Жанр: Любовные романы
В твоих объятиях
...рняка бы выпала из седла.
Воду он давал ей по первой просьбе. Она была бесконечно благодарна ему за
это, хотя пить приходилось из фляжки, вода была теплой и затхлой на вкус. Он
также дал ей днем пожевать вяленого мяса.
Ее подвернувшаяся щиколотка больше не болела, но по всему телу расходилась
боль от сидения.
— Когда мы остановимся? — Ей не нужно было открывать глаза, чтобы понять,
что солнце садится. Она почувствовала, что воздух стал прохладнее.
— Еще пара часов, и будет достаточно.
— Достаточно было уже двенадцать часов назад, — пробормотала она. — Не
понимаю, как ты можешь это выдерживать.
— Ты тоже привыкнешь.
— Не думаю, что смогу. Никогда не понимала, как Перес и остальные ковбои
могут целый день перегонять скот.
— Ты это никогда не поймешь, пока тебе не понадобится выгонять злых быков из
техасского кустарника, — усмехнулся Тринити.
— Ты вроде бы говорил, что занимался золотоискательством.
— Занимался, но вырос я на юге Техаса, между Нуесесом и Рио-Гранде. И каждый
день помогал папе гоняться за быками.
Голова Виктории была словно набита ватой.
— Не понимаю. Ты, кажется, сказал, что заплатил за свое ранчо
старательством. Разве ты его не наследовал?
Она слишком устала, чтобы заметить мрачный гнев, полыхнувший в его глазах.
— Я рос на чужих ранчо, а тем временем отец отправился в Колорадо и там
разбогател. Ну, не слишком разбогател, но он добыл достаточно золота, чтобы
купить собственное владение. Я не мог понять, зачем он вернулся в Техас и
занялся разведением скота, хотя он много раз повторял, что ненавидит это
занятие. Думаю, что просто настает день, когда каждый человек хочет
вернуться домой.
— А ты хочешь когда-нибудь вернуться домой?
— У меня есть множество причин не возвращаться туда.
— Наверное, дело в женщине, — пробормотала Виктория, почти не соображая, что
говорит.
— Почему ты это сказала?
Даже отупев от усталости, она ощутила, как напрягся Тринити.
— Иначе почему ты так ненавидишь женщин? — промолвила Виктория. — Как я
понимаю, ты столкнулся с очень плохими. А если ты не хочешь возвращаться
домой, значит, одна из них должна быть там.
— Разумное рассуждение.
— Просто здравый смысл. Мужчина очень уязвим в отношении трех женщин: его
матери, первой любви и жены. Ты говорил, женат не был. Твоя мать, должно
быть, умерла, когда ты был маленьким, или даже при твоем рождении. В тебе
нет мягкости, ласковости, которая исходит от женщины, которая тебя родила и
прощала бы тебе все. Но мужчина никогда не забывает свою первую любовь, как
бы сильно потом он ни любил свою жену. Особенно если эта первая женщина
причинила ему боль. И он никогда ее не прощает. Как тебе мое рассуждение?
— Ты уверена, что в тебе нет цыганской крови?
Виктория хотела бы рассмеяться, но у нее не было на это сил.
— Мужчины воображают, что они очень загадочные существа, но на деле они все
похожи друг на друга. С некоторыми вариациями.
— Почему ты так говоришь?
— Моя мать умерла, когда я родилась. Моей жизнью управляли отец и четыре
моих дяди. Когда папа купил
Демон-Ди
, меня стало окружать еще больше
мужчин. Когда я вышла замуж за Джеба, мужчин еще прибавилось. Затем я
приехала в Аризону. Снова много мужчин. И все вы одинаковы, — устало
бормотала она. — Все как один.
Много позже заката солнца Тринити добрался до очередного своего лагеря.
Прошло больше недели с тех пор, как он заготовил здесь припасы, но он
надеялся, что их никто не нашел. Он не мог позволить себе терять время на
то, чтобы заехать в город за новыми. И не хотел рисковать тем, что кто-
нибудь узнает Викторию. Достаточное число людей могут соблазниться обещанной
судьей Блейзером тысячей долларов и попытаться отобрать Викторию у него. Он
не хотел драки и надеялся ее избежать.
Он опустил глаза на Викторию. В своем полном изнеможении она не понимала,
что он едет бок о бок с ней и обнимает ее за талию, удерживая в седле. Оно
было и к лучшему. А то она вновь расцарапала бы ему лицо. Его теперь не
удивляло, что Джеб Блейзер не смог с ней справиться. Чтобы укротить такую
женщину, нужен был сильный мужчина.
Из того, что Тринити о нем узнал, было ясно, что Джеб был абсолютно
себялюбивым молодым человеком, слишком занятым поиском собственных
удовольствий, чтобы заметить, что у его молодой жены могут быть свои
потребности. Даже теперь, устало прислонившаяся к Тринити, она зажигала
огонь в его крови.
Должно быть, такое же действие она оказывала на Бака. Мысль о возможном
страстном объятии Бака и Викторин вызвала у Тринити такой прилив гнева, что
он чуть не перетащил ее к себе в седло. Сила его реакции потрясла Тринити.
Почему он испытал такую ярость? Она же не была его женщиной.
Но он хотел, чтобы она ею была. Ехать рядом с ней, ощущать под рукой упругую
округлость ее груди, вдыхать аромат ее волос... он ни о чем больше не мог
думать.
Интересно, ответила бы она ему, если бы он не похищал ее? Могло ли ее
отношение к нему там, на горе, быть лишь прелюдией к страсти, которую она
готова была разделить с ним позднее?
Как могла женщина, познавшая радости наслаждения в объятиях мужчины,
отказывать себе в этом на протяжении пяти лет? Он не смог бы изнурять свое
тело столько времени. Он вспоминал безликие образы женщин, с которыми делил
беглые удовольствия. Он и не узнал бы их. Возможно, Виктория испытывала
нечто подобное? Может быть, она смогла бы лечь в постель с Баком, если бы
думала, что любит его. Но Тринити казалось, что она не смогла бы переспать с
кем угодно. Ей было бы необходимо чувство. То, чего он не испытывал уже
много лет.
Зачем ты лжешь самому себе? Ты сейчас испытываешь бурю чувств... Нечто, что
не испытывал ни к кому, даже к Куини. Ты испытал это в первый же раз, как
взглянул на Викторию. Поэтому ты сейчас поддерживаешь ее в седле. Она и сама
может в нем удержаться
.
Он попытался убрать руку, но ее тепло, ее близость сделали это невозможным.
Ему нравилось ощущать ее в своих объятиях, нравилось ощущение собственной
руки, обвившей ее талию. Это давало ему сознание своей нужности. После
тринадцати лет одиночества он жаждал иметь близкого человека.
Нет ничего плохого в том, чтобы немного опустить заграждения.
Хотя, возможно, он уже слишком их убрал. Но нужда в близости к кому-то,
таившаяся в самой глубине его души, нужда, которую он отрицал тринадцать
лет, отчаянно взывала к нему.
Тринити спешился. На мгновение он засомневался, сможет ли удержаться на
ногах, но годы испытаний помогли. Через какие-то секунды он стал двигаться с
прежней легкостью. Он отвел лошадей в лагерь. Затем снял с вьючной лошади
постель Виктории и разложил ее одеяло на земле там, где толще был слой
опавших листьев и сосновых иголок. Затем он развязал ей ноги и руки.
Стертые, воспалившиеся, ее запястья стали безмолвным упреком ему. Он не
думал, что так получится.
Осторожно спустив с седла, он уложил ее на одеяло. Она застонала, когда он
выпрямил ей ноги, но не шевельнулась. Он отвязал от седельных сумок свою
постель и, поискав, нашел в них маленькую коробочку с лечебной мазью,
которую бережно втер в стертую кожу обоих ее запястий. Ему совсем не
хотелось связывать ее каждый день, но он не знал, как иначе оградить ее от
собственной импульсивности. Если она теперь сбежит, то, вероятнее всего,
погибнет.
Она выглядела такой беспомощной и жалкой, лежа с подогнутыми ногами на
одеяле. Тринити попытался устроить ее поудобнее, но она лишь стонала. Ноги
ее так одеревенели, что не разгибались.
Тринити стащил с нее сапожки и стал массировать ей икры. Они были напряжены
и затвердели, как каменные.
Он едва мог поверить, что можно так закостенеть от езды верхом.
Но, разрабатывая мышцы Виктории, он так возбудился, что брюки стали неудобно
тесными.
Он бывал со многими женщинами и всегда сразу по окончании соития спокойно
отправлялся дальше в путь. Он никогда не проводил с женщиной целый день. У
него не было ни времени, ни желания узнать их поближе.
Однако на этот раз все шло не так. Ощущение ее кожи, ее упругой мягкости...
завораживало.
Это удивило Тринити. Все было необычно, и удовольствие от женского тела было
каким-то новым.
Он перевернул Викторию на спину и стал медленно разминать мышцы ее стройной
и нежной шеи, слишком хрупкой, чтобы выдержать рывок веревки палача.
Отогнав от себя эту мысль, Тринити почувствовал не просто желание, это было
ощущение совместности... нужности, а не одно только стремление к
сексуальному удовлетворению.
Он был так поглощен этим откровением, что забыл, где находятся его руки.
И коснулся бедра Виктории.
Глава 11
— Убери свои руки, — резко произнесла Виктория вполне бодрым голосом. Она
явно осознала, что он делает.
Неожиданный приказ заставил его отдернуть руку быстрее, чем от горячей
печки. Эта реакция разозлила его и пробудила чувство вины.
— Ты вообразила, что я воспользуюсь своим положением? — поинтересовался он,
надеясь скрыть смущение за усмешкой.
— Я и не думала ничего подобного, — ответила Виктория, пытаясь сесть. Она
откинулась на подушку, которую он подложил ей под спину, и с трудом приняла
сидячее положение. — Мне казалось, что брак с Джебом и обвинения в том, чего
я не совершала, вышибли из меня всю романтическую чепуху. Похоже, однако,
что это не так.
— Почему ты продолжаешь настаивать на своей невиновности?
— А почему ты продолжаешь убеждать меня, что везешь меня обратно не из-за
денег?
— Мы ни до чего не договоримся, повторяя все это. — Тринити посмотрел ей в
глаза. — Если бы я поверил в то, что ты невиновна, я бы с еще большим
упорством постарался, чтобы ты осталась на свободе.
Она уже поняла, что Тринити будет до конца отстаивать то, во что верит. Даже
если ради этого ему придется лгать. Он сделал именно это, чтобы ее поймать.
Она верила, что он сделает то же самое, чтобы ее защитить.
Но была ли у Виктории хоть малейшая надежда убедить его в ее невиновности?
Может быть, и нет. Он не допускал этой мысли. Так что ей приходилось ждать,
пока Бак и дядя их найдут.
— Но ты виновна, — продолжал Тринити. — Сводный брат Джеба, Керби, и судья
Блейзер видели тебя с револьвером в руке.
— Керби увидел, что я держу револьвер, когда выбежал из дома, услышав
выстрел, — объяснила Виктория. — Я заметила его на земле и по глупости
подняла, думая, что это оружие Джеба. Я решила, что он сам застрелился.
— Откуда же он взялся?
— Не знаю. Может быть, его отшвырнул убийца, застрелив Джеба.
— И ты не слышала, как он ударился о землю?
— Я не помню, что револьвер лежал там, когда я склонилась над Джебом. Но не
имеет значения, когда его уронили: я бы этого не услышала. В доме шел званый
вечер — у них постоянно были такие вечера, — и было много шума, музыки...
люди смеялись и разговаривали. Судья Блейзер устроил танцплощадку снаружи
дома. Топот сапог и туфель по деревянному настилу все заглушил.
— Ты пытаешься уверить меня, что кто-то застрелил Джеба в тот момент, когда
ты повернулась к нему спиной, а потом, когда ты над ним наклонилась, бросил
револьвер на землю и сбежал, а ты ничего не видела и не слышала?
— Я знаю, это звучит неправдоподобно. Но я была очень взволнована. Я ни на
что не обращала внимания. У меня только что произошла ужасная ссора с
человеком, за которого я вышла замуж всего семь дней назад.
— О чем была ссора?
— О том, из-за чего мы все время ссорились. Он хотел только одного:
напиваться и проводить все ночи с друзьями. Я могла бы понять, если бы речь
шла об одной ночи или двух, но Джеб вечно или отправлялся на попойку, или
устраивал ее у себя. Он начал вести такую жизнь каждую ночь, едва его отец
объявил дату нашей свадьбы. Я-то думала, что после того, как мы поженимся,
он успокоится и займется ранчо. Его отец был покалечен несколькими годами
раньше, когда озверевший бык вспорол брюхо его коню и ему нужна была помощь
Джеба. Но когда тот продолжал пить и после свадьбы, я поняла, что он никогда
не повзрослеет. Я должна была попытаться что-то сделать, иначе наш брак
закончился бы, толком не начавшись.
— И поэтому ты его убила.
— Я его не убивала! — почти закричала Виктория. — В этом не было смысла. Я
все еще думала, что смогу его урезонить, но он накричал на меня.
— Неудивительно, что присяжные тебя осудили. В этой истории больше дыр, чем
в мишени после учебной стрельбы. Ты сама поверила бы всему этому?
— Полагаю, не поверила бы. Знаю, что все это звучит невероятно, но тем не
менее это правда.
Тринити внимательно слушал то, что она говорит, и взвешивал рассказанное.
Если она лжет, неужели не смогла бы придумать лучшее объяснение? Но хотя
этот рассказ обвинял ее, Виктория вновь и вновь повторяла именно его. Она не
изменила в нем ни слова.
— Они провели суд немедленно. Судья Блейзер дал мне адвоката, который не
хотел, чтобы меня оправдали. Я умоляла их подождать приезда дяди Гранта, но
они отказались. Они сказали, что отошлют ему мои письма, но не сделали
этого, и дядя Грант их не получал. Когда он приехал, они не позволили ему и
его адвокату увидеться со мной. Судья Блейзер отклонил просьбу о новом
рассмотрении. Он даже не отложил приведение приговора в исполнение на время,
достаточное, чтобы они смогли ознакомиться с судебными протоколами. Мой
свекор решительно хотел меня повесить.
— Они могли подать апелляцию в Остин.
— Дядя Грант начал было, но судья Блейзер поклялся, что повесит меня раньше,
чем он успеет оттуда вернуться. Вот тогда-то Бак и вызволил меня из тюрьмы.
Кофе почти весь выкипел. Осталось только на одну чашку. Тринити отдал его
Виктории и снова поставил воду кипятиться. Затем он помешал похлебку и
добавил в нее сухих овощей.
— Как он это проделал?
— Никто не ждал побега из тюрьмы, ~~ объяснила Виктория. — Бак пришел туда
где-то после полуночи. Он сказал тюремщику, что моему дяде стало плохо с
сердцем и врач думает, что он может умереть. Поскольку я единственная его
родственница, Бак пришел спросить у меня, что ему делать. В ту же минуту как
тюремщик отвернулся, Бак сбил его с ног. Тот упал без чувств. Дядя Грант
ждал с лошадьми позади тюрьмы. Никто не узнал, что я сбежала, до рассвета.
— Что сделал судья?
— Послал погоню, но мы покинули Техас раньше, чем она напала на след. Они
послали за мной несколько охотников за вознаграждением, но Бак и дядя Грант
кого-то из них подкупили, кого-то прогнали.
— Суп готов, — объявил Тринити. Чем больше он разговаривал с Викторией, тем
тяжелее становилось у него на душе. Рассудок утверждал, что она виновна, а
интуиция шептала, что может быть, и нет.
Он всегда доверял своей интуиции, но может ли поверить ей теперь?
Многочасовое путешествие рядом с ней было пыткой. Ее близость разрушила
железную выдержку, которой он отличался в обществе женщин.
За какие-то два дня пути он стал бесконечно чувствителен к ее присутствию.
Впрочем, нет. Это случилось в первый же день на ранчо, когда он помогал ей
проводить землемерное обследование. Чувство это было не просто физическим
влечением, это была симпатия.
Он поймал себя на том, что хочет, чтобы она оказалась невиновной. Он не мог
поверить в дурацкую историю, которую она ему рассказала, но как же ему
хотелось в нее поверить! Он ничего не знал о судье Блейзере, о Джебе или
Керби, но хотелось верить, что не правы они, а не Виктория.
Он больше не знал, во что верит. Достаточно было ему взглянуть на нее, и все
остальное становилось неважным. Что значили право, долг и самоуважение в
сравнении с ее жизнью? Или его собственным душевным покоем?
Он уже не мог контролировать свои чувства к ней. И это его безумно пугало.
Чем скорее он окажется вдали от нее, тем лучше.
— Что ты собираешься делать, когда мой дядя нас догонит? — поинтересовалась
Виктория, закончив еду. Она все еще не сдвинулась с того места, на которое
он ее посадил.
— Может быть, мы окажемся в Техасе раньше, чем это произойдет. Я назначен на
должность шерифом Спрагом, так что нападать на меня будет противозаконно.
— Спасать меня из тюрьмы тоже было противозаконно. Ты думаешь, сейчас, из-за
тебя, он станет колебаться?
— Нет.
— Что ты собираешься делать?
— Воевать.
— Знаю. Меня интересует, намереваешься ли ты его убить?
— Я не хочу никого убивать. Моя единственная цель — доставить тебя назад в
Бандеру. Если я смогу сделать это без единого выстрела, тем лучше.
— А если не сможешь?
— Тогда буду драться.
— И попытаешься убить дядю Гранта?
— Сначала я попытаюсь отогнать их выстрелами. Затем буду стрелять, чтобы
ранить. Только в конце я буду стрелять, чтобы убить. Может быть, в твоих
глазах я презренный охотник за вознаграждением, но я не убийца.
— Ты ожидаешь, что такая убийца, как я, оценит эту разницу?
— Твой дядя может привести с собой хоть всех ковбоев Аризоны, но я все равно доставлю тебя в Техас.
— А тебе не приходило в голову, что убитым можешь оказаться ты?
— Я знал об этом еще до начала этой миссии.
— Неужели так важно доставить меня обратно?
— Не именно тебя. В каком-то смысле ты вообще не имеешь значения. Но с
другой стороны, в другом смысле ты представляешь всех людей, совершивших
преступление и избежавших наказания. Поэтому я возвращаю этих людей
правосудию. Поэтому я возвращаю назад тебя.
— Наверное, она ранила тебя очень глубоко, если ты ненавидишь так долго и
так яростно.
— Я никого не ненавижу долго и яростно, — рявкнул Тринити. — И уж наверняка
не делаю это из-за какой-то женщины. Некоторые из нас глубоко верят в
принципы, по которым мы живем. Когда какие-то люди нарушают эти принципы, мы
ощущаем потребность предать их правосудию. Не каждый человек это может
делать. Я могу и делаю.
Он не мог рассказать ей о своей неприязни к выполняемой миссии или о
сомнениях, которые никак не мог отбросить. Первому она не поверит, а вторым
попытается воспользоваться.
— Никто не делает это год за годом, отказываясь от нормальной жизни, если
его не гонит какое-то сильное чувство, и причиной тому обычно женщина.
— Даже если ты права, это не твое дело, — вздохнул Тринити. — Лучше поспи.
Завтра тебе опять предстоит долгий день в седле.
— Ты никогда не избавишься от своей навязчивой потребности делать то, что не
хочешь, пока не сделаешь с ней что-нибудь, — покачала головой Виктория.
— Что, по-твоему, я должен сделать?
— Поговорить об этом. Выплеснуть наружу весь гнев и ненависть, которые все
эти годы жгли тебя изнутри.
— Не с кем говорить.
— Ты можешь поговорить со мной.
— Поговорить с убийцей об убийце?
— Полагаю, я могла ожидать такого ответа, — промолвила Виктория. — Забавно,
но я так и не смогла привыкнуть к этому слову.
Тринити сморщился, так же задетый вырвавшимся эпитетом, как и Виктория.
Это заставило его почувствовать себя хуже поганого червяка. Она выглядела
такой усталой и пришибленной. Но вместо того чтобы думать о себе, она
пыталась помочь ему. А он ее обрезал.
Но он должен был это сделать. Не мог он пользоваться ее добротой и при этом
везти ее на смерть. Вот еще один пример влияния Виктории на него. Он не
думал так часто о Куини уже много лет.
Нет, ты просто годами не пытался решить эту проблему. Ты просто отказывался
о ней думать. Когда твои чувства начинали слишком рваться наружу, ты брался
за очередную погоню-охоту. Физические тяготы, сосредоточенность на том,
чтобы поймать этих людей и не быть самому убитым, — все это давало тебе
возможность на несколько месяцев забыть о Куини...
Но кого он обманывал? Виктория знала его всего несколько дней и все же
раскусила его. Правда, он подбросил ей несколько намеков, но она угадала
добрую половину того, что случилось когда-то. Неужели и другие люди были
способны так легко читать в его душе? Он съежился при мысли о том, что
провел тринадцать лет с людьми, умевшими заглянуть в его прошлое, которое он
так старательно скрывал. Они, должно быть, считали его круглым дураком.
Возможно, некоторые его даже жалели.
Тринити не любил, когда его считали дураком, и, безусловно, не терпел, чтобы
его жалели. Он всю жизнь сам нес свои тяготы, иногда в невыносимых условиях.
И гордился этим.
Он гордился этим, потому что не мог гордиться тем, что сумел доставить Куини
в суд.
Значит, в этом и было дело. Он тринадцать лет пытался избавиться от
проклятия Куини, даже не догадываясь о его истинной природе. А Виктория
привела его к требуемому ответу за какие-то несколько дней.
Он не видел этого ответа в упор из-за собственной упрямой гордыни.
— Может, ты и права, — неохотно признал он, — но я не хочу говорить об этом.
А теперь поспи.
Однако сам Тринити заснуть не мог. Он обнаружил, что снова и снова хочет,
чтобы она была невиновна и он не испытывал бы эти мучительные сомнения.
Если он не возьмет себя в руки, то скоро начнет искать пути, как доказать ее
невиновность.
Нет, черт побери, он не собирается это делать. Хотя преодолеть это желание
будет труднее, чем подавить гнев, поселившийся в его душе из-за того, что
Куини удалось остаться безнаказанной за убийство. Вот это разъедало его
изнутри, как раковая опухоль.
Возможно, ему следует поговорить об этом с Викторией. Он за тринадцать лет
так и не сумел разобраться в этой истории с Куини.
Но нет, это было бы все равно что признать себя неправым. А он убежден в
собственной правоте.
* * * Виктория так устала. Все ее тело болело, но физическое изнеможение не мешало
испытывать возбуждение от прикосновений Тринити.
Она была почти без сознания, когда он начал массировать ее тело. Она никогда
не позволила бы ему дотронуться до себя. Впрочем, она сомневалась, что он
предложил бы это, если бы она бодрствовала. А теперь она не могла забыть
ощущение его рук на своих ногах, плечах и спине.
Когда Джеб к ней прикасался или наваливался на нее пьяным в постели, не
сознавая, что делает, она не чувствовала ничего, кроме отвращения.
С Тринити все было по-другому. Последний час или около того перед тем, как
они добрались до лагеря, она всеми чувствами отзывалась на его телесную
близость.
Она хотела, чтобы он снова трогал ее, но поклялась себе держать его на
расстоянии.
Судя по тому, как он относится к женщинам, Тринити решил бы, что она готова
пожертвовать своим целомудрием ради спасения собственной шеи. Она не хотела
умирать, но и пойти на такое не могла.
Но разве она не хотела на ранчо остаться с ним наедине? Не потому ли она
отправилась на свидание с Тринити?
Она находила его привлекательным, так как разговоры с ним будили ее
воображение. Но теперь ее мнение о нем полностью переменилось. Он был таким
бесчувственным.
Однако постепенно она начала видеть в нем не только человека, который ловил
преступников за деньги. Он многие годы пытался спрятаться от своего
прошлого. Возможно, именно это прошлое вынудило его стать отщепенцем и
заняться таким отвратительным делом. Может быть, если бы он смог отбросить
это свое прошлое, он мог бы изменить и образ жизни.
Виктория едва осмеливалась думать о Тринити, созданном ее воображением. Если
она хоть на мгновение соблазнится представлением о том, каким он мог бы
быть, она уйдет далеко от реальности и позволит себе его полюбить.
Мысль эта потрясла ее. Должно быть, она сошла с ума. Только слабоумные
влюбляются в своих тюремщиков!
Но Виктория не могла думать о нем как о своем тюремщике. Верно, он захватил
ее в плен, но лишь потому, что собственное прошлое держало его в беспощадных
оковах. Она сможет вырваться на свободу, а он никогда... Но он должен это
сделать.
А она должна ему помочь. Где-то внутри его скрывается совершенно иной
человек. Она не может предсказать, каким он окажется. Но она этого не
узнает, пока не принудит его открыться ей. А может быть, это все обернется
против нее... Готова ли она испробовать этот шанс?
Да! Если она не ошибается, за внешней суровостью в нем кроется замечательный
человек. С ним, когда он был юношей, произошло что-то трагическое. Именно
тогда, когда он был в самом впечатлительном возрасте... полном самых
идеалистических представлений. Сейчас он может говорить, что стал тем
человеком, каким является теперь, потому что хотел этого, но Виктория в это
не верила.
Она не знала, сможет ли это изменить. Не знала, стоит ли пытаться сделать
это. Ее собственная безопасность, дальнейшая ее жизнь зависели от того,
сумеет ли она сбежать от Тринити и никогда больше его не видеть.
— Нам следует сделать передышку, — сказал Грант Дэвидж. — Мы потеряли след.
Я сомневаюсь, что мы найдем их в темноте.
— Не важно, найдем мы их или нет, — настаивал Бак. — Есть только одна дорога
на Бандер
...Закладка в соц.сетях
