Жанр: Любовные романы
Ты в моей власти
..., как одеться.
— Оденьтесь как угодно. Вы будете выглядеть отлично даже в мешковине.
Розмари улыбнулась, ей вдруг сделалось легко от этого неуклюжего
комплимента. Его мальчишество придало ей силы.
— Элла проснулась, Бен, я лучше пойду. Я не знаю, насколько ее задевает
это.
— Нисколько не задевает. Мы с Эллой добрые друзья. Она уже взрослая
девочка.
Я тоже, — подумала она, — достаточно взрослая и знаю лучше
.
Розмари положила трубку. Направляясь к кухне, услышала, как Элла кричит:
— Ма! Я тут! Будешь чай пить?
Приподнятое настроение пропало, сменилось раздражением. Ощущение голода
снова исчезло. Дочь, с нечесаными волосами, уже успела привести в полный
беспорядок только что убранную Пат кухню.
— Элла, ради Бога, режь хлеб на доске.
— Прости. Слушай, ма, я собралась. И сегодня еду в Ноттингем. Подыскать комнату. Ты не против?
— Нет, конечно.
Чудесно. Путь свободен, ей не нужно упоминать о свидании с Беном. Сейчас
Элле совершенно необязательно знать об этом. Пока лучше промолчать. А на
следующей неделе она позвонит Фрэнсис. Все меняется так быстро.
В четыре часа мать и дочь стояли рядом с машиной и прощались.
— Когда будешь там, повидайся с Джонатаном, — попросила Розмари.
— Да, да, конечно, но я не смогу бывать у него, даже в уик-энды.
— Я знаю, дорогая. Давай мне знать, где ты. Сегодня вечером меня не
будет, но ты можешь оставить сообщение на автоответчике. — Розмари села
в автомобиль, и, когда уже собиралась включить зажигание, Элла наклонилась и
постучала по окну, наклонив голову, вздрагивая от холода, с растрепанными
ветром волосами. Розмари, так и не включив зажигание, нажала на кнопку,
чтобы опустить стекло.
— Что случилось, Элла? Я опоздаю, а ты простудишься.
— Ты собираешься встречаться с Беном?
Розмари прочистила горло.
— Да, — сумела она выдавить ответ, еле слышный за спасительным
шумом мотора, который сейчас избавит ее от любых объяснений по этому поводу.
— Когда? — В резком голосе Эллы явно слышались театральные нотки.
— Прошу тебя, Элла, не разговаривай со мной таким тоном.
— Не буду. Это просто... ну, не знаю. Ты так наивна...
Непроизнесенные слова повисли в воздухе. В серых глазах Розмари светилась
решимость, и Элла отвела взгляд.
Когда стекло поползло вверх, она сказала:
— Мам, будь осторожна.
Потом повернулась и направилась к дому, пригнувшись против ветра, с поднятой
для прощания рукой. Розмари несколько секунд смотрела ей вслед, затем быстро
поехала.
Она уже приняла решение относительно своего ближайшего будущего. Ей хотелось
приключения. Возможно, она нуждалась в чем-то подобном. Жалко, что Фрэнсис
нет рядом. Хотя прислушиваться к чьим-либо советам — глупость, и Розмари
давно уже распрощалась с этой привычкой. Она постаралась забыть
предупреждение дочери —
будь осторожна
. В пятьдесят лет не стоит
осторожничать. Слишком много страхов и опасений пережито за прошедшие годы.
Ее манила новая, свободная от детей, от всех остальных жизнь, полная
наслаждений, а возможно, и страданий. Но ей хотелось этого.
Выглянуло солнце, и белые деревья засверкали. Снег скоро начнет таять,
капли, похожие на стекляшки, беззвучно посыплются вниз. Внутри у Розмари,
как в недрах самой природы, тоже шла хлопотливая подготовка к весне, к своей
собственной весне, и это было замечательно.
Швейцар у Лангема узнал Розмари и приветствовал улыбкой, он принял чаевые —
банкноту в пять фунтов — и отогнал машину Бог знает куда, где ей предстояло
дожидаться возвращения хозяйки. В холле отеля сидел Дерек, читал
Ивнинг
стандард
и пил чай. Он поднялся и поцеловал Розмари руку.
— Розмари, у меня отличные новости.
Они уселись, Розмари — тоже с чашкой чая.
— Шоу будет продолжаться?
— Ну да. Осталось еще два, потом до сентября перерыв. Надо будет это
отпраздновать. — Он поднял свою чашку в честь Розмари, довольный
собственной ловкостью.
— А где же Энн? — спросила Розмари. — Она должна
отпраздновать с нами.
Дерек недовольно поморщился.
— Знаешь, дорогая, как раз об этом я хотел с тобой поговорить.
Печально, конечно, но для нас с Энн пришло время расстаться, и она это
понимает. Осенью все начнется заново: новое шоу, новый режиссер. Пора думать
о будущем. Как по-твоему?
Розмари взглянула на его самодовольное улыбающееся лицо и едва удержалась,
чтобы не дать ему пощечину. Не потому, что Энн была очень талантлива или
особо изобретательна как режиссер. Совершенно ясно, что он решил бросить ее
после стольких лет. Возможно, жена в конце концов нажала на него. Розмари
только сказала:
— Это твое шоу, Дерек, и, я думаю, ты сам знаешь, как поступить. —
И, ненавидя себя за трусость, закончила: — Но то, что мы будем продолжать,
просто потрясающе.
— Не выпить ли нам шампанского? — Дерек, довольный тем, как легко
ему удалось сказать о разрыве с любовницей, явно спешил начать новую эру,
без Энн
.
— Нет, Дерек, для меня рано, к тому же мне нужно будет записываться на
радио.
— Да, да, конечно. Мы можем собраться и на будущей неделе. Обсудить
проекты и кандидатуры режиссеров. Я приведу Маргарет. — Его голос
смягчился, когда он произнес имя жены.
Розмари ощутила, как в ней подымается гнев. Ей вспомнились слова Эллы:
Господи, ма, с каким дерьмом ты работаешь
. Но она улыбнулась Дереку и
откусила кусок бисквита, чтобы избавиться от ощущения дурноты.
Когда в семь тридцать Розмари появилась в вестибюле
Савоя
, там было полно
американских туристов.
— Добрый вечер, мисс Дауни, как приятно видеть вас снова.
Знакомый швейцар в высоком цилиндре приветствовал ее, на секунду отвлекшись
от нескольких громогласных нью-йоркцев, одновременно желавших заполучить
такси. Она поняла, что
Савой
— не лучшее место для встречи. Здесь все ее
прекрасно знают. Но это их первый вечер с Беном, слишком поздно отступать, и
еще рано беспокоиться о том, что они покажутся вместе на людях.
Розмари пошла налево, миновала гриль-бар и по ступенькам, покрытым толстым
ковром, поднялась в
Американский бар
. Бен сидел на одном из изогнутых
мягких кресел в центре. При виде ее он вскочил. Розмари удивил его
торжественный вид — он был в черном костюме, — серьезность и заметное
волнение. Волосы, зачесанные назад, блестели от геля. Высокий лоб, густые
брови.
Роберт де Ниро или Аль Капоне
, — пронеслось у нее в голове. Он
взял ее руки в свои и улыбнулся. Напряженно, молча. Задержал их чуть дольше,
чем следовало, чтобы избежать некоторой неловкости.
— Бен, я опоздала? — спросила Розмари, твердо зная, что это не
так. — С удовольствием выпью чего-нибудь, день был совершенно гнусный.
— Это я пришел раньше. — И он подал знак бармену, который тут же
оказался рядом.
— Мисс Дауни, как мило снова встретиться с вами. Вас давно не
видно. — Он улыбнулся ей — огромный ливанец, которого она знала уже не
первый год, — и добавил оливок на тарелку на их столике.
— Была занята. — Розмари ответила ему улыбкой. — Как дела?
Как ваша семья?
— Вам как обычно, мисс Дауни? С семьей все в порядке, спасибо.
Бен сидел рядом с ней, неловкий и чужой.
— И что же вы пьете обычно? — спросил он. Ливанец удалился в
сторону бара.
Розмари наклонилась вперед и коснулась его руки.
— Мне жаль, Бен, но здесь меня все знают. Вам неприятно, да?
— Надо привыкать. — Он сделал движение, и его руки накрыли ее
ладони.
— Я пью мартини. Здесь лучший в Лондоне мартини. С водкой. А что для
вас?
— Виски. — Бен был расстроен. Рот крепко сжат. Взгляд угрюмый,
несмотря на улыбку.
Неверный шаг, — подумала Розмари. — Он продумал сценарий вечера,
а ее дурацкая известность спутала все планы
.
Она обвела взглядом помещение бара.
— Вы ходите сюда часто? Или это из-за меня?
Он рассмеялся с облегчением и провел большим пальцем по ее кисти.
— Мне недавно хорошо заплатили за фильм. А я всегда в таких случаях
веду себя как миллионер, как водится у нас, рабочих парней. Но, вы-то, во
всяком случае, — он наклонился к ней, не отрывая взгляда от ее губ, и у
нее перехватило дыхание при виде его обещающих глаз, — вы-то выглядите
как завсегдатай
Савоя
.
Принесли мартини. Они разняли руки, каждый взял свой бокал.
Розмари пожалела, что бросила курить. Когда она волновалась, ей всегда
хотелось есть. Вместо этого она слишком быстро выпила полстакана мартини и
почувствовала необычайную легкость.
— Где мы будем ужинать? — спросила Розмари и, не в силах устоять,
взяла большую зеленую оливку.
— В
Плюще
.
— Должна вас предупредить: меня и там знают все.
— Меня тоже. Я играл в одной пьеске в театре на Сент-Мартинс-лейн и
посещал это заведение чаще, чем позволял мне кошелек.
Интересно, — подумала Розмари, — он всех своих женщин водит в
один и тот же ресторан?
Вечер пока что складывался не слишком удачно. Розмари вдруг захотелось
очутиться дома и, устроившись перед телевизором, смотреть, например,
Коронейшн-
стрит
, вместо того чтобы сидеть за одним столиком с этим слишком молодым
для нее человеком, пить мартини с водкой и вполне сознавать, что вечер
должен завершиться постелью. Жизнь принимала какое-то новое направление, а
Розмари не могла контролировать этого, к тому же не была уверена, что ей
удастся потом собрать то, что от нее останется. Но когда около восьми вечера
они сели в такси, чтобы добраться до
Плюща
, и Бен снова положил ей сзади
руку на затылок, как и раньше, собственническим жестом, она ощутила
неудобство и одновременно перехватывающее дух удовольствие и поняла, что
пропала.
Бен, пустив в ход все свое обаяние и опыт, опутывал ее, как паутиной, в
которую попалась бы гораздо более искушенная добыча, и к тому времени, как
они подъехали к
Плющу
, она полностью капитулировала и предоставила ему
решать, каков будет вечер.
Он чувствовал себя все увереннее, а Розмари теряла почву под ногами.
Разговор превращался в дурацкую, бессвязную болтовню, она видела, что Бен не
сводит взгляда с ее губ, и думала о том, сколько обещаний таилось в его
жесте — ладонь на ее затылке.
Несмотря на робость и сохранившуюся неискушенность, она завороженно смотрела
на приоткрытые губы Бена и розовый кончик его языка, боясь встретиться с ним
взглядом, а ее пальцы, горячие и влажные, покоились в его больших ладонях.
— Бен... — начала она, но не нашла слов, чтобы закончить фразу.
Он продолжил вместо нее.
— Что мы будем делать дальше? — Вопрос звучал скорее как
утверждение. Его взгляд скользнул с ее губ на шею, грудь, потом погрузился в
глубину ее серых глаз. — Здесь чувствуешь себя как-то неловко.
— Да, — прошептала она, и ее пальцы чуть продвинулись в глубину
его сложенных ладоней. — Совершенно по-дурацки. В мои-то годы, и все
это кругом... Из-за тебя я снова почувствовала себя молоденькой девушкой. И,
кажется, это... больно.
— Перестань. — В ответ он слегка пожал ее пойманную руку. —
Предоставь все мне.
Спустя недели, месяцы Розмари могла вспомнить во всех подробностях этот
первый вечер, он запечатлелся в ее памяти с самыми незначительными деталями.
Она перебирала мысленно каждую фразу, каждый взгляд, каждое прикосновение,
пока они, накладываясь одно на другое, не сливались в одно целое.
Мимо их столика весь вечер дефилировали знакомые, то и дело прерывая
разговор. Взаимное влечение, как туман клубившееся над ними, казалось, не
было заметно для друзей, подходивших, чтобы поздороваться.
Его молодость сражала ее всякий раз, как он знакомил ее с кем-нибудь. Никто
из его приятелей не носил ни жемчужных серег, ни бриллиантовых колец.
Растрепанные прически, потертые джинсы, яркие молодые глаза, обращенные к
ней на секунду, без всякой мысли, — очевидно, старина Бен пришел со
старой знакомой своего семейства.
Розмари нарочно растягивала этот вечер, длила ожидание, отодвигала
неизбежное, сознавая, что власть ее над собой исчезла, осталось лишь
желание. Наслаждаясь последними минутами флирта, она продолжала игру, пока
между ними не повисло молчание. Руки их, соприкасаясь и ласкаясь пальцами,
лежали на столе, в его глазах горела страсть.
Не думая ни о чем, в едином порыве, они поднялись из-за стола, добрались на
такси до автомобиля Розмари, который был припаркован у бара, —
казалось, с тех пор прошла вечность. Розмари вела машину, не заботясь о
безопасности — действовал алкоголь, — не спрашивая, считая вопрос
решенным: ехала в Уимблдон.
Вновь пошел снег, и под летящими снежинками она поставила машину и вытащила
ключи от дома. Через гараж, через заднюю дверь, и вот уже в кухне, и
вздрагивающие пальцы поворачивают выключатель. Бен держал ее свободную руку,
он снял сумочку с ее плеча, потом — пальто, поцеловал в уголок губ.
— Может быть, ты хочешь кофе...
Он повлек ее в темный холл, вдруг сделавшись настойчивым; его губы и руки
ласкали ее лицо и шею. Судорожно, прерывисто дыша, снял с нее жакет,
расстегнул блузку. Ни один из них не произнес ни слова, эмоции захлестывали
их. Они очутились на ковре, стремясь получить все, что обещал этот чудесный
вечер, ожидая слишком многого друг от друга для первого раза, пытаясь
слиянием тел достичь близости душ.
Потом застыли неподвижно, в неуклюжих и совсем не романтических позах:
голова Розмари оказалась на первой ступеньке лестницы. Из открытой двери
кухни падал свет, выхватывая из темноты разбросанную одежду и полуобнаженные
тела мужчины и женщины.
Это неприятнее всего, — думала Розмари, —
отлепиться друг от друга. И подобрать трусики. Никогда не получается легко
.
Она откашлялась, не в силах отделаться от ощущения, что большое тело,
которое она неясно видела над собой, незнакомо ей. Ей хотелось, чтобы в
словах прозвучала легкость, какая дается лишь после долгого знакомства.
— Боже, какой ты тяжелый. Ради Бога, сдвинься.
Бен откатился от нее и положил голову на ступеньку, глаза его все еще были
закрыты. В пыльном луче света, падавшего из кухни, Розмари увидела, что он
улыбается. Улыбка показалась ей самодовольной, и, собирая одежду, она
почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей отчаянно захотелось, чтобы он
исчез, растворился, чтобы его никогда не было; она перешагнула через
лежавшее тело, чуть не упала, споткнувшись об огромный ботинок, который
валялся рядом, и побежала вверх по лестнице.
Он наконец сел, открыл глаза, улыбка исчезла с его лица.
— Розмари, ты куда?
— Иди на кухню. Я спущусь через минуту. Свари пока кофе.
Разглядывая в зеркале свое пылающее лицо, Розмари боролась с подступавшими
слезами. Ей не хотелось спускаться и видеть Бена. В первый раз за эту неделю
она ощущала свой возраст, свою неизжитую ранимость. Безумные оргии на ковре
— это удел молодости... Но поздно. Все уже произошло. Вот к чему приводит
вожделение. В ее годы могло хватить ума сдержаться.
Она включила везде лампы, при свете чувствуя себя в безопасности, и,
спускаясь по лестнице, почти надеялась, что Бена в кухне не окажется. Но
было два часа. С упавшим сердцем она поняла, что он захочет остаться на
ночь.
Бен сварил кофе и удобно уселся за кухонным столом, расставив ноги. Он
приветствовал ее улыбкой.
— Хочешь кофе?
— Нет, я тогда не усну. — Она ответила, не думая, не выбирая слов.
Его улыбка стала шире.
— Вот и хорошо.
Розмари тихонько проскользнула на место напротив него. Отчаявшись придумать
что-либо, она наконец собралась с духом и сказала быстро, чтобы не утратить
решимости:
— Может быть, ты ляжешь в комнате для гостей?
Наступила тишина. Слышно было, как тикают в холле часы. Он смотрел на нее,
но она уставилась в чашку с кофе, которую он поставил перед ней. Бен наконец
заговорил, и в его тоне слышалась знакомая нежность.
— Конечно, лягу. Если тебе так будет лучше.
Возможно, если бы он хоть чем-то задел Розмари, она тут же порвала бы с ним
навсегда. Но он понял ее обиду, ее одиночество после их неловкого соития. Он
вел себя с ней как старый друг, и в ней снова пробудилось теплое чувство к
нему. Розмари не думала о своем разочаровании концовкой вечера, а помнила
лишь предчувствия последних дней, она простила его грубость и, сидя за
кухонным столом напротив него, улыбалась. Неловкость прошла.
Они просидели до трех утра, разговаривая обо всем, кроме собственных
отношений. Слишком рано было что-либо анализировать. Наконец Бен встал и
произнес:
— Я готов, мадам, где моя комната?
— Я провожу тебя.
Она встала и вышла из кухни, Бен последовал за ней. Пустые чашки, так и не
убранные, стул посреди кухни, который Бен отодвинул, вставая, нарушали
порядок, всегда царивший здесь.
Прежде чем закрыть дверь своей спальни, Бен легонько поцеловал ее в кончик
носа; руки прижаты к бокам — чтобы не тронуть ее, — теперь он
чувствовал ее настроение. Испытывая благодарность к нему, без всяких
желаний, она оказалась в своей неприкосновенной комнате и, не смыв макияжа
впервые со времени, когда была подростком, не почистив зубы и не расчесав
слипшиеся от лака волосы, скользнула под одеяло.
Розмари проснулась через два часа, глаза резал яркий от выпавшего снега
свет. Она пошла в ванную и умылась, затем снова нырнула в постель и
погрузилась в благодатный, дающий забвение сон.
4
Солнечный свет, пробившийся сквозь утренний туман, коснулся век Розмари. Но
разбудил ее настойчивый стук в дверь спальни. Бен вошел в комнату, держа в
руке чашку с блюдцем. Махровый халат оказался ему в обтяжку. Он стоял тихо,
чашка чуть позванивала о блюдце, чай плескался через край. Дверь спальни
позади него закрылась.
— Я принес тебе чай. — Он говорил шепотом, чтобы не спугнуть
утреннюю тишину.
— Спасибо. Как приятно.
С ее губ, еще хранивших поцелуи вчерашней ночи, слетали банальные слова. Она
лежала, не шевелясь, и Бен приблизился к кровати. Он поставил чай на
библиотечную книжку, наклонился и посмотрел на Розмари. Взгляды их наконец
встретились, в них была и признательность, и понимание неловкости ситуации.
Вдруг оба неожиданно улыбнулись. Рука Розмари протянулась из-под одеяла и
коснулась Бена. Он взял ее и присел на краешек постели, напряжение еще не
оставило его.
— Рози, прости меня. Все получилось неудачно и не вовремя.
— Я отношу это за счет твоей молодости.
Рука Бена тронула ее щеку. Провела по ней. Чуткие пальцы очертили овал щеки
и подбородка, обвели контур губ. Когда он наклонился поцеловать ее, она,
трепеща, затаила дыхание, вновь ощущая желание, чувствуя и собственную силу,
и уязвимость. Лицо не накрашено, волосы растрепаны, и еще горький вкус
вчерашних ошибок.
Бен легко потянул ее к себе, и тут же все куда-то провалилось...
Наконец они встретились. На этот раз и телом, и душой. Ожидание, нежность
обратились в страсть, разделенную обоими. Прощать и получать прощение.
Давать и брать. Исполнять желания и пробуждать новые вожделения. Порождать
фантазии и отметать их за ненадобностью. Воплощать ожидания...
Кот требовательно царапался в дверь спальни.
— Уходи, Бен, это игра для двоих. — И спустя минуту: — Не ты,
другой Бен.
Он целовал ее шевелившиеся губы. Улыбки и смех, безмолвие и тайна... их
окутала страсть, одеяло было отброшено, ждущие тела соприкасались, сливались
в одно. Чашка соскользнула с блюдца, когда кто-то из них задел прикроватный
столик, опрокинулась на брошенный махровый халат.
Потом выстираю
, —
мелькнула мысль. Желание мучило их, вело и наконец получило завершение, с
тем чтобы потом возникнуть снова. Утро сменилось полуднем, теперь их
соединяла тишина и близость, они лежали молча: его голова — на подушке, на
еще недавно хрустевшей от крахмала наволочке с узором в мелкий цветочек, ее
голова — на его груди. Они дышали мерно и слаженно. Затем его рука взяла
Розмари за подбородок и повернула ее лицо к себе. Глаза и губы его смеялись.
— Розмари Дауни... — В голосе звучала нежность. — Розмари
Дауни.
— Да?
Глаза смотрели выжидающе.
— Вы поразили меня. — Он поцеловал ее в нос, в уголок рта.
— Я и сама поражена.
Они лежали молча, стараясь рассмотреть и запомнить до мельчайших
подробностей лица друг друга. Слышно было, как бьются их сердца.
Наконец Розмари отодвинулась от него и взглянула на часы.
— Боже, давно пора обедать. Сейчас я сварю кофе.
— Я спущусь вместе с тобой. Сегодня ты целиком принадлежишь мне. Я не
отпущу тебя ни на шаг.
Улыбаясь, она потянулась за одеждой.
— Не надо...
— Что не надо? — обернулась она к Бену.
— Одеваться.
Розмари стояла и думала о предстоящих наслаждениях, трепеща, затаив дыхание.
Он поднялся и встал рядом с ней, а она дотронулась до его улыбающихся губ.
— Чудесно...
Они сварили кофе. Свежий, сладкий, с горьковатым привкусом. В кухне было
тепло, слышался перестук посуды. Бен целовал ее затылок.
— Перестань, Бен, я что-нибудь уроню.
Они смеялись и болтали, делая тосты, разыскивая джем и ножи. А потом,
оставив крошки на столе и на полу, бросив тарелки немытыми, вновь охваченные
страстью, не в силах противиться ей, поднялись наверх, в еще недавно
казавшуюся девственной спальню Розмари, где их дожидалась сбившаяся, смятая
постель. И кофе из кружек, которые они захватили с собой, плеснуло на
пододеяльник, а начатая фраза:
Боже мой, Бен, как же мне...
— была
прервана поцелуем. И день начал потихоньку клониться к вечеру.
Время от времени они совершали набеги на холодильник и кладовку, а небо
темнело, наступала пора уныния и спортивных телевизионных передач, для них
превратившаяся в вечер любви.
Она не подходила к телефону, хотя, когда они тихо лежали на скомканной
постели, слышала бесплотные голоса, оставлявшие сообщения на автоответчике в
комнате внизу.
— Пусть звонят, — сказал Бен, крепче прижимая ее к себе, когда она
с чувством вины услышала в голосе третий раз звонившей Эллы панику (
Куда же
ты подевалась, ма?
).
К девяти часам, когда было слишком поздно, чтобы одеваться, и еще рано,
чтобы лечь спать, они спустились вниз. Им хотелось вкусной еды, музыки, чего-
то принадлежащего к миру внешнему, не ограниченному объятиями друг друга. К
тому же нужно было покормить рассерженного и голодного кота, который,
выгибая спину под ласкающей рукой Бена, продемонстрировал им недоеденные
остатки какого-то небольшого зверька и предоставил возможность распоряжаться
ими, внезапно исчезнув в своем кошачьем лазе в двери с такой скоростью,
будто за ним гнался дьявол.
— Я не очень-то люблю кошек, — сказал Бен, сморщив нос, следя, как
Розмари убирает остатки самостоятельно добытого обеда своего питомца.
— Это значит — он будет обхаживать тебя, — рассмеялась Розмари,
целуя его нахмуренную бровь. Взгляд Бена смягчился.
Они слушали джаз, к которому, как выяснилось, оба питали страсть, и ели
копченую семгу с домашним чесночным хлебом. Чесноком хлеб приправил Бен,
который, шаря в холодильнике, наткнулся на французский батон. Они валялись
на ковре у камина, в котором она разожгла огонь, прислушиваясь к дразнящим
звукам Art Pepper и Чарли Паркера.
Поздний вечер субботы сменился ранними часами воскресенья, и, не убираясь в
гостиной, они снова отправились в постель. На этот раз — спать. Руки Бена
обнимали ее, голова неудобно лежала на его груди, но ей не хотелось
отодвигаться.
Затем наступило утро, девять часов. Почтальон с шумом сунул в небольшой
почтовый ящик ворох воскресных газет, и это разбудило Розмари. Она
отодвинулась от горячего мужского тела, и мысль о том, что он лежит на ее
прежде одиноком ложе, наполнила ее радостью.
Бен спал на спине, беззвучно, со спокойным, безмятежным лицом — так спят в
молодости. Руки под головой, поза отдыхающего ребенка или даже пляжного
солнцепоклонника
, стремящегося выставить на солнце каждый сантиметр тела.
Он казался беззащитным
...Закладка в соц.сетях
