Жанр: Любовные романы
Шоколад
...раской, мылом и шоколадом. Я смакую вкус шоколада на его губах и думаю об Арманде. Ру,
мне всегда казалось, неравнодушен к Жозефине. Я понимаю, что моя догадка верна, но
продолжаю целовать его, потому что нам обоим нужно как-то пережить эту ночь. И мы
поддаемся очарованию, уступаем зову естества, разжигая костры Белтейна у подножия
холма, - в этом году несколько раньше, чем заведено по обычаю. Ищем успокоения в
нехитрых удовольствиях плоти, чтобы победить темноту. Его ладони проникли под мой свитер
и нащупали груди.
На секунду меня одолели сомнения. На моем пути уже было столько мужчин, хороших
мужчин, как этот. Все они мне нравились, но никого из них я не любила. Если я не ошиблась и
Ру с Жозефиной принадлежат друг другу, как это отразится на них? На мне? Его губы стелятся
по моему лицу, словно пух, прикосновения выдают все его желания. Теплый воздух,
поднимающийся от жаровен, приносит в кухню запах сирени.
- Не здесь, - тихо говорю я. - Пойдем в сад.
Ру глянул на Анук, спящую на диване, и кивнул. Неслышным шагом мы вышли на улицу,
под усыпанное звездами фиолетовое небо.
В саду еще тепло от неостывших жаровен. Чубушник и сирень с зеленой беседки
Нарсисса обволакивают нас своими ароматами. Мы лежим на траве, словно дети. О любви не
сказано ни слова, мы не давали друг другу никаких обещаний. Ру медленно, осторожно, почти
бесстрастно двигается на мне, языком водя по моей коже. Над его головой простирается
фиолетово-черное, как его глаза, небо; я вижу широкую ленту Млечного Пути, опоясывающую
весь мир. Я знаю, что другого такого раза между нами не будет, но при этой мысли испытываю
только смутную тоску. Во мне нарастает что-то могучее, все существо затопляет исступление, в
котором тонет и мое одиночество, и даже скорбь по Арманде. Еще будет время предаться
печали. А пока я наслаждаюсь простыми чудесами. Лежу обнаженная на траве, рядом с
затихшим мужчиной, в объятьях безграничности, окутывающей меня как снаружи, так и
изнутри. Мы с Ру долго так лежали. На наших остывающих телах, впитавших запахи лаванды и
тимьяна с клумбы у нас в ногах, бегали мелкие насекомые. Держась за руки, мы смотрели на
невыносимо медленно плывущее в вышине небо.
Ру тихо напевал себе под нос:
Via l'bоп vent, v 'la l'joli vent,
Via l'bоп vent, ma mie т 'appelle'.
И во мне теперь бушует ветер, дергает, требушит меня с неумолимой настойчивостью. Но
крохотный пятачок в самой сердцевине каким-то чудом остается незатронутым. И почти
знакомое ощущение чего-то нового... Это тоже своего рода чародейство, волшебство, которого
моя мать никогда не понимала. И все же я как никогда уверена в том, что явилось моему
взору, - зародившееся во мне дивное живое тепло. По крайней мере, теперь ясно, почему я
вытащила карту с влюбленными в ту ночь. Думая о своем открытии, я зажмуриваюсь и
пытаюсь грезить о ней - о маленькой незнакомке с румяными щечками и хлопающими
черными глазенками, - как я это делала перед рождением Анук.
Когда я проснулась, Ру рядом уже не было. Ветер снова поменял направление.
Глава 37
29 марта. Страстная суббота
Помоги мне, pere. Неужели я мало молился? Мало страдал за наши грехи? Мое
исполнение епитимьи - образец для подражания. От недоедания и недосыпания у меня
кружится голова. Разве теперь не время искупления, когда нам прощаются все грехи? Серебро
вновь на алтаре, в преддверии святого праздника горят свечи. Часовню - впервые со дня
наступления Великого поста - украшают цветы. Даже святой Франциск увенчан лилиями,
источающими аромат чистой плоти. Мы с тобой так долго ждали. Шесть лет минуло с тех пор,
как тебя первый раз хватил удар. Уже тогда ты не отвечал мне, хотя с другими разговаривал.
Потом, в прошлом году, второй удар. Мне сказали, что теперь ты не способен общаться, но я
знаю, что это всего лишь притворство, выжидательная тактика. Придет время, и ты очнешься.
Сегодня утром нашли мертвой Арманду Вуазен, с улыбкой на лице. Она скончалась в
своей постели, pere. Еще одна грешница, ускользнувшая от нас. Я прочел над ней молитву,
хотя она вряд ли поблагодарила бы меня за это. Возможно, я - единственный, кому еще
доставляют утешение подобные обряды.
Она запланировала свою смерть на минувшую ночь, организовала все до мелочей - стол,
напитки, компанию. Обманом собрала вокруг себя родных, пообещав им исправиться. Будь
проклята эта ее заносчивость! Она заплатит, клянется Каро. Отслужите по ней двадцать месс,
тридцать. Молитесь за нее. Молитесь за нее. Меня до сих пор трясет от гнева. Не могу
сдержанно говорить о ней. Похороны во вторник. Представляя, как она лежит сейчас в
больничном морге - в изголовье пионы, на белых губах застывшая улыбка, - я испытываю
вовсе не сожаление и даже не удовлетворение, а испепеляющую бессильную ярость.
Разумеется, ясно, кто за всем этим стоит. Роше. О да, Каро мне все рассказала. Эта
женщина - зло, pere, паразит, вторгшийся в наш сад и пустивший в нем корни. Зря я не
прислушался к своим инстинктам. Следовало прогнать ее в ту же минуту, как только мой
взгляд упал на нее. Она чинит мне препоны на каждом углу, смеется надо мной за затянутой
витриной своего магазина, протягивает свои коварные щупальца во всех направлениях. Я был
глупцом, pere. Моя глупость явилась причиной гибели Арманды Вуазен. С нами живет зло. Зло
с торжествующей улыбкой, зло в ярких одеждах. Ребенком я со страхом слушал сказку про
ведьму, заманивавшую маленьких детей в пряничный домик, чтобы потом съесть их там. Я
смотрю на ее магазинчик в блестящей упаковке, словно подарок, ожидающий, когда его
раскроют, и думаю, сколько же человек, сколько душ она уже безвозвратно совратила. Арманда
Вуазен. Жозефина Мускат. Поль-Мари Мускат. Жюльен Нарсисс. Люк Клэрмон. Нужно
расправиться с ней. И с ее отродьем тоже. Деликатничать поздно, pere. У меня уже есть один
грех на душе. Если б мне вновь стало двенадцать лет. Я пытаюсь вспомнить необузданность,
изобретательность двенадцатилетнего мальчишки, каким я был когда-то. Мальчишки, разом
решившего все проблемы одним броском бутылки с горючей смесью. Но тех дней уж не
вернуть. Я должен действовать умно. Чтобы не замарать честь сутаны. И все же, если я
потерплю неудачу...
Как поступил бы Мускат? Да, он ничтожество, грубое животное. Но он заметил опасность
гораздо раньше, чем я. Как бы он поступил? Мне следует равняться на Муската. Пусть он
грязная жестокая свинья, зато хитер, как лис.
Как поступил бы он?
Завтра праздник шоколада. От его успеха или провала зависит ее судьба. Настраивать
общественное мнение против нее слишком поздно. В глазах окружающих я должен быть
безупречен.
За затянутой витриной ожидают своего часа тысячи шоколадных лакомств. Украшенные
лентами яйца, звери, пасхальные гнезда, подарочные коробочки, кролики в целлофановых
рюшках... Завтра дети проснутся под праздничный трезвон колоколов, но их первой мыслью
будет не "Он воскрес!", а "Шоколад! Пасхальный шоколад!". А что, если шоколада не
окажется?
Эта мысль парализует мое сознание. В следующую секунду меня заливает жгучая радость.
Хитрая свинья во мне ликует и склабится. Я могу пробраться к ней в дом, подсказывает она.
Задняя дверь полусгнила от старости. Я взломаю ее, проникну в магазин с дубинкой. Шоколад
- изделие хрупкое, разломать его легче легкого. Пять минут, и ее подарочные коробочки
превратятся в месиво. Она спит наверху. Возможно, ничего и не услышит. А я управлюсь
быстро. К тому же я буду в маске, так что если она и увидит... Подозрение падет на Муската.
Акт мести. А опровергнуть он не сможет, ведь его здесь нет. И потом...
Реге, ты шевельнулся? Я абсолютно точно видел, как секунду назад твоя рука дернулась,
два первых пальца согнулись, словно даруя благословение. И вот опять ты содрогнулся, будто
старый воин, грезящий о былых битвах. Это знамение.
Хвала Господу. Знамение.
30 марта. Пасхальное воскресенье. 4 часа утра
Минувшей ночью я почти не сомкнул глаз. Свет в ее окне погас только в два часа, но даже
потом я не осмелился двинуться к ее дому, опасаясь, что она все еще бодрствует в темноте.
Чтобы не проспать, я завел будильник и два часа продремал, сидя в кресле. Волновался я,
конечно, зря. Мой сон был короткий, пронизанный мимолетными видениями, которые я едва
помнил по пробуждении, хотя вскакивал от них, как ужаленный. Кажется, мне снилась
Арманда - молодая Арманда, какой я ее никогда не знал; в красном платье, она бегала по
полям за Мародом, и ее черные распущенные волосы развевались по ветру. А может, это была
Вианн, и я просто перепутал их. Потом я видел пожар в Мароде, сгоревших цыган -
потаскушку с ее алкашом, видел ядовито-красные берега Танна и тебя, pere, с моей матерью в
канцелярии... Вся горечь того лета просочилась в мои тревожные сны, и я, словно свинья,
таскающая из-под земли трюфели, барахтался, купался в гнилых деликатесах и обжирался,
обжирался.
В четыре я поднялся с кресла. Спал я в одежде, сбросив только сутану и воротничок.
Церковь к этому делу не имеет никакого отношения. Я приготовил себе кофе, очень крепкий,
но без сахара, хотя формально свою епитимью я уже исполнил. Подчеркиваю: формально. В
душе я знаю, что Пасха еще не наступила. Он еще не воскрес. Вот если достигну своей цели,
тогда Он воскреснет.
Я замечаю, что меня бьет дрожь. Чтобы собраться с духом, ем сухой хлеб. Кофе горячий и
горький. Когда выполню свое задание, устрою для себя настоящий пир: с яйцами, ветчиной,
сдобными булочками из пекарни Пуату. При этой мысли у меня потекли слюнки. Я включил
радио, настроил на станцию классической музыки. Пусть овцы спокойно пасутся. Мои губы
искривились в холодной презрительной усмешке. Сейчас не время для пасторалей. Это час
свиньи. Хитрой свиньи. С музыкой покончено.
Без пяти минут пять. Выглядывая в окно, я вижу на горизонте первые проблески рассвета.
У меня уйма времени. Викарий придет сюда в шесть звонить Пасху. Для выполнения моей
тайной миссии времени больше чем достаточно. Я надеваю специально приготовленную маску
и не узнаю свое отражение в зеркале. На меня смотрит бандит. Это сравнение вновь вызвало у
меня улыбку. Моя усмешка под маской кажется жестокой и циничной. Вот бы она увидела
меня.
5.10
Дверь не заперта. Я едва верю своему счастью. Потрясающе самонадеянная женщина.
Убеждена, что никто не посмеет противостоять ей. Я отбросил тяжелую отвертку, которой
намеревался взломать дверь, и обеими руками взял увесистую доску - кусок притолоки, pere,
обвалившейся во время войны. Дверь отворилась в тишину. Над входом болтается одно из ее
красных саше. Я сорвал его и презрительно швырнул на пол. В первую минуту никак не
соображу, где нахожусь. Бывшая пекарня сильно изменилась, да я и не очень-то знаком с
дальними помещениями. Напольная плитка слабо отражает свет, и я рад, что додумался
прихватить с собой фонарь. Я включаю его и на мгновение почти ослеплен белизной
эмалированных поверхностей. Выскобленные столы, раковины и старые печи сверкают в
желтоватом сиянии узкого фонарного луча. Шоколада нигде нет. Ну конечно. Это же кухня,
здесь только готовят. И сам не понимаю, почему чистота в ее доме так поразила меня. Я
воображал ее неряхой, оставляющей в раковинах горы немытой посуды и сыплющей свои
длинные черные волосы в тесто, а она безукоризненно аккуратна. На полках - стройные ряды
кастрюль, выставленных по размеру и по качеству: медные с медными, эмалированные с
эмалированными. На беленых стенах висят большие ложки и ковши. Фарфоровые миски на
любой вкус. На старом изрезанном столе несколько каменных форм для выпечки хлеба, в
центре - ваза с пушистыми желтыми георгинами, отбрасывающими мохнатую тень.
Почему-то цветы взбесили меня. Какое право она имеет ставить цветы, когда Арманда Вуазен
лежит в морге? Свинья внутри меня с ухмылкой ломает цветы и бросает их на стол. Я ей не
запрещаю. Мне необходима ее свирепость для достижения поставленной цели.
5.20
Шоколад, должно быть, в самом магазине. Я тихо прошагал через кухню и открыл
массивную сосновую дверь, ведущую в переднюю часть здания. Слева от меня лестница
наверх, в жилые помещения. Справа - прилавок, полки, витрины, коробочки... Запах
шоколада, хоть и ожидаемый, ошеломил меня. Темнота словно усиливает его, так что на
мгновенье кажется, будто этот запах и есть темнота. Она обволакивает меня, как густая
коричневая патока, душит разум. Луч фонаря выхватывает гроздья чего-то яркого, фольгу,
ленты, искрящиеся целлофановые рюшки. Я в пещере сокровищ. Меня пробирает нервная
дрожь. Незаметно, под покровом темноты, вторгнуться в дом ведьмы, тайком трогать ее вещи,
пока она спит... Меня неодолимо влечет к витрине, так и подмывает содрать бумагу, чтобы
первым увидеть... Абсурд. Ведь я намерен устроить погром. Но я не в силах устоять перед
соблазном. Неслышно - туфли у меня на резиновой подошве - подбираюсь к витрине;
тяжелая дубина свободно болтается в руке. У меня уйма времени. Вполне успею удовлетворить
свое любопытство, если мне так хочется. Да и как не насладиться сполна столь драгоценными
минутами?
5.30
Я осторожно снимаю пленку, укрывающую витрину. Она отрывается с тихим треском. Я
убираю ее в сторону и, напрягая слух, пытаюсь уловить признаки движения наверху. Тишина.
Фонарь освещает витрину, и на мгновение я почти забываю, где нахожусь. Моему взору
открываются горы изумительных сокровищ - глазированные фрукты, марципановые цветы,
россыпи шоколада всех форм и расцветок. Кролики, утки, курочки, цыплята, барашки глазеют
на меня радостно-серьезными шоколадными глазами, словно терракотовые армии Древнего
Китая. И над всем этим изобилием возвышается статуя женщины со струящимися волосами; в
ее грациозных коричневых руках сноп шоколадной пшеницы. Каждая деталь в ее облике
тщательно продумана: волосы отлиты из более темного шоколада, на глазах белый налет. Запах
шоколада дурманит, густой чувственный аромат проникает в горло, насыщая его
восхитительной душистостью. Женщина со снопом пшеницы загадочно улыбается, - будто
созерцает таинства.
Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
Здесь, в самом рассаднике соблазнов, зазывный клич шоколада звучит особенно громко. Я
могу протянуть руку в любом направлении, схватить один из запретных плодов и впиться
зубами в его непостижимо сладостную мякоть. Эта мысль пронизывает меня со всех сторон.
Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
И никто ничего не узнает.
Попробуй меня. Отведай. Вкуси...
Почему бы нет?
5.40
Я возьму первое, на что наткнутся мои пальцы. Только нельзя поддаваться безумию. Одна
шоколадка - не украденная, а спасенная - одна-единственная из всей братии переживет
погром. Моя ладонь невольно задерживается, зависая, как дракон, над скоплением лакомств.
Они лежат на плексигласовом подносе под защитой прозрачной крышки, на которой красивым
почерком с наклоном выведено название каждого изделия. Названия завораживающие: Сухое
апельсиновое печенье. Марципановый абрикосовый рулет. Сушеная вишня по-русски. Белые
трюфели с ромом. Белый "Манон". "Соски Венеры". Я чувствую, что мое лицо под маской
краснеет. Как можно покупать конфеты с таким названием? Однако смотрятся они
восхитительно - пухлые, белые в свете моего фонаря, сверху обсыпаны темной шоколадной
пудрой. Я беру одну конфетку с подноса, подношу ее к носу. Запах сливок и ванили. Никто не
узнает. Я вдруг сознаю, что последний раз ел шоколад в детстве, уж и не помню, сколько лет
назад, да и то это были дешевые плитки - всего пятнадцать процентов какао, а в черном -
двадцать, с вязким привкусом жира и сахара. Раз или два я покупал в супермаркете "Сюшар",
но он стоил в пять раз дороже тех плиток, что для меня непозволительная роскошь. А эти
конфеты ни с чем не сравнить: обманчиво твердая шоколадная скорлупка, внутри мягкий
трюфель... Пикантные привкусы наслаиваются один на другой, как букет тонкого вина -
легкая горечь, терпкий дух молотого кофе. От тепла моего дыхания аромат оживает, забивается
мне в ноздри, пьянит, как дьявольское зелье, срывая с моих губ стоны.
5:45
Я пробую еще одну, убеждая себя, что теперь это неважно. И опять читаю названия.
Черная смородина со сливками. Три орешка. На подносе с пометкой "Восточное путешествие"
лежат темные нугаты. Я беру один. Кондированный имбирь в твердой сахарной оболочке
раскалывается во рту, выливая на язык ликер, по вкусу - настоящий экстракт пряностей,
освежающий настой из ароматов сандалового дерева, корицы и лайма, перебиваемых запахами
кедра и гвоздики... Я беру еще одно лакомство - с подноса с надписью "Медовые персики".
Кусочек персика, пропитанный медом и коньяком, шоколадный колпачок, увенчанный
персиковым цукатом. Я смотрю на часы. Время еще есть.
Я понимаю, что уже пора серьезно приниматься за выполнение своей праведной миссии.
Витрина, безусловно, впечатляющая, но это не товар на сотни заказов, которые она получила.
Должно быть, есть другое место, где она хранит свои подарочные коробочки и крупные партии
готовой продукции. Здесь только образцы. Я хватаю миндаль в шоколаде и сую в рот, чтобы
лучше думалось. Потом туда же отправляю помадку. Следом белый "Манон", начиненный
свежими сливками с миндалем. Времени остается так мало, а я еще столько всего не
испробовал... Со своей миссией я справлюсь за пять минут, может, и быстрее. Если знать, где
искать. Съем еще одну конфетку, на удачу, и отправлюсь на поиски. Еще только одну.
5.55
Претворился в реальность один из моих снов. Я катаюсь в шоколаде. Воображаю себя на
шоколадном поле, на шоколадном пляже. Нежусь в шоколаде, утопаю в шоколаде, объедаюсь
шоколадом. Я уже не читаю названия - на это нет времени. Просто запихиваю в рот все, что
попадается под руку. Хитрая свинья во мне утратила сообразительность перед лицом столь
восхитительного изобилия и опять превратилась в обычную свинью, и, хотя некий голос в
сознании требует, чтобы я остановился, я ничего не могу с собой поделать. Стоило только
начать... С голодом это никак не связано. Я набиваю шоколадом рот и руки. На мгновение с
ужасом представляю Арманду, восставшую из гроба, чтобы помучить меня, возможно, наслать
на меня проклятие, которое было ее собственным бичом, обречь на смерть от обжорства.
Поедая шоколад, я издаю стоны, чмокаю, хрюкаю от восторга и безысходности, словно свинья
во мне наконец-то обрела голос.
6.00
Он воскрес! Звон колоколов вывел меня из транса. Я увидел, что сижу на полу посреди
разбросанных конфет, словно и впрямь, как и воображал, катался в шоколаде. Забытая дубинка
лежит рядом. Маску, мешавшую мне есть, я снял. В оголенную витрину на меня безучастно
таращится брезжущий рассвет.
Он воскрес! Словно пьяный, я неуклюже поднимаюсь на ноги. Через пять минут на
богослужение начнут стекаться первые прихожане. Меня уже, наверно, ищут. Липкими
пальцами, измазанными в растаявшем шоколаде, я хватаю свою дубинку. И на меня нисходит
озарение. Я знаю, где она хранит свой товар. В старом подвале, сухом и прохладном, где
некогда стояли мешки с мукой. Туда я смогу пробраться. Непременно смогу.
Он воскрес!
С дубинкой в руках я поворачиваюсь. Мне бы хоть чуточку времени...
Она ждет меня, наблюдает, прячась за занавеской из бус. Давно ли, не знаю. На ее губах
играет едва заметная улыбка. Она бережно вынимает из моей руки дубинку. В пальцах у нее
зажато что-то вроде обгорелого куска цветной бумаги. Возможно, это карта.
...Вот таким они меня и увидели, pere. На карачках в развалинах ее витрины, лицо
вымазано в шоколаде, взгляд затравленный. Откуда ни возьмись на помощь к ней бегут люди.
Дюплесси со своим щенком охраняет главный вход. Сама Роше с моей дубинкой под мышкой
стоит у задней двери в дом. Пуату, проснувшийся, как всегда, рано, чтобы испечь свежий хлеб,
созывает любопытных на другой стороне улицы. Клэрмоны пялятся на меня, выпучив глаза,
словно выброшенные из воды карпы. Нарсисс потрясает кулаком. И смех. Боже! Смех. А на
площади Св. Иеронима продолжают звонить колокола. Он воскрес!
31 марта. Светлый понедельник
Когда колокола умолкли, я отослала Рейно восвояси. На проповедь он так и не явился. Без
лишних слов сбежал в Марод. Его отсутствие мало кого огорчило. А мы в итоге начали
праздновать рано, открыли гулянье горячим шоколадом с пирожными возле "Небесного
миндаля". Я тем временем быстро навела порядок в магазине. К счастью, мусора оказалось
немного. На полу валялись несколько сотен шоколадных конфет, но подарочные упаковки не
пострадали. Немного подправила витрину, и она вновь хороша, как прежде.
Праздник оправдал все наши ожидания. Лотки с ремесленными поделками, фанфары,
оркестр Нарсисса - он оказался на удивление виртуозным саксофонистом, - жонглеры,
пожиратели огня. В город вернулись речные бродяги - по крайней мере на один день, - и
улицы запестрели их колоритными фигурами. Некоторые из них установили свои собственные
лотки, торгуя вареньем и медом, нанизывая бусинки на пряди волос, делая татуировки хной или
предсказывая судьбу. Ру продавал куклы, которые он сам вырезал из обломков плавника. Не
было только Клэрмонов, хотя Арманду я постоянно видела в воображении, будто не могла
представить, чтобы она пропустила столь бурное веселье. Казалось, она всюду. Согбенная
женщина в сером балахоне, красном шарфе и украшенной вишенками соломенной шляпке,
покачивающейся над праздничной толпой. Как ни странно, скорбь меня не терзала. Напротив,
во мне все больше крепла уверенность, что она вот-вот появится, начнет открывать коробки,
заглядывать внутрь, жадно облизывать пальцы или улюлюкать, радуясь шуму, забавам,
веселью. Однажды мне даже почудилось, будто я услышала ее голос - блеск! -
прозвучавший возле меня как раз в ту минуту, когда я потянулась за пакетиком изюма в
шоколаде, но, обернувшись, я увидела только пустоту. Моя мама нашла бы этому объяснение.
Я выполнила все заказы и последнюю подарочную коробочку продала в четыре
пятнадцать. Главный приз в соревновании по поиску пасхального яйца достался Люси Прюдом,
но каждый из его участников получил свой comet- surprise - с шоколадками, игрушечной
трубой, тамбурином и вымпелом. Единственная повозка с настоящими цветами рекламировала
питомник Нарсисса. Несколько молодых пар даже отважились потанцевать под суровым оком
святого Иеронима, и целый день светило солнце.
И все же теперь, когда я сижу с Анук в нашем тихом доме - в руке у меня книжка со
сказками, - в моей душе царит смятение. Я убеждаю себя, что это просто опустошенность,
неизменно наступающая по свершении долгожданного события. Опустошенность, вызванная,
возможно, усталостью, пережитыми волнениями, вторжением Рейно перед самым праздником,
знойным солнцем, скоплением народа... И скорбью по Арманде, заявившей о себе сразу же,
едва стихли звуки веселья. Скорбью, окрашенной множеством противоречивых чувств -
одиночества, утраты, недоумения, твердой уверенности в собственной правоте... Дорогая моя
Арманда. Ты была бы в восторге. Но ведь и у тебя был праздник, верно?
Поздно вечером, когда все уже давно было убрано, зашел Гийом. Анук готовилась ко сну,
хотя в ее глазах все еще плясали праздничные огни.
- Можно войти? - Его пес, научившийся повиноваться командам хозяина, послушно
сел у двери. Гийом что-то держит в руке. Письмо. - Арманда просила, чтобы я передал вам
это. Вы понимаете. После того.
Я беру письмо. В конверте рядом с бумагой гремит что-то маленькое и твердое.
- Спасибо.
- Я не задержусь.
С минуту он смотрит на меня, потом протягивает руку - церемонный и одновременно
удивительно трогательный жест. Ладонь у него холодная, рукопожатие твердое. У меня
защипало в глазах, и что-то сверкающее упало на рукав немолодого мужчины. Его слезинка или
моя, не могу сказать.
- Спокойной ночи, Вианн.
- Спокойной ночи, Гийом.
В конверте одинарный листок бумаги. Я извлекаю его, и на стол выкатывается что-то, -
наверно, монеты. На листке крупным, старательным почерком выведено:
"Дорогая Вианн!
Спасибо за все. Я знаю, каково тебе сейчас. Если хочешь, поговори с Гийомом, -
он понимает лучше, чем остальные. Прости, что не смогу быть на твоем празднике, но
я так часто воображала его себе, что, в сущности, это и не важно. Поцелуй за меня
Анук и передай ей одну из вложенных монет. Вторая - для следующего. Думаю, ты
понимаешь, что я имею в виду.
Меня мучит усталость, я чувствую, как меняется ветер. Думаю, сон пойдет мне на
пользу. И, как знать, может, однажды мы с тобой еще встретимся.
Твоя Арманда Вуазен
P.S. На похороны не ходите, ни ты, ни она. Это шоу Каро, и, полагаю, она вправе
организовать его на свой вкус, раз уж подобные мероприятия доставляют ей
удовольствие. А ты лучше собери в "Миндале" наших общих друзей, и все вместе
распейте горшочек шоколада. Я вас всех очень люблю.
А."
Закончив читать, я отложила письмо и стала искать раскатившиеся монеты. Одна лежала
на столе, вторая - на стуле. В моей ладони блестят два золотых соверена. Один - для Анук. А
второй? Инстинктивно я мысленным взором нащупала теплое неподвижное местечко внутри
себя, потайной уголок, который и сама еще как следует не изведала.
Головка Анук покоится на моем плече. Я читаю вслух, а она, уже почти засыпая,
убаюкивает Пантуфля. В последние недели Пантуфль редко давал о себе знать; его затмили
более реальные партнеры по играм. Но изменился ветер, и он снова здесь. Наверно, неспроста.
Я тоже предчувствую неминуемость перемен. Придуманная мною сказка о постоянстве - все
равно что песочные замки, которые мы некогда строили на берегу. Стоят до первого прилива. И
если не море, то солнце разрушает их. К следующему утру на их месте одни развалины. Но я
почти не сержусь, и обида меня не гложет. И все же запах карнавала не дает мне покоя,
неугомонный жаркий ветер зовет в дорогу. Откуда он? С юга? С востока? Из Америки? Из
Англии? Это всего лишь дело времени. Ланскне, со всеми его ассоциациями, уже кажется мне
менее реальным, уже превращается в воспоминание. Механизмы сбавляют обороты и
останавливаются. Наверно, я с
Закладка в соц.сетях
