Жанр: Любовные романы
В твоих объятиях
... на такой риск?
— Тебе надо было бы знать сеньора Гранта и его брата, отца сеньориты, —
сказал Перес. — Некоторые из нас пришли в Техас с сеньором Грантом. Не
Рыжий. Он слишком молод. Я знал сеньориту Дэвидж еще маленькой девочкой. Она
не может никого убить. Если любит.
— А вы уверены, что она любила мужа? — осведомился Тринити.
— Ты хочешь сказать, что она вышла замуж ради денег? — вызывающе бросил
Рыжий.
— Я просто задал вопрос, — пожал плечами Тринити.
— Лучше не получить ответов на вопросы, чем быть убитым, — посоветовал
Рыжий.
Убедившись, что вопрос о репутации Виктории больше не стоит, Рыжий пустился
в пространные похвалы ей, свидетельствующие о его бесконечной влюбленности в
женщину, которую он считал абсолютно недосягаемой.
У Переса вид был далеко не такой убежденный. Он перестал сверлить Тринити
взглядом, но явно держал его под наблюдением.
— Надеюсь, вас не очень раздосадует, что надо будет отправиться сегодня со
мной? — спросила Виктория на следующее утро, когда Тринити закончил завтрак.
— Дядя Грант говорит, что если вы будете сопровождать меня в моем
обследовании, вы лучше узнаете ранчо.
Тринити не успел ответить, как снова вмешался Бак:
— Я все равно ему не доверяю. Откуда мы знаем, что он не один из людей судьи
Блейзера?
— Бак, с тех пор прошло пять лет, — произнес Грант. — Наверняка Блейзер
бросил это дело.
— Ты боишься, что Тринити меня скрутит? — поинтересовалась Виктория.
— Нет, но...
— Тогда в чем же твои возражения? — настаивал Грант.
— Мне он не нравится, и я ему не доверяю, — без обиняков заявил Бак. — Он
может быть профессиональным охотником за наградами.
— Чушь, — промолвил Грант. — Все охотники за наградами широко известны.
— Не все. Есть один такой, который каждый раз пользуется другим именем.
Никто ничего толком о нем не знает, но говорят, что он доставил на виселицу
больше дюжины человек.
— Откуда он? — спросил Тринити.
— Этого тоже никто не знает. Кажется, он появляется, получает бляху
помощника правосудия и исчезает. В следующий раз его видят, когда он
привозит того человека, за которым охотился. Потом он исчезает, снова. Он
знает Запад насквозь... Лучше всех...
— Тогда могу доказать, что я не он, — сказал Тринити. — Вы можете проследить
мой путь обратно до Техаса. Я спрашивал дорогу у многих людей.
— Если Тринити не может быть этим охотником за наградами, — промолвила
Виктория, — тебе нечего о нем тревожиться.
— Я тревожусь обо всех, — признался Бак. — Я спокоен, только когда ты здесь,
в доме, защищенная ото всех ищущих взглядов.
— Это очень мило с твоей стороны, Бак, — проговорила Виктория. Нежность и
приязнь, прозвучавшие в ее голосе, заставили сжаться мышцы живота Тринити. —
Но ты не можешь держать меня взаперти до конца жизни.
— Не знаю, почему бы нет, — вздохнул Бак. — Тебе незачем покидать этот дом.
Для этого нет причины.
— Нет, есть, — возразила Виктория резким тоном, чего Тринити не ожидал. — Я
сойду с ума, если не буду иногда выбираться отсюда. И хотя мне нравится быть
с тобой и с дядей Грантом, я должна что-то делать или засохну на корню, как
растение без воды на жарком солнце.
— Чепуха, — возразил ее дядя. — Я не согласен с тем, что ты должна сидеть
взаперти, и не раз говорил это Баку, но не хочу больше слышать эти разговоры
о том, что ты сойдешь с ума или засохнешь на корню.
— Разве вы не сошли бы с ума, сидя все время взаперти? — Виктория обратилась
за поддержкой к Тринити.
— Не знаю, — признался Тринити. — Мне чаще приходилось тревожиться о том,
где приклонить голову на ночь.
— С мужчинами так всегда, — с досадой скривила губы Виктория. — Вы тоже
намерены меня ограждать?
— Я намерен делать то, что мне велят, — откликнулся Тринити.
— Виктория может заскучать от однообразия жизни, — произнес Грант, — но она
никогда не станет делать глупости.
— Я и не собираюсь делать глупости, — вздохнула Виктория, — но временами
задумываюсь, а стоит ли оно того.
— Как ты можешь так говорить? — воскликнул Бак. — При мысли о тебе в той
грязной тюрьме с виселицей под окнами...
— Ты ведь понимаешь, что она так не думает, — вмешался Грант. — Она просто
иногда впадает в уныние. Поезжай с Тринити. Начните с того горного гребня,
который ты давно хотела обследовать. Возьми с собой завтрак и, если хочешь,
можете провести там целый день. Но оставайся все время настороже.
— Знаю, — успокоила его Виктория.
— А я все-таки проверю, — предложил Бак. — Ведь Тринити может заблудиться.
— Но я не заблужусь, — возмутилась Виктория. — Я живу здесь уже пять лет, и
эту долину знаю как свои пять пальцев.
— Тогда зачем тебе нужно составлять столько ее карт? Никто никогда на них не
взглянет.
— Потому что мне нужно чем-то заниматься, кроме стряпни и уборки, — ответила
она, игнорируя его презрительную оценку ее работы. — Если я не стану
выбираться наружу хоть иногда, я сойду с ума.
Тринити быстро обнаружил, что пребывать наедине с Викторией на протяжении
целого дня совеем не так легко, как он ожидал. Может, она и была убийцей, но
при этом оставалась очень красивой, чувственной и желанной женщиной.
Способной свести с ума такого мужчину, как он.
Тринити, несмотря на то что ему приходилось все время сражаться со
своенравным пони, на котором было навьючено нужное ей для съемки снаряжение,
не мог отвести от нее глаз. Впрочем, если учесть, что Виктория ехала прямо
перед ним, не обращать на нее внимания было практически невозможно.
Хотя просторная оленья куртка скрывала почти всю ее фигуру, она выглядела
слишком хрупкой, чтобы управляться с норовистым пони и тяжелым геодезическим
снаряжением.
Она не оборачивалась, не давая ему возможности хотя бы мельком увидеть
очертание ее груди, но зато он мог неотрывно любоваться нежной линией ее
затылка и шеи. Только на миг он представил себе, каково будет поцеловать ее
шейку, отбросить шаловливые прядки, выбившиеся из ее прически, и тело его
тут же напряглось от желания.
Ехать верхом в таком возбужденном состоянии было, мягко говоря, неудобно, и
он проклинал свою реакцию, напоминавшую годы юности. И даже когда он пытался
сосредоточиться на окружающих пейзажах, один звук ее певучего голоса
обволакивал его, как теплое одеяло холодной ночью, и постоянно напоминал о
ее близком присутствии.
Должно быть, он слишком долго держался вдали от женщин. Не мог он придумать
другого объяснения этой раскручивающейся спирали чувств, которая быстро
уничтожала всякую способность сосредоточиться на том, как увезти ее отсюда,
никого не пристрелив. Ему следовало лучше соображать, иначе любой индеец
между Колорадо и Мексикой завтра пойдет по его следу, а он этого не заметит.
Кроме того, если остальные работники ранчо относятся к Виктории так, как
Рыжий и Перес, ему предстоит непростая работа.
— Как замечательно вырваться на свободу! — промолвила Виктория, когда они
выбрались на самый гребень. Перед ними открылась великолепная горная
панорама.
Туман, словно покрывалом, накрыл лежащую внизу долину. Верхушки сосен
пронзали слой тумана, как колышки, удерживающие его на месте. С далеких
заснеженных пиков слетал бодрящий ветер.
— Кто обычно с вами ездит? — поинтересовался Тринити. Он не мог представить
себе, что Бак или Грант позволили бы ей одной, без сопровождения, забираться
так далеко от ранчо.
— Кто-нибудь. Кто в этот момент свободен, — ответила Виктория. Она сняла
шляпу и позволила волосам свободно рассыпаться по плечам.
Тринити понять не мог, как он позабыл о ее волосах. В доме, при скудном
освещении, они казались темными, как потускневшая медь. Но этим утром, на
ярком солнце, они словно ожили. Тринити всегда предпочитал белокурых. У
Куини были самые длинные и роскошные белокурые локоны, которые он когда-либо
видел. Теперь он признал, что тициановские темно-рыжие столь же прекрасны.
— Из-за того, что у нас нехватка работников, я давно не выезжала из дому, —
объяснила Виктория. — Вы не можете себе представить, как я обрадовалась,
когда появились вы. Я поняла, что дядя пошлет вас со мной.
— Почему? Я бы подумал, что он скорее пошлет кого-то из старых работников.
— Он так и хотел, но я попросила вас.
Тринити на миг замолк, переваривая эту неожиданную информацию. Вступать в
какие-то более близкие отношения с Викторией в его план не входило, но он
солгал бы себе, сказав, что его эта мысль не соблазняет.
— Бак мне не доверяет, — сказал он.
— Бак никому не доверяет, но я вам верю.
— Почему?
— Обычно мужчины, достигшие вашего возраста, или очень надежны, или находят
себе работу полегче.
— Что вы хотите сказать этим
мужчины вашего возраста
? — требовательно
спросил Тринити.
Виктория рассмеялась.
— Только не говорите мне, что упоминание о возрасте вас встревожило. — Она
пристально вгляделась в его лицо и закатилась в смехе: — Боже мой! Вас это
действительно волнует. Вы просто надулись от обиды и возмущенной гордости.
— Дело не в моем возрасте, — произнес Тринити, стараясь говорить убежденно.
— Я не стану скрывать от вас, сколько мне лет. Мне тридцать один, но не
думаю, что это делает меня стариком.
Виктория снова рассмеялась. Ей явно не приходило в голову, что это может его
задеть.
— Я вовсе не имела в виду ничего обидного. Обычно мальчишки становятся
ковбоями, потому что думают, что это забавно и у них много свободы и шансов
почувствовать себя мужчинами. Ну, понимаете: напиться, стрелять во все, что
движется, бегать за женщинами. Но когда они достигают лет двадцати пяти или
около того, они либо решают, что быть ковбоем им нравится, и тогда берутся
за дело всерьез, либо начинают искать что полегче. Я очень уважаю тех, кто
может делать эту работу.
Тринити надеялся, что сумел скрыть свое смущение. Его пристыдило то, что он
расстроился, когда она хотела его похвалить. И потом, он только что испытал
еще одно сильное потрясение. Никогда в жизни не оказывался он рядом с
женщиной, которая могла смеяться так, как Виктория: открыто, свободно, без
какого-то скрытого мотива.
И он заулыбался, хотя знал, что она его поддразнивает. Глаза ее сверкали, и
шаловливые чертики, казалось, так и прыгали в них. Невозможно было не
улыбнуться ей в ответ.
— Не знаю, почему я так на это прореагировал. Ваши слова прозвучали так,
словно я состарился, а не возмужал. Я думаю, что мужчинам нравится стареть
не больше, чем женщинам.
— Тогда вам будет очень неприятно, когда вы поседеете, или начнете лысеть,
или ваша талия станет нависать над поясом.
— Полагаю, что у меня еще есть в запасе несколько лет, — фыркнул Тринити. —
И еще осталось немножко каштановых волос.
— Песочных. Цвет ваших волос песочный, а не каштановый.
— Я привык считать его каштановым.
— Может быть, они выцвели. С возрастом такое случается.
— Надеюсь, вы поможете мне слезть с седла, — сказал Тринити, и в голосе его
прозвучало скорее ехидство, чем шутка. — После того как мы столько проехали,
сомневаюсь, что удержусь на ногах без поддержки.
Смех Виктории трелью разнесся в морозном воздухе.
— Глупости, Вы будете так же прямо держаться в седле, как сейчас, даже когда вам стукнет семьдесят.
— Послушать вас, так до этого срока осталось несколько недель.
Виктория снова рассмеялась, потом посерьезнела.
— Не знаю, почему я стараюсь вас поддразнить. Мне почти двадцать три года, и
я не замужем. Это все равно что быть старой девой. Я не хочу начинать себя
жалеть. Полагаю, что быть старой девой лучше, чем быть повешенной.
— Большинство людей с вами согласится.
— Просто когда я вспоминаю день своей свадьбы и свои мысли о том, какая
начнется у меня жизнь... со всем нынешним трудно смириться.
Глава 4
Тут она как бы мысленно встряхнулась.
— Я не собиралась столько говорить о себе. Боюсь, это результат того, что я
слишком долго была предоставлена самой себе и месяцами, если не годами, не
видела никого нового. Так и получается, что когда наконец встречаешь кого-
то, болтаешь без устали, не в силах остановиться.
— Болтайте, сколько душе угодно, — промолвил Тринити. — К тому времени,
когда вы закончите играться со своими инструментами, надеюсь, у вас не
останется ни одной мысли, которую вы не вытащили на свет, не встряхнули и
хорошенько не проветрили.
— Что вы имеете в виду, говоря
играться со своими инструментами
? —
спросила Виктория, соскальзывая с седла прежде, чем Тринити успел ей помочь
спуститься. — Я хочу обследовать местность не для того, чтобы себя занять.
— Тогда что же именно вы делаете?
— Я составляю точную карту владений моего дяди.
— Но ведь он наверняка может нанять кого-нибудь сделать это.
— Мог бы, если бы он или Бак решили, что оно того стоит.
— А вы как считаете?
— Дядя Грант, кажется, не понимает, что людям не удастся вечно пользоваться
правительственной землей. Единственный способ удержать землю — это стать ее
владельцем. А для этого нужно провести землемерную съемку и закрепить ее на
карте.
— Ваш дядя придерживается такого же мнения?
— К сожалению, нет. Но он считает, что это заполняет мое время.
— Где вы научились проводить такое обследование?
— У отца. Моя мать умерла, когда я была ребенком. И я умолила отца брать
меня с собой в его странствия. Он не соглашался, пока я не выучусь чему-то
полезному. Тогда я научилась проводить землемерную съемку.
— Я думал, что ваш отец владел ранчо.
— Владел. Но до того, как унаследовал деньги, чтобы его купить, был
землемером. К сожалению, он умер прежде, чем смог насладиться своим
владением. Вы мне понадобитесь, чтобы установить оборудование.
Тринити помог Виктории установить треножник и теодолит. Затем она разложила
набор карт, в которых — Тринити должен был признаться — он ничего не понял.
— Теперь мне нужно измерить расстояние до той сосны, — сказала Виктория. —
После того как вы крикнете мне результат измерения, нужно, чтобы вы
подержали этот шест так прямо, как только сумеете.
Следующие несколько часов Виктория напряженно работала. Когда они прервались
на ленч, Тринити попросил ее объяснить, что именно она делает.
— Я разбиваю все на участки, которые можно затребовать как отдельные
хозяйства. Для этого поставлены хижины.
— Бак сказал мне, что они поставлены для того, чтобы работникам было где
отдыхать, не возвращаясь каждый день на ранчо.
— Так решили они с дядей Грантом, когда я предложила эту идею. Только
поэтому они разрешили мне делать землемерную съемку.
— Понимает ли ваш дядя, какую услугу вы ему оказываете?
— Конечно, нет, — беспечно рассмеялась Виктория. — Дядя горячо любит меня,
но считает, что я просто играю в обследование земли. И если бы я всерьез
посвятила себя стряпне и уборке, то была бы совершенно счастлива.
— Но это не так?
— А вы были бы?
— Только не с моими способностями к стряпне.
Виктория снова рассмеялась:
— Вы же знаете, что я имею в виду. Все было бы иначе, если бы у меня была
семья и нормальная жизнь замужней женщины. Наверное, я была бы занята
детьми, заботами о них, строя планы об их будущем...
Тринити прочел грусть в ее глазах. Грусть того рода, которая становится
постоянной частью мыслей и всей жизни.
— Но все складывается не так, как мне представлялось. И мне приходится
думать о том, чем себя занять. — Она глубоко вздохнула и поднялась на ноги.
— Я должна возвращаться к своей работе.
Она заставила его работать так же тяжко, как если бы он перегонял скот. К
тому времени как он несколько раз сгрузил и нагрузил на пони ее снаряжение,
полазил по горным склонам и даже слазил на дерево, Тринити готов был с
охотой вернуться домой. Он приобрел уважение к людям, обмерявшим бесконечные
безымянные мили Запада.
И еще он всерьез зауважал Викторию.
Ему следовало поскорее выполнить свою работу. Если судить по нынешнему дню,
то чем больше он узнавал о ней, тем труднее будет ему возвращать ее в Техас.
Его не смущало то, что его сильнейшим образом влечет к ней. Странно, если бы
это было не так. По всем меркам Виктория была пленительной красавицей, а он
всегда питал слабость к красивым женщинам.
Но в ней было нечто большее. Что-то в ее характере зацепило его и не
отпускало. О ней говорили как о женщине жестокой и себялюбивой. А она вместо
жалоб на работу искала себе серьезного занятия. Ее томили ограничения, но
она старалась, чтобы ее досада и раздражение не тревожили ее дядю и Бака,
Она отрицала, что совершила убийство, сделавшее для нее невозможной обычную
жизнь, и вроде бы примирилась с тем, что придется до конца жизни не покидать
этой долины.
Слишком много было в этом противоречий, но одно было ему ясно. По какой бы
причине ни убила Виктория своего мужа, она была не той, какую ему называли,
в которой его хотели уверить.
Обильный и вкусный обед ожидал их по возвращении.
— Теперь вы знаете, что все разговоры о моей стряпне и уборке просто фикция,
— призналась Виктория, когда Тринити вопросительно посмотрел на нее. — Рамон
и Анита проделывают это лучше, чем я смогла бы когда-либо. И им это
нравится.
— Вы можете заняться чтением, — предложил Тринити.
— Мне быстро делается скучно, и я слишком непоседливая, чтобы долго
оставаться на одном месте. — Она рассмеялась. — Я люблю рисовать, но никто
не может разгадать, что именно я нарисовала.
— Позаботься, чтобы с ней ничего не случилось, — сказал Бак Тринити, когда
они позже вечером возвращались в дом для работников. — Я никак не могу
заставить ее поверить, что разъезжать по этим горам опасно.
— Ей скучно. Она умная, деятельная женщина. Ей необходимо что-то делать.
— Только не вкладывай эти мысли ей в голову. — Бак круто обернулся к
Тринити. — Ей следует сидеть дома. Моя мать так жила. Так поступала каждая
женщина в городке, где я вырос. Это нормально.
— Но в жизни Виктории нет ничего нормального. Сколько женщин по соседству
были обвинены в убийстве? Или жили на отдаленном ранчо, где им абсолютно
нечего делать от рассвета до заката? Сколько из них были полностью отрезаны
от других женщин? Сколько расстались навсегда с надеждой завести семью?
— У Виктории будет семья, — объявил Бак с легким торжеством. — Она выйдет
замуж за меня.
Тринити ощутил одновременно два чувства: ревность при мысли, что Виктория
станет чьей-то женой, и презрение к Баку за то, что он рассчитывает взять
Викторию замуж, совершенно не вникая в ее мысли и настроения.
Он был уверен, что Виктория вовсе не собиралась замуж за Бака. Женщина не
поворачивается спиной к мужчине, которого любит, и не забывает о его
присутствии. И не обращается с ним как с братом, не разговаривает с ним как
с неразумным ребенком. Черт побери, да с момента его появления она больше
общалась с ним, чем с Баком.
— Ты говорил с ней об этом? — поинтересовался Тринити, стараясь, чтобы это
прозвучало небрежно.
— Разумеется, нет. Я говорил с ее дядей.
Ну точно. Как это похоже на мужчину его типа: решить, что Виктория выйдет за
него замуж, даже не поговорив с ней! Он что, думал, раз он спас ей жизнь,
теперь она принадлежит ему?
— Я считаю, что тебе лучше поговорить с ней. У нее могут быть совсем другие
идеи о будущем.
— Что ты там знаешь об идеях Виктории? — воинственно осведомился Бак. — Ты
провел один день, разъезжая за ней по горам, и вообразил, что лучше знаешь
ее, чем я после пяти лет жизни рядом на ранчо. Изо дня в день!
— Я ничего не сказал насчет того, будто знаю ее лучше тебя, — откликнулся
Тринити мирным тоном, стремясь успокоить Бака. Ему этот человек не нравился,
но он не видел смысла в том, чтобы без нужды злить его. — Я просто подумал,
что тебе надо бы с ней поговорить. Когда у женщины столько свободного
времени, как у Виктории, никогда не знаешь, что она может придумать.
— Это правда, — промолвил Бак, вдруг меняясь. — У нее всегда есть предлог,
лишь бы не сидеть дома. Когда мы поженимся, я смогу приказать ей оставаться
в доме.
— И ты думаешь, что Виктория послушается?
— Долг женщины — слушаться мужа.
— Я не удивлюсь, если она понимает свой долг несколько иначе.
— Она будет делать то, что я ей велю. И кстати, раз об этом зашла речь,
прекрати называть ее Викторией.
— Она попросила меня так ее называть.
— Она всех просит об этом, но все зовут ее
мисс Виктория
. Только мистер
Дэвидж и я зовем ее по имени.
— И что, по-твоему, я должен буду делать, когда она на меня рассердится? Она
уже запретила звать ее
мэм
.
— Просто скажи, что считаешь неприличным звать ее по имени, пока вы получше
не познакомитесь.
— Предположим, она ответит, что хочет познакомиться получше?
Бак, уже собравшийся войти в дом для работников, круто обернулся и двинулся
на Тринити, как разъяренный гризли.
Тринити выхватил револьвер и выстрелил в землю между ногами Бака. Тот застыл
на месте.
— Скажешь еще одно порочащее Викторию замечание, и тебе придется стрелять в
меня, чтобы я не разорвал тебя на клочки! — еле сдерживаясь, прорычал Бак.
— Я не сказал ничего порочащего Викторию и не хотел тебя злить, — произнес
Тринити. — Но мне не нравится, когда на меня напирают. Я намерен говорить
то, что думаю, нравится тебе это или нет.
Тут Тринити заметил, что взгляд Бака задержался на чем-то за его спиной.
Тринити круто обернулся и увидел Переса с ружьем, направленным прямо ему в
сердце.
— Опусти его и зайди в дом! — крикнул ему Бак. — Это дело между мной и
Тринити.
— Тебе надо поосторожней выражаться, — бросил Бак Тринити. — Не только Перес
и я возмутимся, если ты скажешь что-либо против Виктории. Причем парочка
таких умеет обращаться с оружием лучше тебя.
— Я уже настроил против себя Рыжего. Вам здесь нужно перестать дергаться,
едва заедет чужак. Однажды вы так кого-нибудь пристрелите, и тогда вами
займется федеральный маршал.
— Грозишься, что уведомишь его?
— Я только хочу сказать, что вам надо быть поосторожнее и не давать закону
повода вынюхивать здесь что-либо. Самый лучший способ наслать сюда
правоохранителей — это начать стрелять во всех, кто скажет что-нибудь тебе
не по нраву.
— Он прав, — произнес Грант из тени за спиной Бака. Они не слышали, как тот
подошел. — Стрельба из револьверов не остается без внимания, даже в глуши
Аризоны.
— Кто-нибудь пострадал? — раздался голос Виктории. — Я же велел тебе
остаться в доме, — обернулся к ней Грант. От досады его слова прозвучали
резко. — Ты ведь не знаешь, что здесь могло произойти.
— Позволь мне догадаться. — Ей хватило одного взгляда, чтобы увидеть, как
стояли друг против друга Бак и Тринити. — Тринити сказал что-то, не
понравившееся Баку, и Бак на него напал, а Тринити выстрелил в воздух, чтобы
не допустить драки.
— Он говорил кое-что насчет тебя, — попытался объяснить Бак.
— Что именно? — спросил Грант, начиная злиться.
— Сомневаюсь, что он сказал что-то заслуживающее драки, — вмешалась
Виктория, стремясь умиротворить дядю. — Я пока не очень хорошо знаю Тринити,
но, по-моему, он любит поддразнивать людей. И еще я знаю тебя, Бак.
Достаточно чужаку пробыть около меня пять минут, и ты заводишься круче
пружины часов. Достаточно какого-то одного неудачного замечания, и ты
взрываешься как бешеный.
— Пойдемте в дом и хорошенько остынем, — произнес Грант. — Перес, пожалуй,
тебе лучше выбрать койку между этими двумя.
— А тебе нужно перестать драться с каждым, кто сюда заезжает, — обратилась
Виктория к Баку. — Иначе здесь скоро не останется никого, кроме тебя и дяди
Гранта. А вам нужно еще поспать. — Она обернулась к Тринити. — Завтра я
собираюсь обмерить весь гребень.
Тринити смотрел, как эта троица направилась вместе к главному дому, и сердце
его защемило от чувства одиночества. Впервые после смерти отца он не мечтал
о странствиях в одиночку, о ночах под звездами, о стряпне только для себя на
одиноком костре...
И он вдруг осознал, что даже в окружении мужчин, готовых на все для ее
защиты, Виктория может чувствовать себя такой же одинокой, как и он. Она
смотрела на них обоих, но Тринити по
...Закладка в соц.сетях
