Жанр: Любовные романы
Шоколад
...лучками по мостовой, зашагали через
площадь к церкви.
На следующее утро мы нашли первую листовку. Скомканная, она лежала на тротуаре
возле нашего магазина. Жозефина подобрала ее, когда подметала у порога, и показала мне.
Сложенный вдвое листок печатного текста, фотокопия на розовой бумаге. Подписи нет, но
стиль выдает автора.
Заголовок:
ПАСХА И ВОЗВРАТ К ВЕРЕ.
Я быстро пробежала глазами воззвание. Содержание его первой половины было вполне
предсказуемо. Великий праздник и самоочищение, грех, молитвы и радость покаяния. Мое
внимание привлек отпечатанный жирным шрифтом подзаголовок во второй части листовки.
НОВЫЕ ВОЗРОЖДЕНЦЫ:
НАДРУГАТЕЛЬСТВО НАД СВЯТЫМ ПРАЗДНИКОМ
Всегда найдется Горстка людей, пытающихся И спользовать Наши Священные Традиции
в Собственных Интересах. Индустрия поздравительных открыток. Сеть супермаркетов. Но
еще большее Зло представляют люди, которые С тремятся Возродить Древние Обычаи,
привлекая наших Детей к участию в Языческих Обрядах, которые они называют
Увеселительными Мероприятиями. Многие из нас, слишком многие, не усматривают в том
никакого Вреда и относятся к подобным "забавам" с неоправданной Терпимостью. Иначе как
объяснить, что наше общество согласилось на проведение так называемого Праздника
Шоколада возле нашей Церкви в Пасхальное Воскресенье? Это издевательство над нашими
священными устоями, которые символизирует Пасха. Во имя ваших Невинных Детей мы
настоятельно призываем всех Б ойкотировать этот так называемый праздник и подобные ему
торжества.
СИМВОЛ ПАСХИ - ЦЕРКОВЬ, А НЕ ШОКОЛАД!
- Церковь, а не шоколад, - расхохоталась я. - Замечательный лозунг. Ты не находишь?
Вид у Жозефины встревоженный.
- Не понимаю тебя, - промолвила она. - Ты будто совсем не обеспокоена.
- А чего беспокоиться-то? - Я пожала плечами. - Это же просто листовка. И я
абсолютно точно знаю, кто ее написал.
Она кивнула.
- Каро. - Тон у нее уверенный. - Каро и Жолин. Это в их духе. Весь тот бред про
невинных детей. - Она насмешливо фыркнула. - Однако к ним прислушиваются, Вианн.
Народ хорошенько подумает, прежде чем пойти. Жолин - наша учительница, а Каро - член
городского совета.
- О? - Здесь, оказывается, есть и городской совет! Напыщенные фанатики и
сплетники. - Ну и что они могут сделать? Арестуют, что ли, всех?
Жозефина качнула головой.
- Поль тоже член совета, - тихо сказала она.
- Ну и что?
- А ты же знаешь, какой он. На все способен. - В голосе Жозефины сквозит отчаяние. Я
заметила, что в периоды стресса она возвращается к своей старой привычке - большими
пальцами впивается в грудную клетку. - Он сумасшедший, ты же знаешь. Он просто... - Она
растерянно замолчала и стиснула кулаки. И опять у меня создалось впечатление, будто она
хочет мне что-то сообщить, будто ей известно что-то. Я коснулась ее руки, осторожно
внедряясь в ее мысли, но вновь не увидела ничего, кроме грязного серого дыма на фоне
багрового неба.
Дым! Я сжала ее ладонь. Дым! Теперь я поняла это видение, даже различила детали: его
лицо - бледное расплывчатое пятно в темноте, нахальная торжествующая улыбка. Жозефина
молча смотрела на меня, догадываясь, что я раскрыла ее тайну, о чем свидетельствовал ее
потемневший взгляд.
- Почему ты мне не сказала? - наконец спросила я.
- У тебя нет доказательств, - заявила она. - Я ничего не говорила.
- Этого и не требовалось. Поэтому ты боишься Ру? Из-за того, что сделал Поль?
Она вызывающе выпятила подбородок.
- Я его не боюсь.
- Но и не общаешься с ним. Даже в одной комнате с ним находиться не можешь.
Никогда не посмотришь ему в глаза.
Жозефина сложила на груди руки, словно говоря: я все сказала.
- Жозефина? - Я повернула ее лицо к себе, заставила посмотреть мне в глаза. -
Жозефина ?
- Ну хорошо, - низким угрюмым тоном заговорила она. - Да, я знала. Знала, что
задумал Поль. И сказала ему, что предупрежу их, если он что-то попытается сделать.
Тогда он меня и ударил. - Она злобно глянула на меня, скривила губы, стараясь не
разрыдаться и громко, с дрожью в голосе, продолжала: - Да, я трусиха. Теперь ты знаешь,
какая я. Ты смелая, а я - лгунья и трусиха. Я не остановила его. Могли погибнуть люди. Ру,
или Зезет, или ее ребенок. По моей вине! - Она судорожно втянула в себя воздух. - Не говори
ему. Я этого не вынесу.
- Я ничего не скажу, - ласково произнесла я. - Ты сама ему расскажешь.
Она остервенело замотала головой:
- Нет. Нет. Я не могу.
- Успокойся, Жозефина, - стала увещевать ее я. - Ты ни в чем не виновата. Никто ведь
не погиб, верно?
- Я не могу. Не могу, - упрямо твердила она.
- Ру не такой, как Поль, - убеждала я. - Он скорее на тебя похож. Ты даже не
представляешь, сколько в вас общего.
- Я не знаю, что ему сказать. Пусть бы уезжал поскорей, - выпалила она, ломая руки. -
Забрал бы свои деньги и отправлялся отсюда.
- Ты этого не хочешь, - заметила я. - Да он и не уедет. - Я передала ей свой разговор
с Ру - сообщила о его намерении купить старое судно в Ажене и о том, что Нарсисс
предложил ему работу. - По крайней мере, он заслуживает того, чтобы знать, кто виноват в
его несчастье, - настаивала я. - Тогда он поймет, что, кроме Муската, никто больше здесь не
испытывает к нему ненависти. Пойми это, Жозефина. Представь, каково ему сейчас, поставь
себя на его место.
Она вздохнула.
- Не сегодня. Расскажу, но как-нибудь в другой раз, хорошо?
- В другой раз легче все равно не будет, - предупредила я. - Хочешь, я пойду с тобой?
Она вытаращилась на меня.
- Скоро он сделает перерыв, - объяснила я. - Отнеси ему чашку шоколада.
Она молчит. Лицо бледное, взгляд пустой, опущенные руки трясутся. Я взяла из горки на
столе шоколадную конфету с орехами и сунула в ее приоткрытый рот.
- Это придаст тебе смелости, - сказала я и, отвернувшись, налила большую чашку
шоколада. - Не стой как истукан. Жуй. - Она издала непонятный звук, как будто прыснула от
смеха. Я вручила ей чашку. - Готова?
- Пожалуй, - ответила она, пережевывая вязкую конфету. - Пойду попробую.
Я оставила их одних. Перечитала листовку, которую Жозефина подобрала на улице.
Церковь, а не шоколад. Да, забавно. Наконец-то Черный человек проявил чувство юмора.
На улице ветрено, но тепло. Марод сверкает в солнечных лучах. Я медленно бреду к
Танну, наслаждаясь теплом солнца, греющего мне спину. Весна наступила внезапно, словно за
каменным утесом вдруг открылась взору широкая долина. В одночасье сады и газоны
запестрели нарциссами, ирисами, тюльпанами. Зацвели даже трущобы Марода, но здесь в
природе властвует эксцентричность. На балконе дома у реки раскинула ветви бузина, крышу
устилает ковер из одуванчиков, на осыпающемся фасаде торчат головки фиалок. Некогда
окультуренные растения вернулись в свое первобытное состояние: между зонтиками
болиголова пробиваются маленькие кустики герани с сильно развитым стеблем; тут и там
виднеются цветки выродившегося самосевного мака - всех оттенков от оранжевого до
розовато-лилового, кроме его родного красного. Несколько солнечных дней, и они уже
пробудились ото сна, спрыснутые дождем, тянут свои головки к свету. Выдернешь пригоршню
этих растений, считающихся сорняками, и окажется, что вместе со щавелем и крестовником
растут шалфей, ирисы, гвоздики и лаванда. Я долго бродила у реки, давая возможность
Жозефине и Ру уладить свои разногласия, а потом медленно зашагала домой окольными путями
- поднялась по переулку Революционного Братства, прошла по улице Поэтов, окаймленной
темными, глухими, почти безоконными стенами домов, где лишь изредка попадались
натянутые между балконами веревки с сохнущим бельем да с какого-нибудь карниза свисали
зеленые гирлянды вьюнков.
Я застала их вдвоем в магазине. Между ними на прилавке ополовиненный кувшин с
шоколадом. Глаза у Жозефины заплаканные, но выглядит она почти счастливой - сразу видно,
что сбросила тяжесть с души. Ру хохочет над ее остроумными замечаниями. Он так редко
смеется, что сейчас его смех непривычно режет слух, как некая причудливая экзотическая
мелодия. А ведь они отличная пара, отметила я, вдруг испытав нечто очень похожее на зависть.
Позже, когда Жозефина отправилась за покупками, я спросила у Ру про его разговор с
ней. О Жозефине он отзывается очень осторожно, но глаза его при этом сияют, будто в них
прячется улыбка. А Муската, как выяснилось, он подозревал и без ее признания.
- Она молодец, что ушла от этого ублюдка, - сердито сказал Ру. - То, что он творил...
- Он вдруг смешался, стал без причины вертеть, двигать чашку по прилавку. - Такой человек
не заслуживает жены, - наконец пробормотал он.
- Что ты собираешься делать? - спросила я.
- А что тут сделаешь? - прозаично заметил Ру, пожимая плечами. - Мускат будет все
отрицать. Полиции на это плевать. Да я предпочел бы и не вмешивать полицию, - признался
он. Должно быть, некоторые факты его биографии лучше не ворошить.
Как бы то ни было, Жозефина с той поры перестала чураться Ру, приносит ему шоколад и
печенье, когда он делает перерыв в работе, и я часто слышу, как они смеются. На ее лице
больше не появляется испуганное рассеянное выражение, она стала тщательнее следить за
своей внешностью, а сегодня утром даже объявила, что намерена забрать из кафе свои вещи.
- Давай я схожу с тобой, - предложила я.
Жозефина мотнула головой.
- Сама управлюсь. - Вид у нее счастливый, она в восторге от собственного решения. -
К тому же, если я не посмотрю в лицо Полю... - Она умолкла и смущенно потупилась. -
Просто я подумала, что нужно сходить, вот и все. - В ее раскрасневшемся лице
непреклонность. - У меня там книги, одежда... Я хочу забрать их, пока Поль все не выкинул.
Я кивнула.
- Когда пойдешь?
- В воскресенье, - не колеблясь ответила она. - Он будет в церкви. Если повезет,
вообще с ним не встречусь. Я ведь ненадолго. Туда и обратно.
Я пристально посмотрела на нее.
- Ты уверена, что тебе не нужны провожатые?
Жозефина качнула головой:
- Уверена.
Чопорность на ее лице вызвала у меня улыбку, но я поняла, что она имела в виду. Кафе -
его территория, их территория, где каждый уголок, каждая вещь хранят неизгладимый
отпечаток их совместной жизни. Мне там не место.
- Ничего со мной не случится, - улыбнулась она. - Я знаю, как с ним обходиться,
Вианн. Раньше же получалось.
- Надеюсь, до этого не дойдет.
- Не дойдет. - Она вдруг взяла меня за руку, будто успокаивая мои страхи. - Обещаю.
Глава 33
23 марта. Вербное воскресенье
Колокольный звон глухо разбивается о беленые стены жилых домов и магазинов.
Резонируют даже булыжники мостовой, гудят монотонно под подошвами моих ботинок.
Нарсисс принес r атеаих - скрещенные веточки, которые я раздам прихожанам в конце
богослужения. Они их будут хранить всю Страстную неделю - кто на груди, кто на каминных
полках, кто у кровати. Тебе, pere, я тоже принесу веточку. И свечу зажгу у твоей кровати. Не
вижу причин лишать тебя праздника. Медсестры и сиделки смотрят на меня с плохо
скрываемой иронией. Только страх и уважение к моей сутане удерживают их от открытого
зубоскальства. Их нарумяненные кукольные лица едва не лопаются от затаенного смеха, их
девчачьи голоса то и дело взмывают в коридоре, но из-за удаленности и больничной акустики я
с трудом разбираю слова: Думает, он его слышит... о да... думает, он очнется... нет, в самом
деле?.. ну и ну!.. беседует с ним... я как-то слышала... молился... хихихихихи! Их писклявый
смех скачет по плитам, словно рассыпанные бусинки.
Разумеется, мне в лицо они смеяться не рискуют. На них кипенно-белые халаты, волосы
убраны под накрахмаленные шапочки, глаза опущены. Обращаются ко мне с вышколенной
почтительностью - от, топ pere; поп, топ pere, - а в душе забавляются. Мои прихожане
такие же лицемеры - бросают на меня дерзкие взгляды во время богослужения, а после с
неприличной поспешностью устремляются в шоколадную. Но сегодня они дисциплинированны
как никогда. Приветствуют меня уважительно, почти со страхом. Нарсисс извиняется за то, что
его r атеаих - не настоящая верба, а скрученные и сплетенные под вербу веточки
можжевельника.
- Это растение не нашей полосы, pere, - объясняет он хриплым голосом. - Оно у нас
плохо приживается. Не выдерживает морозов.
Я по-отечески хлопаю его по плечу.
- Не тревожься, топ fils. - Заблудшие овечки возвращаются в лоно церкви, и оттого я
сегодня милостив, благодушен и снисходителен. - Не волнуйся.
Каролина Клэрмон - она в перчатках - зажала мою ладонь в своих руках.
- Восхитительная проповедь, - восхищается она. - Чудесная.
Жорж поддакивает жене. Люк, угрюмый и замкнутый, стоит рядом с матерью. За ним -
чета Дру с сыном. Тот в своей матроске прямо сущий ангел - застенчивый, стыдливый. Среди
прихожан, покидающих церковь, я почему-то не вижу Муската, но, думаю, он где-то в толпе.
Каролина Клэрмон одарила меня лукавой улыбкой.
- Все идет так, как мы и задумали, - с удовлетворением докладывает она. - Мы
собрали более ста подписей против этого...
- Праздника шоколада, - перебиваю я ее тихим недовольным голосом. Здесь слишком
многолюдно, чтобы обсуждать столь щепетильные вопросы. Она не поняла намека.
- Ну конечно! - возбужденно восклицает она. - Мы распространили двести листовок.
Собрали подписи у половины населения Ланскне. Обошли все дома... - она запнулась и,
желая быть принципиальной, поправилась: - ...Ну, почти все. - И, ухмыльнувшись,
добавила: - За некоторым очевидным исключением.
- Ясно, - ледяным тоном отвечаю я. - Давайте все же обсудим это как-нибудь в другой
раз.
Наконец-то она заметила мое недовольство. Покраснела.
- Разумеется, pere.
Она, безусловно, права. Их агитация принесла свои плоды. Последние несколько дней
покупатели в шоколадной - редкость. В конце концов, в таком маленьком городке, как
Ланскне, неодобрение городского совета, равно как и молчаливое порицание церкви, - далеко
не пустяки. Покупать, шиковать, объедаться под пристальным оком осуждающих
авторитетов... Нужно иметь гораздо больше мужества, обладать более мощным бунтарским
духом, чтобы открыто бросить вызов обществу. Роше переоценила наш народ. В конце концов,
сколько она здесь живет? Заблудшая овца всегда возвращается в стадо, pere. Повинуясь
инстинкту. Она в их жизни минутное развлечение, не более того. В конечном итоге они
неизменно возвращаются к привычному существованию. Я не обманываюсь на их счет. Ими
движут не искреннее раскаяние или духовность - овцы не рассуждают, - а заложенные в них
с пеленок здоровые инстинкты. Где бы они ни блуждали умами, ноги сами несут их домой. И
сегодня я испытываю прилив безграничной любви к ним, к моей пастве, к моим несмышленым
детям. Я хочу пожимать им руки, касаться их теплой глупой плоти, упиваться их благоговением
и доверием.
Я ведь об этом и молился, pere^ И менно этот урок мне суждено было познать? И вновь я
взглядом ищу в толпе Муската. Он всегда ходит в церковь по воскресеньям, а сегодня
воскресенье особенное, он не мог пропустить... Однако толпа редеет, а я по-прежнему его не
вижу. Не было его и во время причастия. Не мог же он уйти, не обменявшись со мной парой
слов. Наверно, ждет меня внутри, убеждаю я себя. Он очень расстроен из-за жены. Возможно,
нуждается в новых наставлениях.
Груда веточек возле меня уменьшается. Каждую я окунаю в святую воду, шепчу
благословения, каждого беру за руку. Люк Клэрмон отдергивает свою руку, что-то сердито
бормочет себе под нос. Мать мягко упрекает его, посылая мне заискивающую улыбку поверх
склоненных голов. Муската по-прежнему не видно. Я оглядел помещение церкви. Пусто.
Только у алтаря несколько стариков в коленопреклоненных позах. Да святой Франциск у входа,
обескураживающе радостный для святого, в окружении гипсовых голубей. Улыбается, как
сумасшедший или пьяница. Божьему человеку такая улыбка совсем не к лицу. Во мне
всколыхнулось раздражение. И кто только додумался поставить туда эту статую, так близко к
воротам? Я предпочел бы видеть своего тезку более величавым и внушительным. А этот
нескладный ухмыляющийся дурень словно издевается надо мной. Вытянул одну руку с
непонятной целью - то ли благословляет, то ли еще что делает, а второй прижимает гипсового
голубя к своему круглому брюху, будто грезит о пироге из голубятники. Я пытаюсь вспомнить,
где стоял святой Франциск до того, как мы покинули Ланск-не, pere. Здесь же у входа, или его
потом передвинули, возможно, завистливые люди, стремившиеся высмеять меня? Святому
Иерониму, в честь которого построен храм, отведено куда более скромное место. Он едва
заметен в своей темной нише, а у него за спиной - выполненное маслом почерневшее полотно.
Старый мрамор, из которого он высечен, пожелтел от дыма тысяч свечей. Святой Франциск,
напротив, не теряет молочной белизны, хоть и крошится от сырости, осыпается в блаженном
безразличии к своему коллеге, наблюдающему за ним с молчаливым неодобрением. Пожалуй,
при первой же возможности следует переставить его на более подходящее место.
Муската в церкви нет. Я даже заглянул в сад, думая, что, может быть, он ждет меня там,
хотя и сам с трудом это верил. В саду его тоже не оказалось. Наверно, он заболел, решил я.
Только серьезная болезнь может помешать ревностному прихожанину прийти на богослужение
в Вербное воскресенье. Я переоделся в ризнице, сменив церемониальное облачение на
повседневную сутану, убрал под замок потир и ритуальное серебро. В твое время, pere,
подобные меры предосторожности были ни к чему, но в нынешнюю смутную пору никому
нельзя доверять. Бродяги и цыгане, как, впрочем, и кое-кто из наших горожан, ради звонкой
монеты не убоятся и вечного проклятия.
Быстрым шагом я направился к Мароду. Последнюю неделю Мускат избегает общения, и
я встречал его только мимоходом. Вид у него нездоровый: лицо одутловатое, плечи опущены,
как у озлобленного кающегося грешника, глаза прячутся под вспухшими веками. Теперь мало
кто наведывается в его кафе, - возможно, людей отпугивают его изможденный облик и
вспыльчивый нрав. В пятницу я сам к нему пришел. Бар почти пуст, с уходом Жозефины пол ни
разу не подметали, под ногами валяются окурки и фантики, на столах - пустые стаканы, под
стеклом витрины - несколько жалких бутербродов и сморщенный кусок чего-то красноватого,
должно быть пиццы. Рядом, под грязной пивной кружкой, стопка листовок Каролины. Сквозь
зловоние сигарет "Голуаз" пробиваются смердящие запахи блевотины и плесени.
Мускат был пьян.
- А, это вы. - Тон у него мрачный, почти агрессивный. - Пришли сказать, чтобы я
подставил другую щеку, так, что ли? - Он затянулся зажатой между зубами обслюнявленной
сигаретой. - Что ж, радуйтесь. Уж сколько дней близко к этой сучке не подхожу.
Я покачал головой.
- Не будь таким ожесточенным.
- У себя в кафе я сам хозяин своему настроению, - воинственно прошепелявил
Мускат. - Это ведь мой бар, верно, pere? Надеюсь, вы не собираетесь и мое заведение
преподнести ей на тарелочке?
Я сказал ему, что мне понятны его чувства. Он сделал очередную затяжку и, смеясь,
кашлянул мне в лицо пивным перегаром.
- Это хорошо, pere. - Изо рта его несет горячим смрадом, как из пасти зверя. - Очень
хорошо. Конечно, понятны. Как же не понятны? Своими-то яйцами пожертвовали ради церкви.
А теперь хотите, чтобы и я последовал вашему примеру.
- Ты пьян, Мускат, - рассердился я.
- Верно подмечено, - прорычал он. - Как вы все замечаете! - Он взмахнул сигаретой,
показывая вокруг себя. - Вот, пусть пришла бы полюбовалась, во что превратилось кафе из-за
нее. Для полного счастья. Радуется, что погубила меня... - Мускат едва не плакал пьяными
слезами от жалости к себе, - ...что разрушила наш брак, выставила меня на всеобщее
посмешище... - Он издал хрюкающий звук - то ли всхлипнул, то ли отрыгнул. - Разбила
мне сердце, будь оно проклято!
Тыльной стороной ладони он размазал по лицу сопли и продолжал, понизив голос:
- Не думайте, будто я не знаю, что происходит. Прекрасно понимаю, что задумала эта
стерва со своими сволочными друзьями. - Он вновь перешел на крик, и я, бросив смущенный
взгляд вокруг, увидел, что немногочисленные посетители - их было трое или четверо - с
любопытством таращатся на него. Я предостерегающе сжал Муската за плечо.
- Не теряй надежды. Мускат, - стал уговаривать я, стараясь не отшатнуться от него в
отвращении. - Это не лучший способ, чтобы вернуть ее. Многие супруги переживают минуты
сомнения, но...
- Сомнения? - фыркнул он. - Вот что я вам скажу, pere. Дайте мне пять минут
наедине с этой сучкой, и я навсегда избавлю ее от сомнений. Она вновь станет моей, даже не
сомневайтесь.
Он нес злобную тарабарщину и при этом склабился, как акула, так что слов было почти не
разобрать. Не обращая внимания на изумленных посетителей, я схватил его за плечи.
- Только посмей, - отчеканил я ему в лицо, надеясь таким образом хоть немного
образумить его. - Если хочешь вернуть жену, веди себя благоразумно и корректно, Мускат. И
ни к той, ни к другой близко не подходи! Ясно?
Я продолжал крепко держать его за плечи. Мускат стал вырываться, бормоча
непристойности.
- Предупреждаю тебя, Мускат, - заявил я. - Я много безобразий тебе спускал, но
такого - хулиганского - поведения не потерплю. Ясно?
Он что-то буркнул - то ли извинился, то ли пригрозил, точно не могу сказать. Тогда мне
показалось, что он произнес: "Я сожалею", но теперь, поразмыслив и вспомнив, как зловеще
блестели его глаза за пеленой пьяных слез, я не исключаю, что на самом деле это было: "Вы
пожалеете". Пожалеете. Интересно, кому придется пожалеть? И о чем?
По дороге в Марод мною вновь овладели сомнения. Торопливо спускаясь по холму, я
спрашивал себя, не ошибся ли я в оценке поведения Муската. Способен ли тот на
самоубийство? Может, я в своем стремлении предотвратить дальнейшие неприятности упустил
главное, не заметил, что этот человек находится на грани отчаяния? Наконец я у кафе
"Республика". Оно закрыто, но снаружи стоит небольшая толпа. Все смотрят на одно из окон
второго этажа. Среди собравшихся я узнал Каро Клэрмон и Жолин Дру. Здесь же Дюплесси,
щуплый почтенный мужчина в фетровой шляпе, со своим новым питомцем, прыгающим у его
ног. Гул толпы перекрывает чей-то более высокий, пронзительный голос. Он звучит то громче,
то тише, иногда произносит слова, фразы, кричит...
- pere, - обращается ко мне Каро срывающимся голосом. Щеки ее покрывает румянец,
глаза широко распахнуты, как у замерших в нескончаемом экстазе красоток с глянцевых
обложек той категории журналов, которым в магазинах отводятся самые верхние полки. При
этой мысли я невольно покраснел.
- Что здесь происходит? - строго спрашиваю я. - Что-то с Мускатом?
- С Жозефиной, - взволнованно докладывает Ка-ро. - Он загнал ее в комнату наверху,
pere, и она там кричит.
Не успела она договорить, как раздался новый взрыв шума - вопли, брань, грохот
бьющихся предметов. Из окна на мостовую посыпались обломки. Вновь оглушительный
женский визг, от которого едва не лопаются стекла, но, думаю, спровоцирован он не страхом -
это обычное выражение дикой ярости. Следом очередной разрыв домашней шрапнели. Летят
книги, коврики, пластинки, каминные украшения - стандартные боеприпасы для выяснения
семейных отношений.
- Мускат? - закричал я в окно.. - Ты слышишь меня? Мускат!
В воздухе со свистом пронеслась пустая птичья клетка.
- Мускат!
Мой зов остается безответным. Из дома слышатся нечеловеческие звуки, будто там воюют
тролль и гарпия. Я растерялся. Кажется, что мир отодвинулся глубоко в тень, отгородившись от
света непреодолимой бездной. Открою дверь и что увижу?
На одно жуткое мгновение я оказался во власти давнего воспоминания. Мне снова
тринадцать, я открываю дверь в старый церковный придел, который многие и поныне называют
канцелярией, из унылого сумрака главного помещения храма перемещаюсь в еще более густой
полумрак. Мои ноги беззвучно ступают по гладкому паркету, а в ушах бьется и стонет
незримый монстр. Открываю дверь - в горле колотится застрявшее сердце, кулаки сжаты,
глаза вытаращены - и вижу перед собой на полу бледный силуэт выгибающегося чудовища.
Его очертания, почему-то раздвоенные, смутно напоминают кого-то. Ко мне оборачиваются два
лица с застывшими выражениями гнева-ужаса-смятения...
Матап! pere!
Это абсурд, я знаю. Связи никакой нет и быть не может. И все же глядя на влажное
взволнованное лицо Каро Клэрмон, я почти уверен, что она, как и я, охвачена эротическим
возбуждением от витающего в атмосфере насилия, буйства власти, когда спичка вспыхивает,
удар достигает цели, с ревом вспыхивает бензин...
Я похолодел, кожа на висках натянулась, как барабан, но причиной тому было не только
твое предательство, pere. До той минуты понятие греха, греха плоти, в моем представлении
существовало как некая омерзительная абстракция, нечто вроде скотоложства. Но чтобы искать
в похоти удовольствие... это с трудом поддавалось осмыслению. И тем не менее вы с
матерью... оба распаленные, разгоряченные, лоснитесь от пота, извиваясь, механически
двигаясь друг на друге, словно поршни запущенной машины... нет, не совсем обнаженные -
полураздетые - и оттого еще более непристойные - расстегнутая блузка, скомканная юбка,
задранная сутана... Негодование во мне вызвал не вид частично оголенных тел, ибо я смотрел
на представшее моему взору похабное зрелище с отчужденным брезгливым равнодушием. Но
ведь не далее как две недели назад я скомпрометировал себя, замарал свою душу ради тебя,
pere... скользкая бутылка бензина в руке, волнующее ощущение собственной праведной мощи,
ликование при виде взметнувшегося в воздух горючего сосуда, воспламенившего палубу
убогого плавучего дома, яркий шипящий гребень всепожирающего огня, треск сухой парусины,
хруст расщепляющегося дерева, облизываемого сладострастными языками... Поговаривали,
что это был поджог, но никто не заподозрил тихого послушного мальчика Рейно. Это мог
сделать кто угодно, только не бледноликий Франсис, поющий в церковном хоре и исправно
посещающий богослужения. Кто угодно, т
...Закладка в соц.сетях
