Жанр: Любовные романы
Ты в моей власти
Розмари Дауни, ведущая шоу-программы на телевидении, впервые увидела Бена
Моррисона, тридцатитрехлетнего актера, в день своего рождения, и эта встреча
изменила всю ее жизнь, еще вчера вполне устроенную: уютный дом, любимая
работа, признание и уважение коллег. Страсть обрушилась на нее, подобно
урагану, грозя уничтожить все, что она ценила.
Розмари проснулась, как обычно, ровно в семь, несмотря на выпитое накануне
изрядное количество водки. За пятнадцать минут до того, как включился чайник
с таймером — подарок Эллы, возвышавшийся наподобие миниатюрной
электростанции на ночном столике, покрытом кружевной салфеткой. Приоткрыв
один глаз, Розмари с некоторой робостью разглядывала четкий контур,
удивляясь, как ее взбалмошной дочери пришло в голову подарить ей на день
рождения такую практичную, хотя и экстравагантную вещь. Возможно, все дело в
круглой дате. Пятидесятилетие.
— Ура, — воскликнула Элла, — устроим прием. Это серьезная
веха.
— Что за веха? О чем ты? — Розмари терпеть не могла приемов.
— Пятидесятилетие, мам. Пора менять жизнь. Заняться чем-нибудь новым.
Встряхнуться. А то ты становишься такой же невыносимой, как бабушка. Позовем
пятьдесят близких друзей, у тебя наверняка наберется пятьдесят близких
друзей.
— Элла, дорогая, ты шутишь. В пятьдесят лет столько близких друзей не
бывает. Я каждое Рождество вычеркиваю из записной книжки по меньшей мере
пять имен. И вовсе не потому, что эти люди умерли.
Все же гостей набралось человек двадцать— тридцать, можно сказать,
стараниями Эллы.
Розмари уже давно и с успехом вела передачу на телевидении, это сделало ее
жизнь после развода легче и значительно удобнее. Разведена, но не одинока —
с двадцатипятилетней дочерью-актрисой, по большей части безработной, которая
проводила дома довольно много времени, а исчезала, лишь когда ее выманивали
очередной роман или очередная работа.
В чайнике вдруг загорелась лампочка, из него понеслись чудовищные звуки,
заставившие Розмари сесть в постели, зажав уши руками, пытаясь заглушить
звук и в то же время поддержать голову, которая явно в этом нуждалась. В ее
годы пить вредно. Чашка чая в постели — вот все, что ей нужно. Давно ей
никто не подавал чай в постель, разве что гостиничная прислуга. С
мучительного развода прошло уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет одиночества,
сражений с трудными детьми — и теперь, наконец, успех, уверенность в себе и
радость самостоятельной жизни.
Вода закипела, новехонькое устройство успокоилось и затихло. Розмари
потянулась налить чаю, с благодарностью подумав о своей умной, заботливой
дочери. В чашку полился кипяток. Вчера Розмари, конечно, забыла взять
пакетики с заваркой.
— Проклятье...
Придется вставать и тащиться по ступенькам вниз. Даже не пытаясь привести в
порядок остатки вчерашней прически, она накинула халатик, сунула ноги в
шлепанцы и решительно двинулась на кухню.
Открыв дверь спальни, Розмари обнаружила, что в доме было поразительно тихо.
Большой, светлый, милый дом, купленный лет пять назад, когда ее
телевизионная передача вдруг стала необыкновенно популярной. Одно из
преимуществ известности — с деньгами в кармане можно купить дом, достаточно
большой, чтобы спрятаться от ежеминутно узнающих тебя зрителей. Она была
влюблена в этот дом в Уимблдоне сильнее, чем в любого мужчину за всю свою
жизнь.
Розмари раздвинула шторы на лестничной площадке, впустив раннее утро и
неяркий мартовский солнечный свет. Спустилась вниз по широким ступеням,
придерживаясь за перила, чувствуя, что после вчерашнего ноги не вполне
слушаются ее. Она и не взглянула на видневшиеся сквозь открытые двери
остатки вчерашнего празднества. Это ее не касается. Позже придет Пат и все
уберет. Когда-то давно работа по дому была средоточием ее жизни. Теперь это
время прошло. Она могла позволить себе нанять для этого Пат.
Розмари вошла в кухню. У раковины стоял человек. Силуэт его четко
вырисовывался на фоне освещенного только что выглянувшим солнцем окна. Он
что-то напевал и мыл посуду под струей воды. На мгновение ее охватил такой
страх, что сердце сжалось. Человек обернулся и посмотрел на нее, держа в
одной руке голубую мочалку, а в другой — фарфоровую кружку. За его спиной
струя продолжала течь в белую керамическую раковину. Первое впечатление
всегда самое сильное.
— Привет! — Голос оказался неожиданно мягким для такого огромного
человека.
— Простите, — по-дурацки извинилась она за свое вторжение. —
Вы, очевидно, один из друзей Эллы и оставались ночевать.
Он шагнул вперед, все еще с кружкой в руке, и она смогла рассмотреть его
лучше без яркого ореола, слепившего ее. Карие глаза и печальная улыбка.
— Нас познакомили вчера вечером, — сказала она.
— Бен. Бен Моррисон. — В голосе — печаль, как и в улыбке. —
Еще раз — привет.
Он повернулся и закрыл кран. Подошел к столу посреди кухни и поставил
кружку. Розмари почувствовала себя маленькой и беззащитной в легком утреннем
одеянии. Бен показался ей огромным. Она села и присмотрелась к нему получше.
Высокий, смуглый и красивый. Приятно обнаружить такого мужчину в собственной
кухне наутро после своего пятидесятилетия. Посмеиваясь над собой, Розмари
улыбнулась ему. Бездонные глаза смотрели молодо и насмешливо.
— Хотите чаю? — спросил Бен, глядя на нее с высоты своих шести с
лишним футов. — Надеюсь, вы не против, что я здесь похозяйничал? То
есть заварил чай.
— Чудесно. Да, конечно. Чаю хочется страшно.
Он повернулся и взял с сушилки другую кружку.
— Мне лучше чашку с блюдцем, — неожиданно для себя сказала
Розмари.
Ее решительный тон заставил его вскинуть брови. Он взял чашку с блюдцем и
принялся вытирать их.
— Готов поспорить: вы не из тех, кто пьет шампанское из пластикового
стакана, верно?
Розмари рассмеялась.
— Ни за что. Только из хрустального бокала.
Улыбаясь, он принялся разливать чай, который, к ее удивлению, заварил в
чайнике. Каким-то образом он дал ей ощутить себя опекаемой.
Направляясь к холодильнику, Розмари сказала:
— У меня только обезжиренное молоко, это ничего?
И приподняла пакет, чтобы показать ему, холодный воздух проник под легкую
одежду. Она поежилась.
— Я сегодня утром вкуса не ощущаю. Любое сойдет. — Он повернулся к
ней. — Где у вас сахар?
— Может быть, хотите
алка-зельтцер
? — Она достала сахарницу и
поставила на стол рядом с таким же маленьким молочником, куда уже успела
перелить молоко. Красивые фарфоровые вещицы, расписанные цветами.
Бен Моррисон улыбнулся, взглянув на стол.
— Замечательно. — И добавил: — Нет, спасибо, не надо
алка-
зельтцер
. Мне просто нужна хорошенькая порция танина. — Он уселся за
стол. — Выпейте со мной чаю, — попросил он. — Мы можем не
разговаривать, если вам по утрам приятнее молчать.
Она села напротив него и налила себе в чай молока. Немного выплеснулось
через край. Вытащив бумажный носовой платок из кармана розового халатика,
она аккуратно промокнула. Из того же кармана достала упаковку заменителя
сахара и бросила таблетку в чашку.
Он смотрел на нее, прихлебывая из кружки, поднимавшийся пар туманил контуры
его лица. Часы в холле пробили без четверти восемь.
— Вы нашли
Эрл Грей
и смешали чай, — сказала она. —
Получилось чудесно.
Молчание. Она заметила, что он не сводит с нее глаз.
Его рот был слегка приоткрыт, и ей был виден кончик розового языка. Он не
отрывал взгляда от ее губ. Чтобы не встречаться с ним глазами, она
посмотрела в окно. Какая-то птаха кормилась из пластикового пакета, который
Элла пристроила за стеклом.
Не забыть подсыпать корму
, — подумала
Розмари и мысленно добавила это к списку дел, существовавшему в ее памяти
под заголовком:
Суббота. Что нужно сегодня сделать
.
Небритый молодой человек, сидевший в ее кухне, казалось, не считал нужным
произнести хоть слово, и это сбивало ее с толку и даже слегка раздражало.
Она предпочла бы побыть наедине со своим днем и списком необходимых дел.
Чтобы нарушить тишину, переменить настроение, она сказала:
— Это самый приятный утренний чай за многие годы.
— Я бы мог находиться здесь каждое утро.
Он смотрел на ее лицо, и предстоящие дела перестали занимать ее мысли.
Боже, ведь он флиртует со мной. Ну и наглец. Да я ему в матери гожусь
.
Ситуация нашла свое выражение в банальном клише.
Его улыбка стала еще шире, а глаза оставались странно далекими, как будто он
неоднократно вел подобные беседы и реплики были хорошо отрепетированы.
— Вы довольны, как прошел день рождения?
Его манера неотрывно смотреть на ее губы приводила ее в замешательство.
— Я как следует подумаю над этим и дам вам знать.
Взгляды карих и серых глаз на мгновение скрестились. Она налила себе еще
чаю, от смущения забыв о ситечке, и раздосадованно наблюдала, как всплывают
чаинки.
— А, черт.
Слово вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Он откинул голову
назад и рассмеялся. И тут она вспомнила его. И по вчерашнему вечеру, и откуда-
то раньше.
— Мне о вас рассказывала Элла или мы виделись раньше? — спросила
Розмари.
— Мы с Эллой были любовниками. В течение... я не помню сколько. Не
очень долго. Оказалось, что нам лучше быть друзьями. — Он
помолчал. — Простите, получилось грубо. У меня с утра мозги за языком
не поспевают.
Значит, он не был бесчувственным, у Розмари потеплело на душе. Она понимала,
что ему хочется увидеть, не шокирована ли она его откровенностью или,
возможно, обилием любовных связей дочери. Но она не была шокирована. И
успела привыкнуть к тому, что бывшие любовники дочери время от времени снова
появлялись в ее жизни. Элла собирала их — своего рода хобби. Она вела себя
так, как если бы верила, что нужно переспать с кем-то — с парнем или с
девушкой, чтобы стать затем лучшими друзьями. В этом было что-то по-детски
наивное. Рассудительная натура Розмари не позволяла ей вникать в поступки,
совершенно чуждые собственной глубоко укоренившейся сдержанности.
А круг друзей Эллы ширился с каждым годом. Время от времени она спала с кем-
нибудь из бывших любовников, хотя Розмари подозревала, что их очарование для
Эллы давно пропало. Похоже, она считала необходимым поддерживать дружеские
отношения таким странным образом, находя прелесть в уютном знакомом сексе,
больше радуясь возможности посмеяться вместе, чем порыву страсти. Все это
для Розмари было довольно странным, но во всяком случае Элла придерживалась
определенного круга, что в наши дни, можно надеяться, гораздо безопаснее,
чем откровенное беспутство.
Розмари любила свою дерзкую дочь, принимала ее странные любовные отношения и
не лезла в ее дела.
Так, значит, Бен Моррисон был еще одним любовником, превратившимся в друга.
Когда и как надолго? Прошлой ночью? У нее мелькнула мысль посмотреть, где он
спал, пока Пат еще не убиралась. Он смотрел на Розмари не отрываясь и,
казалось, читал ее мысли. Она торопливо спросила:
— Вы ведь недавно с успехом сыграли в фильме, правда?
— Верно. А вы уже видели? — Он вдруг показался ей совсем юным,
нетерпеливым, жаждущим произвести на нее впечатление. Внезапная смена
настроения поразила ее.
— Нет еще. — Ей не хотелось разочаровывать его. — Но мы
беседовали о фильме две недели назад в моей передаче, и я помню восторженные
отзывы о вас.
Улыбка осветила лицо Бена. Как и все актеры, которых ей доводилось
встречать, он нуждался в похвале не меньше, чем во вкусной еде и сексе.
Преимущество было на ее стороне, и она наслаждалась им, чувствуя интуитивно,
что вот такие минуты, как эта, нечасты в жизни молодого человека. В ее мозгу
неожиданно появилась мысль, словно проникшая сквозь замочную скважину давно
запертой двери:
У меня никогда не было романа с актером. Это, должно быть,
ад
. Утро пока что выглядело довольно странно.
— Хотите тостов? — спросила она. Она чувствовала голод. Чтобы
впитался вчерашний алкоголь, необходимо было что-то съесть.
— Замечательная мысль. Давайте я сделаю. — Он резко поднялся, стул
с отвратительным звуком отъехал по каменным плиткам.
— Нет, я сама. Я знаю, где что находится.
Розмари улыбнулась и встала, полная решимости не дать ему разнести всю
кухню. Он наблюдал за ней в молчании, шумно прихлебывая чай. Толстые ломти
хлеба из непросеянной муки лежали в фарфоровой хлебнице, рядом с масленкой и
домашним джемом, который она купила вместе с Эллой, когда как-то летним
вечером открывала празднество. Розмари отправилась за тарелками, но Бен уже
нашел нож и намазывал хлеб прямо на не вытертом со вчерашнего вечера столе.
Держа в каждой руке по тарелке, она немного помедлила, затем неловко
поставила одну из них перед Беном. Хлебные крошки захрустели под тарелкой.
— Ах, пардон.
Он усмехался, его явно забавляла ее любовь к порядку. Небрежно смахнув
крошки на пол, он положил тост на тарелку с серьезностью участника
церемонии.
Розмари осталась стоять, чувствуя себя неловко, будто не у себя в кухне. Он
ел так же шумно, как и пил чай, сосредоточенно и с видимым удовольствием.
Наверху спустили воду в туалете, и вниз по ступеням к кухонной двери
прошлепали босые ноги. Дверь резко распахнулась — так распахивала ее только
Элла, — и в тишину кухни ворвалась она сама. Каштановые, растрепанные
волосы, такие же серые, как у матери, глаза, чуть припухшие от недосыпа.
— Пахнет тостами. Чай готов? Доброе утро, ма. Господи, Бен, ты опять
ешь.
Не переставая говорить, она достала кружку, взяла тарелку, с размаху
поставила их на стол, оглядываясь в поисках ножа. Проходя мимо Розмари,
чмокнула ее в щеку; оказавшись рядом с Беном, смеясь, ткнула его пальцем. Он
рассмеялся во весь рот, не переставая жевать. Дочь, как всегда, вторглась в
ее день. На этот раз спугнув... что? Глупо было даже задумываться над этим.
— Доброе утро, Элла, не устраивай столько шума, — совершенно
автоматически отреагировала Розмари. Обычное замечание, какое делает мать
дочери.
Настроение этого необычного утра в кухне безвозвратно исчезло. Розмари
решительно была устранена со сцены. Теперь казалось, что лишняя именно она.
Бен и Элла добродушно подтрунивали друг над другом. Розмари не могла принять
участия в их легкой болтовне. Она отставила пустую чашку и сказала:
— Пойду оденусь. Бен, спасибо за чай, здесь все в вашем распоряжении.
Кроме моей дочери
, — мелькнула у нее непрошеная мысль.
Когда она уходила из кухни, он встал, снова с шумом отодвинув стул. Она
поморщилась, но тут же улыбнулась ему. Его старомодная вежливость тронула
ее, поскольку была неожиданной в таком, казалось бы, современном человеке,
энергичном представителе конца двадцатого века. Розмари вышла из кухни и уже
на лестнице услышала слова Эллы:
— Господи, Бен, ты невозможный подлиза.
Вернувшись в светлую, пахнущую духами спальню, Розмари приступила к
знакомому ежеутреннему ритуалу: проветрить постель, в течение пятнадцати
минут голышом заняться гимнастикой, затем понежиться в ароматной ванне,
надеть отглаженные джинсы, которые она носила только в уик-энды, и
подходящую к ним рубашку. В это утро она выбирала одежду тщательнее, чем
обычно.
Розмари нравилась упорядоченность ее жизни, она получала удовольствие от
всех своих дел и терпеть не могла, когда вторгалось что-то спешное или
неожиданное. Сегодня утром случился какой-то сбой. И беспокойство, которое
ей так и не удалось изгнать, поселилось у нее внутри. Она подкрасилась,
зачесала назад светлые волосы и внутренне собралась перед тем, как
спуститься вниз. Некоторое время назад пришла Пат, и сейчас Розмари слышала
гудение пылесоса в гостиной. Открылась и захлопнулась дверь кухни,
послышался смех, Элла проворно поднялась по лестнице.
— Ма... — Легкий стук в дверь, и Элла очутилась в спальне
матери. — Ма, ты знаешь, что Пат пришла? Что она здесь делает в
субботу?
— Ты сама хочешь заняться уборкой? — Раздраженная Розмари провела
пробочкой духов за ушами, мимолетно усомнившись, не слишком ли претенциозна
для раннего утра
Шанель
.
— Пусть она не ходит в мою комнату. Там кавардак. — Элла исчезла,
так что
кавардак
донеслось с площадки, и тут же хлопнула ее дверь.
Розмари забыла проверить, где спал Бен. Уверяя себя, что ей нужно это знать,
чтобы быть готовой к любому повороту событий, она спешно направилась к двум
спальням для гостей. В одной явно никто не ночевал. Недовольная собой,
Розмари тем не менее почувствовала облегчение.
Слышно было, как Элла, фыркая, умывается, чистит зубы, как гудит в гостиной
пылесос, звучит музыка — Пат, приходя, первым делом включала радио.
Бен Моррисон стоял, в одиночестве, на кухне у окна и пристально смотрел на
ухоженный сад, где уже появились первые растения. Почки на ветках набухли, и
даже расцвел одинокий нарцисс, храбро опередив своих собратьев по меньшей
мере на неделю. Весна, затаив дыхание, ждала, готовая вот-вот расцвести на
еще холодной мартовской земле.
В атмосфере дома было нечто напоминавшее полузабытые переживания детства, та
же внешняя упорядоченность, гармония, благодушно любующаяся собой,
напрашивающаяся, чтобы ее разрушили. И это показалось ему опасно
соблазнительным. Слабый запах тостов, приглушенная музыка, звук воды,
наполняющей ванну наверху... В семейном доме начинается день.
Стоя у окна неподвижно, боясь спугнуть окружавшую его тишину, он наблюдал за
птицами на террасе. За кроликом, который выбрался откуда-то снизу и, явно
оказавшись ближе к дому, чем намеревался, быстро отступил, а за ним погнался
черный кот, который перед этим пытался поймать золотую рыбку в небольшом
декоративном пруду.
— Это ваш котище? — спросил он у Розмари, когда та вернулась в
кухню.
— Да. Его зовут Бен.
Оба рассмеялись, как смеются люди, которым, в сущности, не смешно.
— Когда мой сын был маленьким, он очень любил фильм про крысу по имени
Бен, — продолжала Розмари, — а поскольку я наотрез отказалась
покупать крысу, мы завели в утешение кота. — Она помолчала,
вспоминая. — И он его назвал Беном.
— Элла никогда не рассказывает о брате, — заметил Бен. — Я
только знаю, что у нее есть брат. Он старше?
— Они не очень дружны. Ему почти тридцать, и, боюсь, он воплощает собою
все то, что Элла презирает.
Бен разглядывал лицо Розмари, пока она стирала крошки с кухонного стола.
— А что он делает? Тоже актер?
— О, Боже, нет. — Розмари рассмеялась при одной мысли об
этом. — Он занимается страхованием. Вполне успешно. Женат. Малышка
дочь. Аккуратистка жена.
Трудно было не услышать разочарования в ее голосе, когда речь шла о сыне.
— Значит, вы бабушка?
Она снова рассмеялась и с ужасом почувствовала, что краснеет, словно мысли о
молодом человеке, которые приходили ей в голову, несовместимы с этим ее
рангом.
— Да, бабушка. Но я редко вижусь с ними. Они живут в Бирмингеме. Мы все
встречаемся на Рождество. И я всегда жду этого со страхом.
Бен улыбнулся и отвернулся к окну. Розмари принялась составлять посуду в
посудомоечную машину. Что это ее потянуло откровенничать с незнакомым
человеком? Обычно она гораздо сдержанней. Это единственная черта, роднившая
ее с сыном. Она чуть не рассказала Бену о том, каким трудным подростком был
Джон, в отличие от Эллы.
Джону исполнилось пятнадцать, когда отец ушел, оставив дом, который,
казалось, был полон плачущих женщин. Он походил на своего отца во всех
отношениях: Розмари давно поняла это. Как ни жаль, она никогда не
чувствовала себя с ним хорошо, как только он начал подрастать. Из
балованного, но милого мальчугана он превратился в подростка, совершенно не
принимавшего мать: он считал ее виноватой в разводе, потому что она такая
скучная, что ни один мужчина не выдержит. Годы спустя он был удивлен ее
успехом на телевидении, ее целеустремленностью и силой. Но им уже не могло
быть легко вместе. Розмари вспоминала только белокурого мальчика, которого
когда-то усаживала к себе на колени, пока писала поздравления ко дню
рождения или рождественские открытки.
— Вы не откажетесь от чашки кофе? — спросила она Бена. — Я
как раз собираюсь сделать кофе для Пат.
— Нет... то есть да... с удовольствием. — Бен отошел от
окна. — Мне нравится ваш дом, Розмари, — неуклюже похвалил он.
— Нам тут хорошо.
— Это заметно.
Она посмотрела на него, и выражение его глаз поразило ее. В них было
неприкрытое желание, какого она даже не могла себе представить. Оно исчезло
так же быстро, как и появилось, но не раньше, чем он понял, что это
перестало быть для нее тайной. Как если бы его поймали с чем-то не
принадлежащим ему: с чужим чувством. Нарушив тишину, закипел чайник. Бен
снова повернулся к окну, плечи поникли, он показался Розмари меньше ростом и
не таким уж дерзким. Она сделала кофе, машинально извинившись за то, что
может предложить только растворимый. Неизвестно зачем, помимо воли, просто
чтобы поддержать разговор, спросила, дожидается ли он Эллу, и не успел он
ответить, как она уже подошла к двери, распахнула ее и позвала:
— Элла! Пат! Кофе готов!
Пылесос замолк. Сверху не донеслось ни звука. Розмари было не по себе, но
она мимолетно улыбнулась Бену. Он пил кофе.
— Элла, наверное, еще в ванной, — произнесла она. — Скоро
придет.
Появилась Пат, бодрая, как всегда, и принялась сетовать на обилие
переполненных пепельниц, а когда Розмари представила ей Бена, сообщила, что
уже познакомились.
Они уселись за стол, завязалась ничего не значащая беседа.
Элла наконец спустилась к ним, с еще влажными после душа волосами, и
субботнее утро приобрело более или менее обычный вид. Бен Моррисон остался.
Элла предложила Бену провести день с ними, если он, разумеется, не
планировал ничего более интересного. Он не планировал и согласился. Кроме
того, он предложил сходить в паб на ленч.
— Давай сходим, ма. Тебе понравится.
— Меня будут узнавать.
Но она уже знала, что пойдет. Манил субботний базарчик неподалеку от дома,
хотелось, как обычно, совершить еженедельные покупки в их любимых
Деликатесах
.
Бен поразительно легко освоился в доме. Он паясничал и смешил их. Розмари
искренне веселилась. Они составили список покупок, к которому Бен добавил
несколько наименований. Казалось, он уже давно вместе с ними, так легко и
они сами, и дом приняли его. Так быстро и непринужденно он вписался в их
образ жизни. Розмари подумала: удивительно, что у молодого человека нет
никаких других развлечений в субботу. Он никому не звонил и не сообщал, где
он. Но она подавила любопытство и не задала ни одного вопроса. Он был здесь,
вместе с ними, не связанный в этот момент с другой своей жизнью, какой бы
она ни была.
Они взяли машину Розмари. Элла села сзади, Бен — на переднее сиденье, рядом
с Розмари. Он спросил, стоит ли пристегиваться, а сам уже перетягивал грудь
ремнем, не дожидаясь, пока она ответит
да
. Пробежав пальцами по
аккуратному ряду кассет, вытащил Майлса Девиса.
Испытывая желание поправить кассеты, она улыбнулась с признательностью — им
нравилась одна и та же музыка.
Розмари, полностью сознавая, с какой легкостью Бен, развлекая их,
манипулирует ею и Эллой, испытывала вместе с тем какое-то беспокойство и
возбуждение. Все это даже не оформилось в слова, а отодвинулось в дремлющее
воображение, в те его области, куда, казалось, давно была забыта дорога.
Они поставили машину и вошли в магазин
Деликатесы
. Пили капуччино из
пластиковых стаканчиков и покупали на пробу разную экзотическую еду. Он, по
мнению Розмари, всегда утоляет нечто большее, чем просто голод.
Элле довольно скоро наскучило это времяпровождение.
— Мне надо забежать в библиотеку. Встретимся в час в пабе,
ладно? — И она ушла.
Нагрузив продуктами две полные тележки, купив свежий, еще теплый итальянский
батон (Бен разломил его и попробовал), Розмари расплати
...Закладка в соц.сетях
