Жанр: Любовные романы
Хочу ребенка!
...не
сейчас.
Жуть какая. У меня уже могла бы быть двенадцатилетняя дочь. Я постоянно вижу
таких женщин. Женщин моего возраста с неизменно загнанным и из мученным
взглядом, которые толкают перед собой коляски, объясняют что-то годовалым
малышам, а их раздраженные двенадцатилетние дочки отчаянно же лают вырасти и
вырваться на свободу.
Дети всегда были для меня чем-то чуждым. Как только я увижу магазин
Мама и
малыш
на той стороне улицы, по которой иду, тут же отвожу глаза. Так
называемые
милые
рекламки с младенцами и их попками никогда меня не
умиляли, это всего лишь циничная манипуляция эмоциями, и, к счастью, у меня
отсутствует врожденный материнский инстинкт.
Меня не интересуют младенцы и разговоры о младенцах. Я могла бы сказать, что
дети не имеют никакого отношения к моей жизни, но, к сожалению, мне пришлось
с ними столкнуться. Каждый раз, когда мне звонит подруга и сообщает, что
беременна, она, очевидно, ожидает, что я запрыгаю от радости, но на самом
деле я не понимаю, чему тут радоваться.
Ведь теперь ее можно вычеркнуть из списка друзей, кому посылаешь
рождественские открытки. Теперь я точно знаю, что произойдет. Более
деликатные подруги во время беременности все еще будут продолжать видеться
со мной и даже пытаться поддержать нормальную беседу. Мы будем говорить о
работе, друзьях, жизни и мужчинах, хотя необязательно в такой
последовательности. Возможно, я спрошу, как они себя чувствуют, они ответят
нормально
, и на этом мы остановимся. Но менее чувствительные будут весь
вечер сидеть и рассказывать о своих УЗИ, думая, что мне это безумно
интересно. Неужели они думают, что меня захватывают истории об утренней
тошноте и развлекательные анекдоты об опухших ступнях, которые они
придумали, чтобы их вообще можно было слушать? Я буду готова повеситься от
рассказов о беременности и младенцах, интерьере детской, и мысленно
отсчитывать минуты, и гадать, как скоро можно уйти и не показаться
невежливой.
Хотя к тому времени мне уже будет все равно, если меня посчитают грубиянкой.
Но независимо от деликатности подруги финальный исход всегда одинаков. К
рождению ребенка вы посылаете непременную открытку и цветы, а потом наносите
обязательный визит. Сидите и чуть не рыдаете от скуки, пока молодая мамаша
тискает вопящего младенца, и делаете вид, что вам интересно, в то время как
она пересказывает впечатления о родах в сотый раз за неделю.
Домой вы возвращаетесь с ощущением утраты, потому что неважно, как близки вы
были с подругой, вы понимаете, что больше ее никогда не увидите. Теперь у
вас нет ничего общего, поскольку вас не интересуют дети, а подругу с данного
момента не интересует на стоящая жизнь.
Я вздрагиваю при одной мысли об этом.
Мои подруги (те, у кого нет детей), изображая из себя психологов,
утверждают, что я пытаюсь защититься от боли. Для меня обязательства и дети
связаны с моими родителями, а родители ассоциируются с болью, которую я
испытала, когда отец нас бросил. Они говорят, что я не хочу выходить замуж и
иметь детей, потому что боюсь.
А я говорю, что не хочу иметь детей, потому что у меня есть дела поважнее.
Дело не в том, что у меня было ужасное детство и кошмарные родители, поэтому
я не хочу, чтобы с моими детьми случилось то же самое. Конечно, в первый год
пришлось несладко. Моя мать была, мягко говоря, опустошена. Когда она
плакала, я приносила ей бумажные салфетки и сворачивалась калачиком
рядышком, на диване, поглаживая ее по голове, потому что так она делала,
когда мне было грустно, а я не знала, как еще ее утешить.
Потом она стала плакать все реже и реже, и вскоре у нее появились друзья, ни
один из которых не задерживался надолго, но, по крайней мере, они заставляли
ее улыбаться.
— Он тебе не
дядя
, — говорила мама, когда я спрашивала, почему
подружкам разрешалось называть друзей их мам
дядями
, а друг моей мамы был
для меня просто Бобом.
Или Майклом. Или Ричардом. Теперь, конечно, я понимаю. Она не хотела замуж.
Не хотела серьезных отношений. Все это мы уже проходили, повторяла она с
беззаботным смехом. Ей хотелось развлечений. Хотелось ощущать себя красивой,
чтобы к ней относились по-человечески. Естественно, секс тоже играл роль, но
в основном она жаждала внимания. И когда чувствовала, что внимание мужчины
ослабевает, прощалась с ним.
Поэтому слово
дядя
включало в себя близость и постоянство, которого она не
хотела и в котором не нуждалась. Близость и постоянство, которым не суждено
было появиться, хотя некоторые из ее друзей были очень милыми. Помнится, мне
особенно нравился Боб. Очевидно, он полагал, что путь к сердцу матери лежит
через ее ребенка, и, благодаря Бобу, у моих кукол было больше кукольной
косметики, чем у всех моих подружек, вместе взятых. Более того, это была
настоящая косметика, и мы с подружками тоже могли краситься.
Чем старше я становилась, тем крепче росла моя привязанность к матери.
Некоторые говорят, что это ненормально, что между родителем и ребенком
должны существовать границы, но мне нравилось, что я могу называть ее Вив, и
она не против; что она берет мои мини-юбки, а я — ее индийские шаровары; что
когда я решила в пятнадцать лет начать принимать противозачаточные таблетки
(не потому, что я занималась сексом, а потому, что надеялась заняться им в
скором будущем), человеком, который сопровождал меня в клинику планирования
семьи, оказалась моя мать.
Я была в восторге оттого, что после свиданий, тем же вечером или наутро, мы
садились на диван и обсуждали все в деталях, вместе хихикали, пили водку с
тоником, когда нам было хорошо, и съедали по гигантской шоколадке с изюмом и
орехами, когда нам было плохо.
Сейчас она живет в Льюисе. Она все еще одна. И иногда мне кажется, что ей
пора устроить свою жизнь. Не потому, что она несчастна, а потому, что с
возрастом все тяжелее жить в одиночестве, и потому, что она заслуживает быть
с человеком, который бы о ней позаботился. Но у нее есть друзья, собака и
теперь — партии в бридж, и она утверждает, что больше в жизни ей ничего не
нужно. О, и я, конечно, поэтому она и приезжает повидать меня на выходные.
— Выкладывай, партизан, — я устроила Вив экскурсию по квартире в
Белсайз-парк (на это ушло пять минут), после чего она утащила меня в центр
прошвырнуться по магазинам.
На остановке Свисс-Коттедж мы запрыгнули в автобус и поехали по Веллингтон-
Роуд в
Селфриджес
, универмаг, более известный как
Мекка
, по крайней
мере, для моей матери.
— Что выкладывать?
— Я уже видела твою квартиру, поняла, что тебе нравится жить в Лондоне,
знаю все о твоей работе, но ты не сказала ни слова о личной жизни.
— Какой личной жизни? — мрачно бормочу я, по тому, что-что, а
личная жизнь у меня совсем не ладится.
Можно сказать, после того эпизода в подворотне с Марком личной жизни у меня
и не было. К тому же тот случай вообще не считается. Да, в ту ночь он был
невероятно сексуален, но это было классическое свидание на одну ночь, и,
думаю, никто из нас не желает повторения.
— Ты вроде что-то говорила про какого-то парня с работы. Кто же он...
бухгалтер? Нет! Юрист. Ты же говорила, что закрутила с юристом с работы. И
куда же он делся? По твоим рассказам, он вроде ничего.
Дерьмо. Я и забыла, что на следующий день с ней разговаривала и выложила все
в подробностях.
— У нас ничего нет, — вздыхаю я, выглядывая в окно. —
Обаятельный парень, но у него есть девушка, и мы вместе работаем, поэтому,
даже если бы у него никого не было, все было бы слишком сложно. К тому же,
думаю, я ему не нравлюсь.
— Забавно, — она поворачивается ко мне. — Я всегда думала,
что если перееду в Лондон, то уж точно найду себе мужика. Мне казалось, что
они здесь штабелями на улицах валяются. Но оказывается, что где бы ты ни
жила, твоя жизнь — по-прежнему твоя жизнь, и ты не меняешься. Но почему-то я
думала, что в Лондоне все по-другому. Более шикарно. Более волнующе.
— Что значит, ты думала, что найдешь себе мужика? Ты же никогда не
хотела замуж, забыла?
Она улыбается.
— Я так говорила? Наверное, я просто не встретила того, кто отвечал бы
всем моим требованиям.
— Что ты имеешь в виду?
Она пожимает плечами.
— Чем больше времени я проводила в одиночестве или с тобой, тем выше
поднималась планка. Мне уже было недостаточно, чтобы мужчина любил меня, не
изменял, хорошо относился. Мне хотелось, чтобы он был красив, умен, с
чувством юмора, чтобы он был творческой личностью, и в те дни деньги тоже бы
не помешали.
— Но это на самом деле важно, — я в недоумении.
— Может быть, но это же не смертельно, если одно из этих качеств
отсутствует. У меня были прекрасные мужчины, но я слишком многого от них
требовала и всегда уходила первой, надеясь, что еще встречу идеального
мужчину. Того, кто заставит меня потерять голову и станет моим другом и
половинкой.
— Возможно, ты еще найдешь такого мужчину.
— Такие мужчины у меня были, и не раз, — печально произносит
она. — Только я не была готова пойти на компромисс. Помнишь
Боба? — я киваю. — Иногда я вижу его в карточном клубе. Чудесный
человек. Он и тогда был замечательным человеком, только знаешь что? Я
думала, что он меня недостоин, потому что он работал строителем. Он любил
тебя, со мной обращался, как с королевой, нам было весело вместе, но я была
молода и высокомерна, и выбросила на ветер свой шанс быть счастливой.
— Он женат?
— О да. Он женился на Хилари Стюарт. — Я понятия не имею, кто
это. — Помнишь Джозефину Стюарт? Вы вместе ходили в школу? Через пару
лет после смерти Родни Боб стал ухаживать за Хилари. И по слухам, они очень
счастливы.
— Боже, — я чуть не присвистнула от удивления.
Джози Стюарт была самой богатенькой девочкой в классе. У них был отдельный
дом, огромный и белый, и каждый день ее привозили в школу на темно-зеленом
Роллс-Ройсе
. Боже мой.
— Значит, у Хилари были запросы поменьше твоих?
— Когда не привыкла жить в одиночестве, все намного проще.
— Не могу поверить, что слышу все это от тебя. Я всегда думала, что ты
живешь одна по собственному желанию, потому что тебе так больше нравится.
— Я совру, если скажу, что была несчастна. У меня была ты, и мы вместе
создали замечательную жизнь, но была бы я более счастлива, если бы у меня
был муж? — она печально поводит плечами. — Думаю, мы этого никогда
не узнаем.
— Но ты стала для меня ролевой моделью, — я со всем запуталась и
не понимаю отчего. — Когда меня спрашивают, почему я не хочу замуж, я
привожу тебя в качестве примера. Я всем о тебе рассказываю, о том, что тебе
никто не нужен, что ты счастлива, пока тебя окружают и поддерживают друзья и
семья.
Повисает молчание, и спустя минуту мама произносит:
— Мэйв, милая. У тебя в Лондоне много знакомых? Ты живешь насыщенной
жизнью? Ты счастлива? Я не говорю, что без мужчины ты не сможешь обрести
счастье, но я знаю, как иногда бывает одиноко, если живешь одна. Я далеко от
тебя, и очень за тебя переживаю. Я знаю, что ты самодостаточный человек, и
знаю, что ты считаешь, что ты справишься и без мужчины, но не делай того,
что сделала я. Не жертвуй прекрасным мужчиной ради своих принципов, какими
бы они ни были.
— Пф-ф-ф, — фыркаю я. — Если бы он у меня был, этот
прекрасный мужчина. Как видишь, в Лондоне они вовсе не валяются у твоих
ног, — я обвожу рукой Бейкер-стрит. — Даже если ты работаешь на
телевидении.
Я в восторге оттого, что мама даже не смотрит в сторону бутика
Джегер
. Мы
сразу же направляемся на второй этаж
Селфриджес
, забегаем в туалет, потому
что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, и идем примерять супермодные озорные
вещички, уже через минуту я несу к примерочной облегающий зеленый кардиган,
ярко-розовый топ в обтяжку и пару прямых узких брючек темно-синего цвета.
Мама выбрала черную кружевную блузку, которая предназначена для более
молодой девушки, но все равно будет выглядеть на маме потрясающе, и узкую
черную юбку.
Мы занимаем одну кабинку на двоих и решаем мерить по очереди. В примерочной
хватило бы места для нас обеих, но гораздо приятнее все делать вместе, по
этому мама усаживается на табуретку, а я натягиваю кофточки.
— Странно как-то, — говорю я.
Кардиган моего обычного 12 размера натянулся между пуговицами, и из-под него
торчат большие жировые складки.
— Ты что, потолстела?
— Я что-то не заметила, хотя.
Задумавшись, я понимаю, что мои вещи на самом деле в последнее время стали
маловаты. Буквально на днях, после обеда мне даже пришлось расстегнуть пояс
на брюках, чтобы они не лопнули. Это очень странно, потому что мой вес
остается стабильным с тринадцатилетнего возраста. У меня двенадцатый размер,
ни больше, ни меньше.
Хотя очевидно, уже, как минимум, четырнадцатый.
Примеряю брюки и в замешательстве смотрю на маму: они даже на талии не
сходятся. На попу-то едва налезли.
— Наверное, размер не тот. Может, они неправильно поставили
размеры? — я оборачиваюсь и гляжу на этикетку, которая торчит
сзади. — Дьявол. Двенадцатый. Что скажешь, Вив? Я потолстела? —
меня вдруг охватывает паника, потому что я никогда не набирала вес, даже не
задумывалась об этом, и эта проблема для меня в новинку.
— Ну если только немножко. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.
Мы смотрим на одежду и на мою фигуру.
— Хотя грудь у тебя вроде увеличилась, — говорит Вив,
присмотревшись поближе. — У тебя случайно месячные не должны начаться?
Я начинаю смеяться.
— Вот за что я тебя люблю, мам, — я обнимаю ее, и чертов кардиган
чуть не разлетается по швам. — Я и забыла, когда у меня были
месячные, — я наклоняюсь и вынимаю из сумочки ежедневник.
Поскольку я ни когда не запоминаю, когда у меня были месячные, то помечаю в
ежедневнике большими буквами — День Икс — в тот день, когда они должны
прийти. Хотя иногда я даже это сделать забываю. Пролистываю ежедневник.
— Черт.
— В чем дело?
— Наверное, опять забыла, — нахожу последнюю запись о Дне Икс:
шесть недель назад.
Значит, месячные должны начаться только через две недели. Нет, здесь что-то
не так.
— Тут какая-то ошибка, — листаю дальше и пытаюсь снова вычислить
дату.
— Так, когда День Икс?
— Не знаю, — протягиваю ежедневник маме. — Сама посчитай.
Смотри: у меня были месячные 12 февраля, значит, следующие должны были
прийти 9 марта и соответственно 3 апреля, так почему же у меня уже сейчас
все симптомы ПМС?
Вив глядит в ежедневник, потом смотрит в пространство, считая на пальцах, и
опять возвращается к ежедневнику.
— А ты уверена, что у тебя были месячные девятого марта? —
медленно произносит она.
— Конечно. Или нет? — внезапно я понимаю, о чем она говорит, и,
вздрогнув, опускаюсь на табуретку. — Или нет? О, дерьмо. Вив. Не помню.
Понятия не имею, были у меня месячные или нет.
— Слушай, вспомни, что ты делала примерно в то время, и тогда, может,
вспомнишь, были ли у тебя месячные.
— О'кей, — киваю головой и пытаюсь игнорировать бешеное биение
сердца.
— Девятого марта в три часа дня у тебя было совещание с Майком
Джонсом, — она выжидающе смотрит на меня, но я качаю головой.
У меня были тысячи совещаний с Майком Джонсом, и одно не отличить от
другого.
— Вечером ты пошла в бар с каким-то парнем по имени Джонни.
— О, вот это я помню! — мы были в
Причале Гэбриэла
. — Но не
припоминаю, чтобы у меня были месячные.
— Десятого ты работала в монтажной.
— Ничего не помню.
— Вечером встречалась со Стеллой.
— Совсем из головы вылетело, — события тех дней напрочь стерлись
из памяти. И месячные тоже.
— По-моему, моя дорогая, — говорит мама, сжимая зубы и не в силах
скрыть тревогу, — нам с тобой нужно пойти и купить тест на
беременность.
При этих словах сердце мое грозит выпрыгнуть прямо изо рта.
На обратном пути мы почти не разговариваем. Вив ведет себя очень мило, с
пониманием смотрит на меня и поглаживает по руке. Видно, что она очень
переживает. Дома она отправляет меня в ванную и принимается хлопотать на
кухне: готовить чай и непрерывно болтать о всякой чепухе, чтобы я не
нервничала.
Тем временем у меня такое ощущение, будто я очнулась посредине
сюрреалистического сна. Не кошмара, нет, — ведь ничего еще не
произошло, — но я чувствую себя наблюдателем, будто все это происходит
не со мной, а я испытываю лишь смутное любопытство, чем же все закончится.
Мне хочется увидеть, что же сделает эта героиня сна, которая похожа на меня,
говорит и двигается в точности как я.
Я заперлась в ванной и достала тест из пакетика
Бутс
. Краем глаза вижу,
что мои руки дрожат, но опять же замечаю это с каким-то отстраненным
интересом. Раньше я никогда не проводила тест на беременность. В этом не
было нужды. И хотя меня трясет, я абсолютно уверена, что не беременна. Разве
можно забеременеть всего лишь после одного раза, первого раза в жизни, когда
я позволила себе потерять голову и не использовать презерватив?
К тому же Марк сам сказал, что Джулия ненавидит его за то, что он бесплоден.
Разве он не сидел на моем диване, после той нелепой случайности, о которой я
даже не желаю вспоминать, и не говорил, что его личная жизнь — полное
дерьмо, потому что Джулия обвиняет его во всем? Что они много месяцев
пытались зачать ребенка, и она уже была беременна, значит, несомненно,
проблема в нем.
Я вынимаю тест из коробочки и какое-то время разглядываю его, потом достаю
все бумажки и инструкции и внимательно читаю каждое слово. Я вовсе не
пытаюсь оттянуть этот момент. Все равно я не беременна.
Опустите абсорбент кончиком вниз...
— Мэйв? У тебя все в порядке? Тебе нужна помощь?
Вив стоит за дверью.
— Все о'кей, мам, — забавно, но, когда у меня проблемы, я опять начинаю называть ее мамой.
Не то что бы у меня были проблемы сейчас, но меня очень успокаивает, что она
рядом. Так, на всякий случай.
На случай чего?
Ведь не может быть, что я беременна. Это невозможно, черт возьми, ни одного
шанса.
Наконец мне снова хочется в туалет, что неудивительно, потому что в
последнее время я только и делаю, что бегаю туда-обратно. Но это наверняка
из-за того, что я пью много жидкости. Очищающая диета из
Дэйли Мэйл
требует выпивать не меньше двух литров воды в день, поэтому я лью, как
бегемот, и пол дня провожу в туалете.
Я делаю глубокий вдох, разрываю обертку теста и расстегиваю джинсы. Шоу
начинается.
Вив видит мое довольное лицо и немедленно тоже начинает улыбаться, как
чеширский кот.
— Слава богу, — смеется она, подходит и крепко обнимает
меня. — Целый час кошмарного ожидания. Я уж на самом деле подумала, что
ты беременна.
Я выпускаю ее из объятий, продолжая улыбаться, и протягиваю ей тест. Два
окошечка. Две жирные голубые линии. Вив в недоумении смотрит на меня.
— Это же значит, что результат отрицательный? Отрицательный?
И тут я начинаю плакать.
14
Шок.
Глубокий и неподдельный шок.
Этого не должно было произойти. В мои планы это не входит. Мне не нужны
дети. Я никогда не хотела детей, и при мысли о том, что внутри меня растет
не что, мне становится плохо.
Но может это и не так. Возможно, произошла ошибка. Ведь иногда тесты
показывают неточный отрицательный результат, так может же быть и неточный
положительный?
Вив идет и покупает еще один тест. Я понимаю, вижу по ее глазам, что она
тоже в шоке, как и я, и единственный способ заставить ее не впадать в
истерику — занять ее делом. Сначала она наливает мне чашку чая, потом
перемывает всю посуду, и чуть не выпрыгивает из двери, когда я говорю, что,
возможно, тест показал неточный положительный результат, и надо бы сходить в
аптеку.
Только вот у меня жутко тревожное ощущение, что не бывает ошибочных
положительных результатов. Я где-то прочитала, что гормон, из-за которого
появляется голубая полоска, выделяется организмом только во время
беременности, и без него окошечко ну никак не может окраситься в голубой
цвет.
Тем не менее, Вив возвращается и приносит еще один тест на беременность и
большой пакет шоколадных тянучек (в детстве я их обожала). Странный симптом
— как только я вижу тянучки, мне безумно хочется съесть все, до последней,
вместо того, чтобы делать тест. А ведь я давно прекратила есть шоколад.
— Мэйв, милочка, — произносит Вив, обеспокоено глядя на меня.
Я запихиваю в рот тянучки.
— По-моему, тебе нужно сделать еще один тест.
Я плетусь в ванную и через пару минут появляюсь оттуда, пожимая плечами.
— Угу, — падаю на диван. — Я все еще беременна.
— Мэйв, мы должны поговорить об этом. Нужно поговорить о том, что ты
собираешься делать.
— Не хочу ни о чем говорить, — и я понимаю, что действительно не
хочу. Мне хочется, чтобы все это вдруг исчезло, хочется притвориться, будто
ничего и не было.
— Это не пройдет, — мягко выговаривает Виз, сжимая мою
ладонь. — Ты беременна, и сейчас нам нужно решить, каким будет
следующий шаг.
— Что значит, каким будет следующий шаг? Мне только одно приходит в
голову, ради бога, — в моем голосе жесткие нотки.
Вив передергивает, но сами подумайте. Как будто у меня есть выбор.
— Мам, — я усаживаюсь рядом с ней.
Она пытает я взять себя в руки.
— Я люблю тебя и знаю, что ты поддержишь меня, чтобы я ни решила, но я
также знаю, как ты любишь детей и как тебе хочется внука, — я
вздрагиваю при этих словах. — Но сейчас еще не время, — говорю я
как можно мягче. Ее глаза наполняются слезами, и я чувствую себя такой
сукой, но я должна заставить ее понять. — Я не готова стать матерью. Я
не такая, как ты. Я знаю, что ты вырастила меня в одиночестве, и, даже когда
было невыносимо тяжело, ты бы все равно ничего не изменила, но мы — очень
разные люди. У меня есть моя карьера, мам, это для меня самое главное в
жизни, и мне не нужен ребенок. Ребенок все разрушит.
Слезы переполняют глаза Вив и текут по щекам. Я обнимаю ее, чтобы утешить, и
думаю лишь о том, как же все это странно. Я сижу и утешаю свою мать, хотя я
беременна, и делать аборт придется тоже мне.
Наконец, Вив поднимает глаза.
— О Мэйв, — вздыхает она. — Я люблю тебя, и ты права. Я
всегда тебя поддержу, но ты не можешь так резко принимать решение. Теперь ты
должна думать не только о себе. Дорогая, в тебе растет новая жизнь, ребенок,
мой внук... — и она опять начинает рыдать.
— Это не ребенок, — жестко отрезаю я.
Мой голос жестче, чем я думала. Я встаю и подхожу к окну, какое-то время
наблюдаю за машинами и думаю: как они могут продолжать жить, будто ничего
ужасного не произошло, когда моя жизнь только что перевернулась с ног на
голову?
Хотя, что такого, это же всего лишь аборт, ради бога. Почти все мои подруги
делали аборт. Честно говоря, поразительно, что со мной этого не случилось
раньше. И от этого еще никто не умер. Подумаешь, велика беда.
— Велика беда, — говорю я, все еще стоя спиной к Вив и неподвижно
глядя на освещенное окно дома напротив.
Сквозь огромные георгианские подъемные окна прекрасно просматривается
гостиная, и, разумеется, злая ирония в том, что я вижу молодую женщину и
мужчину, которые лежат на полу и с умилением играют с младенцем, который
пытается ползти. Младенец качается из стороны в сторону на локтях и коленях,
потом плюхается животом на пол, и родители склоняются и покрывают его
поцелуями.
И я абсолютно ничего не чувствую.
Мама поднимает глаза и видит, что я подглядываю в окно, но я закрываю
жалюзи, чтобы больше ничего не видеть.
— Это не ребенок, мам, — я возвращаюсь к дивану и сажусь, удивляясь, почему мне не плохо.
Почему я не чувствую ничего, кроме усталости и легкого оцепенения.
— Это... ничто. Ничто. Не ребенок, не мое дитя, не твой внук. Ты должна
перестать так думать, иначе мне
...Закладка в соц.сетях
