснейленд? Эверглейдс? Как же все это, милая ? Неужели не увидим ?
Будда. Путешествие Фродо в Мордор. Пресуществле-ние. Дороти и Тото. Пасхальный
кролик. Инопланетяне. Чудовище в шкафу. Воскрешение мертвых к судному дню. Жизнь по
велению карт... В разные периоды жизни я во все это верила. Или делала вид, что верила. Или
делала вид, что не верила.
Как скажешь, мама. Лишь бы ты была счастлива.
А теперь? Во что я верю теперь?
- Я верю, что самое главное на свете - это быть счастливым, - наконец ответила я.
Счастье. Невзыскательное, как бокал шоколада, или непростое, как сердце. Горькое.
Сладкое. Настоящее.
После обеда пришла Жозефина. Анук уже вернулась из школы и почти тотчас же убежала
играть в Марод. Я укутала ее в красную куртку и строго-настрого наказала немедленно
возвращаться домой, если начнется дождь. Воздух наполнен благоуханием свежеспиленной
древесины, разносимым ветром, особенно резким и коварным на углах улиц. Жозефина в своем
клетчатом плаще, застегнутом под горло, в красном берете и новом красном шарфе, концы
которого яростно бьются у ее лица. Она вошла в магазин с дерзким, самоуверенным видом и на
мгновение предстала передо мной ослепительной красавицей - щеки горят румянцем, в глазах
беснуется ветер. Потом иллюзия рассеялась, и она стала сама собой - руки запрятаны глубоко
в карманы, голова наклонена, будто она собиралась бодаться с неким неведомым противником.
Жозефина сняла берет, открыв моему взору спутанные волосы и свежий рубец на лбу. Было
видно, что она чем-то напугана до смерти и одновременно пребывает в эйфории.
- Дело сделано, Вианн, - беззаботно объявила она. - Я подвела черту.
На одно ужасающее мгновение меня охватила уверенность, что сейчас я услышу от нее
признание в убийстве мужа. С лица Жозефины не сходило восхитительное выражение лихой
бесшабашности, губы карикатурно растянуты, словно она надкусила кислый фрукт.
Попеременно горячими и холодными волнами от нее исходил страх.
- Я ушла от Поля, - объяснила она. - Наконец-то решилась.
Глаза у нее как маленькие ножички. Впервые со дня нашего знакомства я увидела
Жозефину такой, какой она была десять лет назад, до того как Поль-Мари Мускат превратил ее
в тусклую нескладную женщину. Она едва помнила себя от страха, но под пеленой объявшего
ее безумия крылось леденящее душу здравомыслие.
- Он уже знает? - спросила я, забирая у нее плащ, карманы которого были набиты
чем-то тяжелым, но, скорей всего, не драгоценностями.
Жозефина мотнула головой.
- Он думает, я пошла в бакалейную лавку, - ответила она, задыхаясь. - У нас
кончилась пицца, и он поручил мне пополнить запасы. - Она шаловливо улыбнулась, почти
по-детски. - Я взяла часть денег, предназначенных на хозяйственные нужды. Он держит их в
коробке из-под печенья под стойкой бара.
Под плащ она надела красный свитер и черную плиссированную юбку. Прежде, сколько я
помню, на ней всегда были джинсы. Жозефина глянула на часы.
- Chocolat espresso, пожалуйста. И большую коробку миндаля. - Она выложила на стол
деньги. - Как раз успею подкрепиться до автобуса.
- До автобуса? - смешалась я. - Куда ты собралась?
- В Ажен. - Вид у нее ершистый, упрямый. - Потом не знаю. Может, в Марсель. Лишь
бы подальше от него. - Она бросила на меня подозрительный и вместе с тем удивленный
взгляд. - Только не вздумай отговаривать меня, Вианн. Это ведь ты подбросила мне эту идею.
Мне бы самой в жизни не додуматься.
- Знаю, но...
- Ты же говорила, что я свободная женщина. - В ее словах слышится упрек.
Совершенно верно. Свободна пуститься в бега, воспользовавшись советом фактически
незнакомого человека, бросить все, сорваться с насиженного места и отдаться на волю ветров,
как непривязанный воздушный шарик. Мое сердце внезапно холодом сковал страх. Неужели
это цена за то, чтобы я осталась здесь? Значит, я отправляю ее скитаться вместо себя? А разве я
предложила ей хоть какой-то выбор?
- Но здесь ты жила в относительном благополучии, - с трудом выдавила я, видя в ее
лице лицо своей матери. Отказаться от благополучия ради того, чтобы немного посмотреть
мир, взглянуть краем глаза на океан... а что дальше? Ветер всегда приносит нас к подножию
той же стены. Толкает под колеса нью-йоркского такси. На темную аллею. В лютый холод. -
Нельзя все так бросить и бежать, - сказала я. - Я знаю, что говорю. Пробовала.
- Я не могу оставаться в Ланскне, - вспылила она, едва сдерживая слезы. - В одном
городе с ним. Пока не могу.
- Когда-то мы жили так, я помню. Постоянно в дороге. Постоянно в бегах.
У нее тоже есть свой Черный человек. Я вижу его в ее глазах. Авторитетным тоном и
коварной логикой он держит тебя в оцепенении, послушании и страхе. И, дабы избавиться от
этого страха, ты бежишь в надежде и отчаянии, бежишь, чтобы в конце концов понять, что
носишь этого человека в себе, носишь, как некое зловредное дитя... И моя мать в итоге тоже
это поняла. Он ей мерещился за каждым углом, на дне каждой чашки. Улыбался с каждой
афиши, выглядывал из каждой проезжающей машины. Приближался с каждым ударом сердца.
- Бросишься бежать - не остановишься. Всю жизнь будешь в бегах, - яростно
убеждала я ее. - Лучше оставайся со мной. Останься, будем бороться вместе.
Жозефина посмотрела на меня.
- С тобой? - Ее изумление почти вызывало смех.
- Почему бы нет? У меня есть свободная комната, раскладушка... - Она уже мотала
головой, и у меня возникло острое желание схватить ее, заставить остаться, но я подавила
свой порыв. Я знала, что смогла бы повлиять на нее. - Поживи у меня немного, пока не
найдешь что-то еще, пока не найдешь работу...
Она разразилась истеричным хохотом.
- Работу? Да что я могу? Только убирать... готовить... опорожнять пепельницы...
наливать пиво, вскапывать сад и ублажать м-мужа по ночам каждую пя-пятницу... - Она
теперь захлебывалась смехом, держась за живот.
Я попыталась взять ее за плечо.
- Жозефина. Я серьезно. Что-нибудь подвернется. Незачем тебе...
- Если б ты видела, каким он бывает порой. - Все еще смеясь, она выплевывала слова,
как пули; ее дребезжащий голос полнился отвращением к самой себе. - Распаленная свинья.
Жирный волосатый боров.
Она расплакалась, зарыдала так же громко и судорожно, как смеялась минуту назад,
жмурясь и прижимая ладони к щекам, словно боялась взорваться. Я ждала.
- А потом, сделав свое дело, отворачивается и начинает храпеть. А утром я пытаюсь...
- ее лицо искажает гримаса, губы дергаются, силясь выговорить слова, - ...я пытаюсь...
стряхнуть... его запах... с простыней, а сама все время думаю, что же случилось со мной?
Куда делась Жозефина Бонне, живая смышленая школьница, мечтавшая стать балериной...
Она резко повернулась ко мне - красная, заплаканная, но уже спокойная.
- Это глупо, но я убеждала себя, что где-то, наверно, произошла ошибка, что однажды
кто-нибудь подойдет ко мне и скажет, что ничего подобного на самом деле не происходит, что
весь этот кошмар снится какой-то другой женщине и ко мне не имеет никакого отношения...
Я взяла ее за руку. Она холодная и дрожит. Ноготь на одном пальце содран, в ладонь
въелась кровь.
- Самое смешное, что я пытаюсь вспомнить, как любила его когда-то, а вспомнить
нечего. Одна пустота. Полнейшая. Вспоминается что угодно - как он впервые ударил меня,
или то... казалось бы, должно же хоть что-то остаться в памяти, даже о таком человеке, как
Поль-Мари. Хоть какое-то оправдание бесцельно прожитых лет. Хоть что-то...
Жозефина вдруг замолчала и глянула на часы.
- Совсем заболталась, - удивилась она. - Все, на шоколад времени нет, а то опоздаю
на автобус.
Я смотрела на нее.
- Автобус пусть едет, а ты лучше выпей шоколада. За счет заведения. А вообще-то такое
событие следовало бы отметить шампанским.
- Нет, мне пора, - возразила она капризным тоном, судорожно прижимая к животу
кулаки, и пригнула голову, как бык, бросающийся в атаку.
- Нет. - Я не отрывала от нее глаз. - Ты должна остаться. И дать ему бой. Иначе,
считай, что ты от него не уходила.
Она отвечала мне смелым взглядом.
- Не могу. - В ее голосе слышалось отчаяние. - Не смогу ему противостоять. Он будет
поливать меня грязью, все переврет...
- У тебя есть друзья, они здесь, - ласково сказала я. - И ты еще сама не знаешь, какая
ты сильная.
И тогда Жозефина села - совершенно сознательно - на один из моих красных
табуретов, уткнулась лицом в прилавок и тихо заплакала.
Я не мешала ей. Не стала говорить, что все утрясется. Не попыталась утешить ее. Участие
не всегда приносит облегчение, иногда лучше выплакать свое горе. Поэтому я прошла на кухню
и принялась не спеша готовить chocolat espresso. К тому времени, когда я разлила шоколад в
чашки, добавила в них коньяк и шоколадную крошку, собрала желтый поднос, положив на
каждое блюдце по кусочку сахара, она уже успокоилась. Я знаю, это не великое волшебство, но
иногда оно помогает.
- Почему ты передумала? - спросила я, когда ее чашка опустела наполовину. - Когда
мы в последний раз говорили с тобой об этом, ты была настроена остаться с Полем.
Она пожала плечами, избегая моего взгляда.
- Из-за того, что он опять ударил тебя?
На этот раз на лице ее отразилось удивление. Ее рука взметнулась ко лбу, где сердито
багровела рассеченная кожа.
- Нет.
- Тогда из-за чего?
Она вновь отвела глаза. Кончиками пальцев коснулась своей чашки, будто хотела
убедиться, что она ей не снится.
- Не из-за чего. Не знаю. Просто так.
Она лгала, это было очевидно. Не отдавая себе отчета, я попыталась проникнуть в ее
мысли, которые с легкостью читала еще минуту назад. Я должна была знать причину, если
собиралась оставить ее здесь, удержать в городе, вопреки всем моим благим намерениям. Но в
данный момент мысли ее были бесформенными и дымчатыми. Я ничего не разглядела, кроме
темноты.
Давить на нее не имело смысла. Жозефина, от природы неподатливая и упрямая, не
терпела, чтобы ее подгоняли. Расскажет со временем, решила я. Если захочет.
Мускат хватился жены только ближе к ночи. К этому времени мы уже постелили ей в
комнате Анук, которая пока будет спать рядом со мной на раскладушке. Весть о переселении к
нам Жозефины она приняла с полным спокойствием, как обычно принимала безоговорочно и
многое другое. На мгновение мне стало нестерпимо горько за дочъ, ведь у нее впервые в жизни
появилась собственная комната, но я пообещала себе, что это продлится недолго.
- У меня идея, - сказала я ей. - Давай устроим тебе комнату на чердаке: вместо двери
там будет люк, в крыше будут маленькие круглые оконца, а подниматься туда будешь по
приставной лестнице. Как ты на это смотришь?
Затея опасная, вводящая в заблуждение. Намек на то, что мы намерены осесть здесь
надолго.
- И я оттуда буду видеть звезды? - загорелась Анук.
- Разумеется.
- Вот здорово! - воскликнула она и помчалась наверх, чтобы поделиться радостью с
Пантуфлем.
Мы сидим за столом в тесной кухне. Стол достался нам в наследство от пекарни.
Громоздкий, вытесанный из необработанной сосновой древесины, сплошь в рубцах,
оставленных ножом. В шрамы забилось тесто, усохшее до консистенции застывшего цемента,
отчего его поверхность теперь похожа на гладкий мрамор. Тарелки разнородные: одна зеленая,
другая - белая, у Анук - в цветочках. Бокалы тоже разные: высокий, маленький, один все еще
с наклейкой " Moutarde Amora". Но эти вещи принадлежат нам. Впервые в жизни у нас
появилось что-то свое. Прежде нам приходилось пользоваться гостиничной посудой,
пластмассовыми ножами и вилками. Даже в Ницце, где мы жили больше года, мебель была
чужая, арендованная вместе с помещением магазина. Чувство владения нам все еще в новинку,
оно дурманит и пьянит. Для нас это экзотика, невиданное чудо. Я завидую кухонному столу,
завидую его порезам и ожогам, полученным от горячих хлебопекарных форм. Завидую его
незыблемому чувству времени и жалею, что не могу сказать: вот это я сделала пять лет назад.
Оставила эту отметину, мокрой кофейной чашкой посадила вот это пятно, здесь прожгла
сигаретой, а вот эту лесенку на шероховатом дереве настучала ножом. А вот здесь, в укромном
уголке за ножкой, Анук вырезала свои инициалы, когда ей было шесть лет. А этот рубец от
ножа для разделки мяса появился жарким летним днем семь лет назад. Помнишь? Помнишь то
лето, когда река обмелела. Помнишь?
Я завидую столу, завидую его незыблемому чувству времени. Он стоит здесь давно. Он
принадлежит этому дому.
Жозефина помогла мне приготовить ужин. Мы поставили на стол салат из зеленой
стручковой фасоли и помидоров, заправленных ароматным растительным маслом, красные и
черные оливки, купленные на рынке в четверг, хлеб с грецкими орехами, свежий базилик,
поставляемый Нарсиссом, сыр из козьего молока и красное вино из Бордо. За ужином мы
беседовали, но не о Поле-Мари Мускате. Я рассказывала Жозефине о нас, об Анук и о себе, о
краях, в которых мы побывали, о своей шоколадной в Ницце, о том, как мы жили в Нью-Йорке,
когда родилась Анук, и о прежних временах, рассказывала о Париже, Неаполе и прочих
городах, где нам с матерью случалось оседать ненадолго за время наших бесконечных скитаний
по миру. Сегодня мне хочется вспоминать только радужные, светлые, смешные эпизоды своей
жизни. В воздухе и без того витает слишком много мрачных мыслей. Чтобы рассеять их, я
поставила на стол белую свечу. Ее умиротворяющий аромат навевает тоску по прошлому, и я
делюсь вслух воспоминаниями о маленьком Уркском канале, о Пантеоне, о площади
Художников в Париже и восхитительной берлинской Унтер-ден-Линден, о пароме до острова
Джерси, о свежеиспеченных венских пирожных, которые надо есть из горячей бумаги прямо
под открытым небом, о набережной в Жуан-ле-Пене и танцах на улицах Сан-Педро. С лица
Жозефины постепенно сходило каменное выражение, а я продолжала вспоминать. Рассказала,
как мама однажды продала осла фермеру из деревни неподалеку от Риволи, а упрямое
животное возвращалось к нам раз за разом, ухитряясь отыскивать нас чуть ли не возле самого
Милана. Потом поведала историю о лиссабонских торговцах цветами и о том, как мы покинули
тот город в рефрижераторе цветочника, который четыре часа спустя высадил нас,
полуокоченевших, у раскаленных добела доков Порту. Жозефина улыбнулась, потом
расхохоталась. Временами мы с матерью бывали при деньгах, и тогда Европа согревала нас
солнцем и надеждой. И сегодня вечером я вспоминаю именно такие дни. Вспоминаю богатого
араба в белом лимузине, певшего матери серенады в Сан-Ремо, вспоминаю, как мы смеялись и
были счастливы и как потом долго благоденствовали на деньги, которые он нам дал.
- Ты столько всего видела. - Голос Жозефины полнится завистью и немного
благоговением. - А еще такая молодая.
- Мне почти столько же лет, сколько тебе.
Она покачала головой.
- Нет, я - тысячелетняя старуха. - На ее губах заиграла добрая мечтательная
улыбка. - Я бы тоже хотела путешествовать. Просто идти за солнцем, не думая о том, куда
завтра приведет меня дорога.
- Кочевая жизнь утомительна, поверь мне, - мягко сказала я. - И через некоторое
время начинает казаться, что каждый новый край ничем не отличается от предыдущего.
Она с сомнением посмотрела на меня.
- Поверь мне. Я знаю, что говорю.
Вообще-то я лукавила. Каждый край самобытен, и возвращение в город, в котором ты жил
когда-то, сродни возвращению в дом старого друга. А вот люди обезличиваются - одни и те
же лица в городах, за тысячи километров друг от друга, одни и те же выражения. Пустые
враждебные взгляды чиновников, любопытные взгляды крестьян, скучные скользящие взгляды
туристов. Одни и те же влюбленные, матери, нищие, калеки, торговцы, поклонники бега
трусцой, дети, полицейские, таксисты, зазывалы. И через некоторое время тебя начинает
мучить паранойя - кажется, будто все эти люди тайком следуют за тобой из города в город, в
другой одежде, в другом обличье, но по существу те же самые люди. Занимаются своей
рутиной, а сами косятся на нас, чужаков, незваных пришельцев. На первых порах тебя
распирает чувство превосходства. Мы - раса избранных, путешественники. Ведь мы видели и
испытали гораздо больше, чем они, довольствующиеся монотонным существованием: сон -
работа - сон, возделыванием своих аккуратных садиков, своими одинаковыми загородными
коттеджами и жалкими мечтами. Мы их за это даже чуть-чуть презираем. А потом приходит
зависть. Поначалу мы посмеиваемся над собой. Что-то кольнуло вдруг и почти сразу исчезло
при виде женщины в парке, склонившейся над малышом в коляске; лица обоих озарены, но не
лучами солнца. Потом зависть дает о себе знать второй раз, третий - двое влюбленных идут по
набережной, держась за руки; вот молодые сотрудницы некой фирмы о чем-то весело смеются
за столиком, подкрепляясь в обед кофе с круассанами... - и вскоре поселяется в душе ноющей
болью. Нет, каждый уголок на земле, куда б ни завели тебя скитания, как был самобытным,
так и остается. Это сердце через некоторое время начинает разъедать ржа. Смотришь утром на
себя в гостиничное зеркало, а твое лицо будто помутнело, затерлось от множества вот таких
случайных взглядов. К десяти часам простыни будут выстираны, ковер вычищен. Странствуя,
мы регистрируемся в гостиницах под разными именами. Идем по жизни, не оставляя следов, не
отбрасывая тени. Как привидения.
Из раздумий меня вывел властный стук в дверь. Жозефина приподнялась, вдавливая
кулаки в ребра. В ее глаза закрадывался страх. Мы, конечно, ждали его. Ужин, беседа - это все
было притворство, самоуспокоение. Я встала.
- Не волнуйся. Я его не впущу.
Глаза Жозефины пылают страхом.
- Я не стану с ним разговаривать, - тихо заявила она. - Не могу.
- Поговорить, возможно, придется, - ответила я. - Но бояться не надо. Сквозь стены
он не проникнет.
Она улыбнулась дрожащей улыбкой.
- Я даже голос его слышать не хочу. Ты не знаешь, какой он. Начнет говорить...
- Я прекрасно знаю, какой он, - решительно оборвала я ее, направляясь в
неосвещенный торговый зал. - Чтобы ты ни думала, он далеко не уникален. Кочевая жизнь
учит разбираться в людях, а они в большинстве своем мало чем отличаются друг от друга.
- Просто я ненавижу сцены, - пробормотала Жозефина мне в спину. Я уже включала
свет. - И ненавижу крик.
- Это ненадолго, - пообещала я. Стук возобновился. - Анук нальет тебе шоколада.
Дверь заперта на цепочку. Я повесила ее, когда мы приехали, - в силу привычки,
приобретенной в больших городах, где меры безопасности не были лишними, - хотя здесь до
сего дня в подобной предосторожности необходимости н
...Закладка в соц.сетях
