Жанр: Любовные романы
Шоколад
...подозревал, что уже с-столько времени прошло. - Он продолжал сидеть
бесцельно, словно не хотел уходить. - Да, наверно, нужно идти, - наконец вяло произнес
он. - Если припозднюсь, м-мама закатит скандал. Или еще что-нибудь. Ты же знаешь, к-какая
она.
На протяжении всей встречи Арманда, щадя чувства внука, мудро воздерживалась от
излишне резких комментариев в адрес Каро, но сейчас, в ответ на его мягкую критику, коварно
усмехнулась.
- Знаю, как не знать. Вот скажи мне, Люк, у тебя никогда не возникает желания
побунтовать... хоть чуть-чуть? - Глаза Арманды искрились смехом. - В твоем возрасте
полагается бунтовать - носить длинные волосы, слушать рок-музыку, обольщать девушек и
так далее. А то ведь, когда тебе стукнет восемьдесят, будешь горько жалеть о жизни,
истраченной впустую.
Люк мотнул головой.
- Слишком рискованно, - коротко ответил он. - Лучше уж п-просто жить.
Арманда довольно рассмеялась.
- Значит, до следующей недели? - На этот раз он чмокнул ее в щеку. - В этот же день?
- Думаю, я выберусь. - Она улыбнулась. - Кстати, завтра вечером я буду обмывать
ремонт, - вдруг сказала она. - Хочу поблагодарить всех, кто чинил мне крышу. Ты тоже
приходи, если хочешь.
Люк замялся в нерешительности.
- Конечно, если Каро будет против... - насмешливо протянула Арманда, задорно глядя
на внука своими блестящими глазами.
- Думаю, я смогу найти предлог, - сказал Люк, приосаниваясь под ее
поддразнивающим взглядом. - Почему ж не повеселиться?
- Веселье тебе будет обеспечено, - оживилась Арманда. - Весь город придет. Кроме,
разумеется, Рейно и его библиолюбов. - Она глянула на него с лукавой усмешкой. - Что, по
моим понятиям, большой плюс.
Мальчик прыснул от смеха и тут же виновато потупился.
- Б-библиолюбы, - повторил он. - Ты п-просто к-класс.
- Я всегда класс, - с достоинством отвечала Арманда.
- Попробую что-нибудь придумать.
Перед самым закрытием, когда Арманда допивала свой шоколад, собираясь уходить,
неожиданно появился Гийом. На этой неделе он почти не заглядывал в шоколадную. Вид у него
помятый, бесцветный, под полями фетровой шляпы прячутся грустные глаза. Педантичный
всегда и во всем, он поприветствовал нас с присущей ему сдержанной церемонностью, но я
видела, что он чем-то озабочен. Плащ на его ссутуленных плечах висит как на вешалке, будто
под ним вообще нет плоти. В мелких чертах, как у обезьяны-капуцина, застыли недоумение и
мука. Он пришел без Чарли, но я опять заметила на его запястье собачий поводок. Анук с
любопытством воззрилась на Гийома из кухни.
- Я знаю, вы уже закрываетесь, - отрывисто, но ясно произносит он, как храбрящаяся
невеста солдата в одном из обожаемых им английских фильмов. - Я вас долго не задержу.
Я налила ему чашечку черного шоколада-эспрессо и подала на блюдце с двумя штучками
его любимых вафель в шоколаде. Анук, взгромоздившись на табурет, с завистью смотрит на
них.
- Я не спешу, - заверила я его.
- И мне некуда спешить, - со свойственной ей прямотой заявила Арманда. - Но, если
мешаю, могу уйти.
Гийом покачал головой:
- Нет, что вы. - Свои слова он подкрепил улыбкой. - У меня нет секретов.
Я догадывалась о его несчастье, но ждала объяснений. Гийом взял одну вафельку,
машинально надкусил ее над ладонью, чтобы не накрошить.
- Я только что похоронил Чарли, - ломким голосом сообщил он. - Под розовым
кустом в моем садике. Он бы не возражал.
Я кивнула:
- Уверена, он был бы только рад. - В нос мне бьет кислый запах почвы и мучнистой
росы - запах горя. Под ногти Гийома тоже забилась земля. Анук не сводит с него серьезного
взгляда.
- Бедный Чарли, - говорит она. Гийом будто и не слышал ее.
- Мне пришлось усыпить его, - продолжает он. - Он уже не мог ходить и скулил все
время, пока я нес его к ветеринару. И всю прошлую ночь скулил не переставая. Я не оставлял
его ни на минуту, но уже понимал, что это конец. - Вид у Гийома виноватый, словно он
стыдится своего невыразимого горя. - Глупо, конечно. Как говорит кюре, это ведь всего лишь
собака. Глупо так убиваться из-за пса.
- Вовсе нет, - неожиданно встряла в разговор Арманда. - Друг есть друг. А Чарли был
хорошим другом. И даже не слушайте Рейно. Он ничего в этом не понимает.
Гийом глянул на нее с благодарностью.
- Спасибо за добрые слова. - Он повернулся ко мне. - И вам спасибо, мадам Роше. На
прошлой неделе вы пытались предупредить меня, но я не прислушался, не был готов. Полагаю,
мне казалось, что, игнорируя все признаки, я сумею еще долго поддерживать в Чарли жизнь.
В черных глазах Арманды, устремленных на Гийома, появилось странное выражение.
- Жалкое существование в мучениях не всегда лучшая альтернатива, - мягко заметила
она.
Гийом кивнул.
- Да, мне следовало раньше усыпить его. Оставить ему хоть немного самоуважения. -
На его беззащитную улыбку больно смотреть. - По крайней мере, не тянуть до прошлой ночи.
Я не знаю, как его утешить, да думаю, он и не нуждается в моих словах утешения. Ему
просто хочется высказаться. Не желая оскорблять его горе штампами, я промолчала. Гийом
доел вафли и опять улыбнулся - той же душераздирающей восковой улыбкой.
- Как это ни ужасно, - вновь заговорил он, - но у меня такой аппетит. Будто целый
месяц не ел. Только что похоронил своего пса, а готов съесть... - Он смущенно умолк. -
По-моему, это кощунство. Все равно что есть мясо в Великую пятницу.
Арманда хохотнула и положила руку на плечо Гийому. На его фоне она кажется очень
сильной и уверенной в себе.
- Пойдем со мной, - скомандовала она. - У меня есть хлеб, rillettes и замечательный
камамбер. Ждут не дождутся, когда их съедят. Да, и вот еще что, Вианн... - властно
обратилась она ко мне, - положи мне в коробку этих своих сладостей. Вафли в шоколаде,
кажется? В большую коробку.
Это, по крайней мере, в моих силах. Может, хоть сладостями утешу человека,
потерявшего своего лучшего друга. Украдкой я кончиками пальцев прочертила на крышке
коробки магический знак - знак, отводящий беду и сулящий удачу.
Гийом попробовал протестовать, но Арманда осадила его:
- Чепуха. - Ее тон не допускал возражений, энергия била из нее через край, и Гийом,
истерзанный щуплый человечек, сам того не желая, заметно приободрился. - Все равно - что
тебе делать дома? Будешь сидеть в одиночестве и горевать? - Арманда решительно тряхнула
головой. - Нет уж, дудки. Давненько мне не случалось развлекать благородного мужчину. Уж
не откажи в таком удовольствии. К тому же, - добавила она задумчиво, - мне нужно кое-что
с тобой обсудить.
Арманда настойчиво идет к своей цели. Для нее это дело принципа. Упаковывая коробку
вафель в шоколаде, перетягивая ее длинными серебристыми лентами, я наблюдаю за ними.
Гийом уже отреагировал на ее тепло. На его лице отражаются смущение и благодарность.
- Мадам Вуазен...
- Арманда, - поправляет она его. - Когда меня называют "мадам", я чувствую себя
дряхлой старухой.
- Арманда.
Одержана еще одна маленькая победа.
- И это тоже можно оставить. - Аккуратными движениями она освобождает его
запястье от поводка. Ее грубоватая забота не раздражает. - Незачем таскать на себе
бесполезный груз. Это ничего не изменит.
Арманда повела Гийома к выходу. В дверях она обернулась и подмигнула мне. На меня
вдруг накатила волна пронзительной любви к ним обоим.
В следующую секунду они исчезли в темноте.
Спустя несколько часов мы с Анук еще не спим. Лежим каждая в своей кровати и
смотрим на медленно проплывающее в окне небо. После визита Гийома Анук весь вечер
хранила серьезность, не выказывая своей обычной безудержной жизнерадостности. Дверь
между нашими спальнями она оставила открытой, и я со страхом жду неизбежного вопроса,
который сама задавала себе ночами после смерти матери. Ответа на него я не знаю до сих пор.
Однако этот пугающий вопрос так и не прозвучал. Но глубокой ночью, когда я уже решила, что
дочь давно спит, она вдруг залезла ко мне в постель и сунула в мою ладонь свою холодную
ручонку.
- Матап? - Она знает, что я не сплю. - Ты ведь не умрешь, правда?
Я тихо рассмеялась в темноте и ответила с лаской в голосе:
- Все когда-нибудь умирают.
- Но ты ведь еще долго не умрешь? - настаивает она. - Будешь жить много-много лет,
да?
- Хотелось бы надеяться.
- О. - Осмысливая мои слова, она удобнее устраивается на кровати, прижимается ко
мне. - Мы живем дольше, чем собаки, да?
Я подтверждаю. Она вновь о чем-то задумалась.
- А где, по-твоему, теперь Чарли, татап?
У меня наготове много лживых объяснений, которые успокоили бы ее, но сейчас я не могу
ей лгать.
- Не знаю, Нану. Мне нравится думать, что все мы возрождаемся. В новом организме -
не старом и не больном. А может, в птице или в дереве. Но этого никто точно не знает.
- О, - с сомнением протянула она тоненьким голоском. - Даже собаки?
- Почему бы нет?
Это красивая сказка, фантазия. Порой я увлекаюсь ею, как ребенок своими собственными
выдумками. В лице моей маленькой незнакомки вижу экспрессивные черты матери...
- Значит, мы найдем Гийому его пса, - оживляется Анук. - Прямо завтра же. Тогда он
перестанет грустить, да?
Я пытаюсь объяснить, что не все так просто, но она настроена решительно.
- Обойдем все фермы и выясним, у каких собак есть щенята. Думаешь, мы сумеем узнать
Чарли?
Я вздыхаю. Казалось бы, я уже должна привыкнуть к ее замысловатой логике. Своей
убежденностью она так живо напомнила мне мать, что я едва сдерживаю слезы.
- Не знаю.
- А Пантуфль узнает, - не сдается она.
- Спи, Анук. Завтра в школу.
- Он узнает его. Я точно знаю. Пантуфль все видит.
- Тсс.
Наконец я услышала, что ее дыхание выровнялось. Спящее личико дочери обращено к
окну, и я вижу на ее мокрых ресницах отблеск мерцающих звезд. Если бы только я могла быть
уверена, ради нее... Но на свете нет ничего определенного. Колдовство, в которое столь
безоговорочно верила моя мать, в конечном итоге не спасло ее; ничего из того, что мы делали
вместе, нельзя объяснить обычным совпадением. Не так все просто, говорю я себе. Карты,
свечи, благовония, заклинания - это всего лишь детский трюк, чтобы изгнать темноту. И все
же мне больно при мысли, что Анук будет огорчена. Во сне ее личико так спокойно и
доверчиво. Я представляю наш завтрашний бессмысленный поход в поисках щенка, в которого
переселился дух Чарли, и во мне растет возмущение. Не следовало говорить ей то, что я не
способна доказать...
Стараясь не разбудить дочь, я осторожно соскальзываю с кровати. Голыми ногами
бесшумно ступаю по гладким холодным половицам. Дверь тихо скрипнула, когда я открыла ее.
Анук пробормотала что-то во сне, но не проснулась. На мне лежит ответственность, убеждаю я
себя. Сама того не желая, я дала обещание.
Вещи матери по-прежнему в ее ящичке, упакованы в сандаловое дерево и лаванду. Карты,
травы, книги, масла, ароматизированные чернила, которые она использовала для гаданий,
заклинания, амулеты, кристаллы, разноцветные свечи. Я редко открываю этот ящичек, разве
что свечи иногда достаю. Он источает острый запах утраченных надежд. Но ради Анук - ради
Анук, так живо напоминающей мне ее, - я должна попытаться. И я сама себе немного смешна.
Мне следовало бы уже давно спать, набираться сил для завтрашнего нелегкого дня. Но перед
глазами неотступно стоит лицо Гийома. Слова Анук лишают сна. Опасное это дело, в отчаянии
твержу я себе. Вновь принимаясь за почти забытое ремесло, я лишь усугубляю в себе чувство
исключительности, мешающее нам остаться здесь...
Некогда привычный ритуал, которым я столько лет пренебрегала, вспомнился
неожиданно быстро. Очерчиваю круг - стакан воды, тарелка с солью, горящая свеча на полу...
И мне сразу становится спокойней на душе, будто я возвратилась в те дни, когда всему было
простое объяснение. Я сажусь на пол, скрестив ноги, закрываю глаза и искусственно замедляю
дыхание.
Моя мать обожала колдовские обряды и заклинания. Я же исполняла их с неохотой. Ты
слишком скованна, с насмешкой укоряла она меня. Сейчас я, наверно, испытываю те же
чувства, что и она, - глаза закрыты, на пыльных подушечках пальцев ее запах. Возможно,
поэтому ворожба сегодня дается мне так легко. Люди, не имеющие представления о настоящем
колдовстве, полагают, что это обязательно некий вычурный церемониал. Подозреваю, по этой
причине моя мать, обожавшая театральность, и превращала ритуал в пышное представление.
Однако истинное чародейство - прозаичный процесс. Нужно просто сконцентрировать
сознание на желаемой цели. Чуда не происходит, внезапные видения не посещают меня. Я
отчетливо вижу в своем воображении пса Гийома в золотистом радушном сиянии, но в
обозначенном кругу собака не проступает. Возможно, она появится завтра или послезавтра -
якобы совпадение, как оранжевое кресло или высокие красные табуреты, привидевшиеся нам
здесь в первую ночь. А может, никогда не появится.
Глянув на часы, лежащие на полу, я с удивлением замечаю, что уже почти половина
четвертого утра. Должно быть, я просидела дольше, чем намеревалась, ибо свеча догорает, а
мои конечности застыли и онемели. Но смутная тревога исчезла, и я, по непонятной причине,
чувствую себя отдохнувшей и удовлетворенной.
Я забираюсь обратно в постель - Анук уже оккупировала почти всю кровать, широко
раскинув руки на подушках, - и сворачиваюсь калачиком под теплым одеялом. Моя
требовательная маленькая незнакомка будет умиротворена. Постепенно меня окутывает дрема,
и мне на секунду кажется, будто я слышу голос матери, что-то шепчущей тихо совсем рядом со
мной.
Глава 22
7 марта. Пятница
Цыгане покидают город. Сегодня рано утром я прогуливался в Мароде и видел, как они
собираются - укладывают верши, снимают свои бесконечные веревки с бельем. Некоторые
отплыли ночью, под покровом темноты, - я слышал, как свистят и гудят их суда, словно
бросая напоследок вызов, - но большинство из суеверия дождались рассвета. В тусклых
серовато-зеленых сумерках нарождающегося дня они похожи на беженцев военного времени.
Бледные, как призраки, угрюмо увязывают в тюки последний хлам своего плавучего цирка. То,
что еще вечером имело вид богатых украшений, оказалось грязным выцветшим тряпьем. В
воздухе висит запах гари и бензина. Хлопает парусина, тарахтят разогревающиеся двигатели.
Кое-кто даже удосужился оторваться от работы и взглянуть на меня, - губы плотно сжаты,
глаза сощурены. Все молчат. Ру среди оставшихся я не вижу. Возможно, он уплыл с первой
партией. На реке, зарываясь в воду носами под тяжестью груза, стоят еще около тридцати
плавучих домов. Девушка по имени Зезет перетаскивает с развалившегося судна на свое
какие-то почерневшие обломки. На обгорелом матрасе и коробке с журналами балансирует
корзина с цыплятами. Зезет бросает на меня полный ненависти взгляд, но не произносит ни
слова.
Не думай, будто мне не жалко этих людей. Я не таю на них зла, топ pere, но я обязан
думать о своей пастве. Я не вправе тратить время на добровольные проповеди чужакам, от
которых в награду наверняка услышу только насмешки и оскорбления. И все же я не считаю
себя неприступным. Любого из них, кто готов искренне покаяться, я буду рад принять в своей
церкви. И они знают, что при необходимости всегда могут обратиться ко мне за советом.
Минувшей ночью я плохо спал. Я вообще плохо сплю с тех пор, как начался Великий
пост. Зачастую поднимаюсь в глубокие часы, ища забытья на страницах какой-нибудь книги,
или в тиши темных улиц Ланскне, или на берегах Танна. Минувшей ночью бессонница меня
мучила больше обычного, и я, зная, что не засну, в одиннадцать часов отправился из дома
прогуляться у реки. Я обошел стороной Марод и становище бродяг и зашагал через поля к
верховьям реки. Шум цыганского лагеря ясно разносился в ночи. Оглянувшись, я увидел
костры на берегу реки и на фоне их оранжевого сияния танцующие силуэты. Я посмотрел на
часы и, сообразив, что гуляю уже почти час, повернул назад. У меня не было желания
возвращаться через Марод, но дорога домой по полям заняла бы на полчаса дольше, а у меня от
усталости кружилась голова и во всем теле чувствовалась слабость. Хуже того, холодный
воздух и бессонница пробудили во мне острое чувство голода, которое, я знал, ранним утром
утолю несоизмеримо легким завтраком, состоящим из кофе и хлеба. Только поэтому, pere, я
пошел через Марод: мои тяжелые ботинки оставляют глубокие следы на глинистом берегу, мое
дыхание окрашено светом цыганских костров. Вскоре я приблизился к ним настолько, что
начал различать происходящее в лагере. Они там устроили некое празднество. Я увидел
фонари, свечи по бортам барок, привносившие в балаганную атмосферу, как ни странно, дух
религиозности. Пахло дымом и еще чем-то мучительно вкусным, - возможно, жарящимися
сардинами. И сквозь эти запахи пробивался, плывя над рекой, густой горьковатый аромат
шоколада Вианн Роше. Как я сразу не догадался, что она тоже должна быть там. Если б не она,
цыгане уже давно бы покинули нас. Она стоит на пирсе у дома Арманды. В своем длинном
красном плаще и с распущенными волосами среди языков костров она похожа на
идолопоклонницу. На секунду она поворачивается ко мне, и я вижу, как на ее вытянутых
ладонях вспыхивает синеватое пламя. Что-то горит у нее меж пальцев, отбрасывая фиолетовые
блики на лица стоящих вокруг людей...
На мгновение я оцепенел от ужаса. В голове завихрились нелепые мысли - тайное
жертвоприношение, поклонение дьяволу, сжигание заживо в дар какому-нибудь жестокому
древнему богу - и я едва не убежал. Кинулся прочь, но поскользнулся в жирной грязи и, чтобы
не упасть, ухватился за терновник, в зарослях которого прятался. Потом наступило облегчение.
Облегчение и понимание. И вместе с тем меня обжег стыд за собственное безрассудство, ибо в
эту самую минуту она опять повернулась ко мне, и пламя в ее ладонях угасло прямо на моих
глазах.
- Боже правый! - От пережитого стресса у меня подкашивались колени. - Это же
блины. Блины, сбрызнутые бренди. Только и всего. - Я задыхался от душившего меня
истерического смеха и, чтобы сдержать его, вонзил кулаки в живот, который и так болел от
напряжения. На моих глазах она подожгла в бренди очередную горку блинов и принялась ловко
раскладывать их со сковороды по тарелкам. Горящая жидкость переливается из тарелки в
тарелку, словно огни святого Эльма.
Блины.
Вот что они сделали со мной, pere. Я слышу - и вижу - то, чего на самом деле нет. Это
она сотворила со мной такое. Она и ее приятели с реки. А внешне - прямо-таки сама
невинность. Лицо открытое, радостное. Голос, звучащий над водой, - она смеется вместе со
всеми, - чарующий, звонкий, полнится любовью и юмором. Я невольно задумываюсь, а как бы
мой голос звучал среди тех, других, как бы звучал мой смех вместе с ее смехом, и на душе
вдруг становится ужасно тоскливо, холодно и пусто.
Если б только я мог, думал я. Если б только мог выйти из своего укрытия и
присоединиться к ним. Есть, пить вместе с ними, - при мысли о еде, внезапно превратившейся
для меня в необузданную потребность, во рту от зависти начала скапливаться слюна, -
поедать блины, греться у жаровни, нежиться в тепле, источаемом ее золотистой кожей...
Это ли не искушение, pere? Я убеждаю себя, что устоял против него, что подавил его
силой внутреннего духа, что моя молитва - прошу тебя о прошу тебя о прошу тебя о прошу
тебя помилуй - это просьба об избавлении, а не об удовлетворении желания.
Ты тоже чувствовал себя таким вот стариком? Ты молился? И когда в тот день в
канцелярии ты уступил соблазну, чем было для тебя удовольствие? Наслаждением, столь же
ярким и теплым, как цыганский костер? Или оно выразилось судорожным всхлипом
изнеможения, умирающим беззвучным криком во тьме?
Я не должен был винить тебя. Человек - даже священник - не может бесконечно
сдерживать свои порывы. А я тогда, будучи совсем еще юнцом, не знал, что такое быть один на
один с искушением, что такое кислый привкус зависти. Я был очень молод, pere. Я
преклонялся пред тобой. Меня покоробил не сам акт, возмутило даже не то, с кем ты его
совершал, - я не мог смириться с тем простым фактом, что ты способен на грех. Даже ты,
pere. И, осознав это, я понял, сколь зыбко, ненадежно все в этом мире. Никому нельзя доверять.
Даже себе самому.
Не знаю, как долго я наблюдал за ними, pere. Наверно, очень долго, ибо когда я наконец
шевельнулся, то не почувствовал ни рук, ни ног. Я видел в толпе Ру и его друзей, видел Бланш,
Зезет, Арманду Вуазен, Люка Клэрмона, Нарсисса, араба, Гийома Дюплесси, девушку с
татуировкой, толстую женщину с зеленым шарфом на голове. Там были даже дети - в
основном дети речных цыган, но среди них затесались и такие, как Жанно Дру, и, разумеется,
Анук Роше. Некоторые из них дремали на ходу, другие плясали у самой кромки воды или ели
колбасу, завернутую в толстые ячменные блинчики, или пили горячий лимонад, сдобренный
имбирем. Мое обоняние было до того неестественно обострено, что я различал запах каждого
блюда в отдельности - рыбы, запекающейся в золе жаровни, подрумяненного козьего сыра,
блинов из темной муки и светлой, горячего шоколадного пирога, confit de canard, пряной
утятины... Голос Арманды звучал громче всех; она смеялась, как расшалившийся ребенок.
Фонари и свечи мерцали на реке, словно рождественские огни.
В первую минуту тревожный вскрик я принял за возглас ликования. Кто-то то ли звучно
гикнул, то ли хохотнул, а может, взвизгнул в истерике. Я решил, что, наверно, один из
малышей упал в воду. Потом увидел пожар.
Огонь вспыхнул на ближайшей к берегу лодке, швартовавшейся на некотором удалении
от пирующих. Возможно, опрокинулся фонарь, или кто-то плохо затушил сигарету, или свеча
капнула на сухую парусину. Какова бы ни была причина, пламя распространялось быстро, в
считанные секунды перекинувшись с крыши плавучего дома на палубу. Огненные языки,
поначалу такие же прозрачно-голубые, как пламя, окутывающее сбрызнутые бренди блины,
раскалялись по мере распространения, окрашиваясь в ярко-оранжевый цвет: так пылают стога
сена в жаркую летнюю ночь. Рыжий, Ру, среагировал первым. Полагаю, это загорелось его
судно. Пламя едва успело изменить цвет, а он уже мчался к охваченному огнем плавучему
дому, перепрыгивая с лодки на лодку. Одна из женщин что-то кричала ему вслед надрывным
страдальческим голосом, но он не обращал внимания. Удивительно резвый парень. За
полминуты перебежал через два судна, на ходу расцепив канаты, которыми те были связаны, и
пинком отогнав одно от другого, и побежал дальше. Мой взгляд упал на Вианн Роше. Она
смотрела на пожар, вытянув перед собой руки. Остальные столпились на пирсе. Все молчали.
Отвязанные барки, покачиваясь и поднимая рябь на реке, медленно плыли по течению. Судно
Ру спасти уже было нельзя; его обугленные куски, поднятые в воздух жаром, летали над водой.
Тем не менее я увидел, как Ру схватил полуобгорелый рулон брезента и попытался забить им
пламя, но к огню было не подступиться: слишком жарко. На Ру загорелись джинсы и рубашка.
Отшвырнув брезент, он голыми ладонями затушил на себе пламя. Прикрывая рукой лицо,
предпринял еще одну попытку добраться до каюты; громко выругался на своем непонятном
наречии. Арманда что-то взволнованно кричала ему, - кажется, что-то про бензин и бензобаки.
От страха и восторга, вызывавших воспоминания о прошлом, меня пробирала приятная
дрожь. Все было как тогда - смрад горелой резины, рев пожара, отблески... Я словно вернулся
в пору ранней юности: я - подросток, ты - pere, и мы оба каким-то чудом оказались
избавленными от ответственности.
Спустя десять секунд Ру спрыгнул в воду с пылающего судна и поплыл назад.
Несколькими минутами позже взорвался бензобак, причем ослепительного фейерверка, как я
ожидал, не последовало - просто раздался глухой хлопок. Ру исчез из виду, заслоненный
заскользившими по воде нитями огня. Больше не опасаясь быть замеченным, я поднялся во весь
рост и вытянул шею, стараясь разглядеть его. Кажется, я молился.
Видишь, pere, мне не чуждо сострадание. Я переживал за него.
Вианн Роше, в мокром до подмышек красном плаще, стояла уже по пояс в медленных
водах Танна и, приложив ладонь козырьком к глазам, осматривала реку. Рядом с ней
по-старушечьи голосила Арманда. И когда они вытащили его, насквозь промокшего, на пирс, я
испытал глубокое облегчение, мои ноги подкосились сами собой, и я упал на колени, прямо в
грязь, в позе молящегося. Но я ликовал, видя их лагерь в огне. Это было грандиозное зрелище.
И я радовался, как тогда в детстве, оттого что наблюдаю украдкой, оттого что знаю... Прячась
в темноте, я чувствовал себя могущественным человеком. Мне казалось, что все это - пожар,
смятение, спасение человека - неким образом устроил я сам. Что это я своим тайным
присутствием на пиршестве способствовал повторению того далекого лета. Я, а не чудо. Чудес
не бывает. Но это знамение. Знамение свыше.
Домой я пробирался крадучись, держась в тени. Один человек без труда может пройти
незамеченным сквозь толпу зевак, плачущих малышей, сердитых взрослых, молчаливых
бродяг, стоящих у пылающей реки, взявшись за руки, словно зачарованные дети в какой-нибудь
злой сказке. Один человек... или двое.
Его я увидел, когда достиг вершины холма. Потного и ухмыляющегося. Лицо багровое от
затраченных усилий, очки измазаны, рукава клетчатой рубашки засучены выше локтей. В
отсветах пожарища его кожа лоснится и краснеет, словно полированная кедровая древесина.
При виде меня он не выказал удивления. Просто улыбнулся. Глупой заговорщицкой улыбкой,
как ребенок, застигнутый за озорством снисходительным родителем. От него несло бензином.
- Добрый вечер, топ pere.
Я не осмелился ответить. Если бы ответил, наверно, взял бы на себя ответственность, а
молчание, возможно, позволит ее избежать. Поэтому, невольный соучастник, я нагнул голову и,
прибавив шаг, молча прошел мимо, зная, что потное лицо Муската, на котором плясали блики
пожара, обращено мне вслед. Когда я наконец оглянулся, его уже на холме не было.
Оплывающая свеча. Брошенный в воду окурок, случайно угодивший
...Закладка в соц.сетях
