Жанр: Любовные романы
Скоро тридцать
... на похоронах, вплыла мать. Вслед за ней безмолвной тенью
вошел отец. При одном взгляде на их лица у меня упало сердце. И почему наши
родители еще не развелись, как все нормальные люди в их возрасте, и не
избавили нас от этих невыносимых семейных праздников?
— Как ты могла таким образом со мной поступить? Ты опозорила меня перед
всеми нашими друзьями! — прошипела мать.
— Мам... — начал было Марк, но я махнула рукой, жестом приказывая
ему замолчать. Сегодня мое сражение, а не его.
— Ты права, мне следовало рассказать вам об увольнении раньше. Я просто
не знала — как, — вздохнула я.
— Не знала — как? И не придумала ничего лучше этой выходки? —
завизжала мать.
— Из-за чего ты потеряла работу? — спросил отец, и, услышав его
голос, я вздрогнула от неожиданности. Да, он всегда мечтал, чтобы я пошла по
его стопам, но, как правило, никогда не выходил на сцену в семейных драмах.
Обычно, когда мать входила в штопор и ее глаза пре вращались в две узкие
ледяные щелочки, а губы сжимались, словно туго сборенная шторка, отец
исчезал за дверями кабинета. Подкидывать хворост в костер было не в его
привычках.
Мать ненадолго унялась, позволив мне вкратце объяснить, как все случилось —
как Кэтрин меня подставила, как был провален судебный процесс и все деньги,
вложенные в него фирмой, пошли прахом.
— Почему ты не рассказала об этой Кэтрин своим начальникам? —
задала вопрос мать.
— Потому что она спит с одним из них, — безрадостно усмехнувшись,
ответила я. — То есть я предполагаю, что с одним, а там кто его знает,
может, она и ему наставляет рога.
Последовала неловкая пауза. Мать бросила взгляд на отца, отец — на меня, я —
на Марка, а Марк — в телевизор, где все еще шла
Эта удивительная жизнь
,
только без звука.
Наконец папа откашлялся и произнес:
— Думаю, ты должна вернуться в фирму и попросить, чтобы тебя взяли
обратно. Возьмешь на себя полную ответственность за произошедшее,
пообещаешь, что этого не повторится, и станешь работать с удвоенным
усердием. Я с недоумением посмотрела на него:
— Я не собираюсь этого делать.
— Почему? — изумилась мать.
— Потому что я не сделала ничего плохого. Мою работу по иску намеренно
сорвали.
— Однако у тебя нет доказательств, что та сотрудница припрятала
свидетельские показания, — сказал отец.
— Нет, но я знаю, что она это сделала. Как я это докажу? Уж наверняка
бумаги не лежат в ее кабинете, ожидая, когда их найдут, — возразила я,
не понимая, почему мы вообще обсуждаем эту тему.
— Ну, если у тебя нет доказательств, ты должна взять ответственность на
себя. Кажется, ты забываешь об этом, дорогая. Это было твое дело, за
сохранность документов отвечала ты, поэтому их пропажа — только твоя
вина, — продолжал отец.
Я изумленно уставилась на него:
— Вовсе нет. Как я могла это предвидеть? Документы хранились в конторе,
и доступ к ним имел любой адвокат. По-твоему, я должна была каждый вечер
таскать домой сорок коробок с бумагами, а утром возвращать их в офис?
— Ты могла сделать копии и держать их у себя в квартире, —
заметила мать, и я метнула на нее уничтожающий взгляд. — Да, могла
бы, — настаивала она. — И не заставила бы нас краснеть перед всеми
друзьями из-за того, что нашу дочь выгнали с работы.
— Мама! — вскинул голову Марк. — Оставь ее в покое.
— На полтона ниже, молодой человек, — холодно сказала мать. —
В последнее время ты и сам не был образцовым сыном.
Отец, не обращая внимания на них обоих, продолжал сверлить меня суровым
взглядом судьи.
— Если ты не хочешь просить, чтобы тебя взяли обратно, тебе остается
только вернуться в Сиракьюс. Я могу подыскать тебе место в какой-нибудь
юридической фирме или устроить на работу к окружному прокурору, —
предложил он.
Я переводила взгляд с отца на мать, качая головой.
— Как вы смеете? — дрожащим от волнения, но реши тельным голосом
проговорила я. — Как вы смеете так со мной обращаться? И кто дал вам
право распоряжаться моей жизнью?
— Нет, как ты смеешь! Приходишь на торжество, как член нашей семьи, и
устраиваешь сцену! Своим поведением ты опозорила нас с отцом на весь
город! — взвизгнула мать.
— Черт побери, я имею право вести себя как угодно. Я ваша дочь, а не
дрессированная мартышка! Да, я лишилась работы, и, возможно, этого бы не
произошло, если бы я была менее доверчива, более предусмотрительна и так
далее, но теперь это уже ничего не меняет. Я рада, что все так
случилось, — заявила я, глядя на отца, который прислонился к дверному
косяку, скрестив на груди руки. — Я ненавидела эту работу. Я ненавидела
профессию адвоката. Я пошла в юристы только потому, что этого, хотелось вам.
— Я и сейчас хочу, чтобы ты работала юристом. Это достойное и почетное
занятие, — сказал отец.
— А я не выношу его! Каждый день эта работа съедала кусочек моей
жизни, — с отчаянием воскликнула я.
Отец лишь покачал головой.
— Все ваше поколение считает жизнь приятной прогулкой, — осуждающе
сказал он.
— Что?! Да я всю жизнь пахала как лошадь! Сначала в школе, потом в
колледже, потом в университете, потом в фирме. И все потому, что это было
нужно вам. Мне никогда не приходило в голову заняться своим любимым делом.
Но теперь, впервые за все время, я делаю то, что нравится мне. Я рисую. И я
обожаю эту работу. Да, все вышло очень неожиданно, хоть я и думаю, что это к
лучшему.
Отец, все так же качая головой, повернулся к выходу.
— Давай, папочка, уходи. Это ведь получается у тебя лучше всего,
правда? — Я сорвалась на крик.
Отец помедлил в дверях, стоя ко мне спиной, а затем, не оборачиваясь, вышел.
Я смотрела ему вслед, и по лицу у меня текли слезы.
— Элинор Энн Уинтерс, как ты смеешь разговаривать с отцом в таком
тоне?! И как, по-твоему, должна чувствовать после всего этого я? Каково мне
сознавать, что все мои дети — неудачники?
В детстве подобные тирады матери всегда заставляли мое сердце сжиматься от
ужаса. Однако сейчас я ее не боялась.
— Мама, за непроницаемой стеной, которой ты себя окружила, огромный
мир. Тебе стоит иногда выглядывать наружу, — устало проговорила я.
— Прости, что-о? — выдохнула мать, вложив в эти слова гораздо
больше патетики, чем требовала ситуация.
— Это моя жизнь. Мое увольнение с работы касается одного-единственного
человека. Меня. Не тебя. Я не прошу ни денег, ни чего-то другого. Мне нужно
лишь, чтобы ты выслушала и поддержала меня. — Гнев, сдерживаемый в
течение тридцати лет, вскипел во мне, когда я встала и начала высказывать в
лицо матери всю правду. Салли кубарем скатилась с моих колен и плюхнулась на
пол с не довольным ворчанием. Я продолжала: — Ты самая эгоистичная женщина
из всех, кого я встречала. Ты всегда думала исключительно о себе. Пускай
Марк, Брайан и я — неудачники, но вместо того, чтобы согреть нас любовью и
поддержкой, ты только и причитаешь, как наши про махи бьют по тебе. Как ты
себя чувствуешь, как ты будешь выглядеть! Ты хоть раз задумалась, какое
унижение я пережила, когда меня увольняли, и насколько мне по душе моя
теперешняя работа? Допустим, Марк совершил ошибку. И все же представляешь ли
ты, каково это — всю жизнь быть
золотым мальчиком
и стараться
соответствовать этому образу? Мы — твои дети. Почему ты не можешь просто
любить нас?
— Я больше не намерена тебя слушать. Если ты не умеешь себя вести,
полагаю, тебе лучше уехать, — отрезала мать с каменным лицом. Ее нижняя
губа задрожала, в глазах показались слезы.
Я пожала плечами и потерла виски, внезапно ощутив страшную усталость.
— Хорошо, я уезжаю, — сказала я. — Марк, ты подбросишь меня
на вокзал? Я только уложу вещи.
Через несколько минут мы уже ехали в машине. Улицы опустели; был сочельник,
и в это время все уже сидели за столом со своими семьями, отмечая праздник.
Многие наши соседи украсили подъездные дорожки к дому иллюминацией и зажгли
рождественские фонари на крыльце, отчего безлюдные улицы светились
таинственным, мерцающим сиянием.
— Ну, это было супер, — оценил Марк. Он покрутил ручку
радиоприемника, и салон машины заполнил голос Фрэнка Синатры, поющего о
звонких бубенцах
.
— Заткнись, — вяло сказала я.
— Нет, я считаю, мы случайно нашли отличный способ раз и навсегда
положить конец этим добровольно-принудительным семейным сборищам. Каждый
праздник кто-то из нас будет сообщать жутко неприятную новость вроде моего
развода или твоего увольнения, и очень скоро мать с отцом предпочтут на
несколько дней убраться из города, чем насильно собирать нас за столом. Мы
могли бы подключить Брайана — к примеру, можно заранее попросить его, чтобы
к Пасхе он обрюхатил очередную подружку.
Несмотря на глубокое уныние, овладевшее мной после скандала с матерью, я
начала хихикать.
— Ты тоже мог бы уволиться с работы и пойти в солдаты, — внесла я
свою лепту.
— Нет, бери выше — как насчет обвинений в мошенничестве в особо крупных
размерах или сексуальных связях с приятельницами матери по клубу садоводов?
Хотя лучше я оставлю это Брайану. Насколько мне известно, он действительно
спит с активисткой садоводческого клуба.
— С которой из них?
— Зная Брайана, не удивлюсь, если со всеми.
Мы расхохотались. Я взглянула на Марка, на его про филь, и вдруг осознала,
как мы близки.
— Можешь, конечно, послать меня подальше, но я думаю, после того, как
ты высадишь меня на вокзале, тебе тоже надо поехать домой. К себе домой. К
Кейт, — сказала я.
— Иди ты куда подальше, — отозвался Марк, вспыхнув. Я замолчала и
перевела внимание на людей, которые выходили из церкви после вечерней
службы. Мы с семьей обычно посещали ночную службу, когда все зажигают свечи
и поют
Тихая ночь, святая ночь
, а в церкви невероятно красиво и спокойно.
После этого я всегда чувствовала полное умиротворение. Я знала, мне будет не
хватать этого ощущения.
Через несколько минут Марк сказал, не сводя глаз с дороги:
— А если она меня не пустит?
— Тогда сядешь под дверью и не уйдешь, пока она не откроет тебе или не
вызовет полицию.
Марк наконец повернул голову в мою сторону:
— Я люблю ее, Элли. Люблю так сильно, что не могу дышать. Я просто не
представляю жизни без нее. Не знаю, зачем я изменял ей. Я был полным ослом.
Но если она примет меня обратно, я до конца своих дней буду доказывать, что
больше никогда не предам ее.
— Скажи это не мне, а ей, — посоветовала я брату. — Скажи это
Кейт.
Я переступила порог своей квартиры уже далеко за полночь. Наступило
Рождество, и впервые в жизни в этот праздник рядом со мной никого не было.
То есть никого, кроме Салли. Сделав свои дела во время короткой прогулки,
Салли притрусила в спальню и взобралась на постель. Она три раза покружилась
на месте, свернулась клубком посереди не кровати и немедленно начала
тоненько похрапывать. Я улыбнулась, немного завидуя той легкости, с которой
засыпала моя собака. Обведя взглядом пустую квартиру, я пожалела, что не
успела поставить елку или хотя бы развесить гирлянды.
Перед моим отъездом родители даже не вышли попрощаться или пожелать веселого
Рождества. Мать заперлась в спальне, рыдая достаточно громко, чтобы мне было
ее слышно в коридоре, а отец, как всегда, укрылся в своем кабинете. Это была
самая серьезная ссора между нами. Конечно, мы цапались, когда я была
подростком, — в основном из-за того, что я без спроса брала
родительскую машину или задерживалась на гулянках после наступления
комендантского часа
. Никогда прежде я не обвиняла отца в холодности и
сухости, а мать — в себялюбии. В мою семейную роль всегда входило быть милой
и послушной и делать все, чтобы порадовать родителей. Теперь же, когда я
впервые пошла на конфликт и выложила все, что о них думаю, они осуществили
свою невысказанную угрозу, которая давно витала в воздухе, и выкинули меня
из дома. Как только я отступила от образа Идеальной Дочери, они шарахнулись
в сторону, точно от бешеной собаки. Они очень сильно меня ранили, но сейчас
острее всех других чувств я ощущала злость.
Мой гнев был настолько сильным, что в нем рассеялся туман, в котором я жила
все последние месяцы. Это было невыносимо тяжело. Я еще никогда не
чувствовала себя более одинокой. Я потеряла родителей. Нину. Теда. Мир
вокруг потерял краски, поблек. Надежда на лучшее угасла. Меня начала бить
крупная дрожь, я быстро переоделась в старенькую клетчатую фланелевую пижаму
и нырнула в постель, обмотавшись вязаным шарфом, что бы поскорее согреться.
Все еще дрожа в ознобе, я свернулась калачиком и почувствовала, что кто-то
сопит мне в ухо. Повернув голову, я увидела, что Салли сидит на подушке и
смотрит на меня круглыми влажными глаза ми. Она вытянула свою короткую
толстую шею, обнюхала мое лицо и напоследок лизнула в нос. Я отвернула
одеяло, Салли залезла под него и уютно свернулась в тепле у меня под
коленками. Ее горячее тельце согрело меня, я перестала трястись и наконец
провалилась в глубокий сон, лишенный сновидений.
Глава 22
Через несколько дней после Рождества меня разбудил телефонный звонок. В
спальне было темно, и мне показа лось, что уже глубокая ночь, однако
светящиеся цифры на часах показывали только три минуты одиннадцатого. Было
еще совсем рано. Я проспала несколько часов, но только потому, что теперь,
когда я работала дома и ни с кем не общалась, стала ложиться в восемь часов
вечера, за исключением тех дней, когда по телевизору шло что-нибудь
интересное (а это случалось не часто).
Я пошарила рукой, нащупывая телефонную трубку, что бы опередить
автоответчик.
— Алло, — проговорила я сонным голосом, перегнулась с кровати и
зажгла свет.
Сначала на том конце провода молчали, и я уже хотела положить трубку, решив,
что звонит какой-нибудь придурок. И вдруг услышала странный звук, похожий на
стон.
— Кто это? — спросила я.
— Он уше-ел, — проплакали в трубку.
Этот голос я узнала даже сквозь слезы. Нина.
— Сейчас приеду, — сказала я.
Мы с Ниной не разговаривали больше месяца — за двенадцать лет дружбы это
была самая долгая наша размолвка. И все-таки есть люди, на которых ты всегда
можешь рассчитывать, что бы там ни было. Даже если бы прошло десять лет, это
не имело бы значения. Один звонок, и я бы примчалась к Нине, несмотря на
ссору, и взяла бы ее за руку, не задавая вопросов. Она мне все равно что
сестра.
Через полчаса я сидела на диване у Нины, подавала носовые платки и пыталась
заставить ее глотнуть вина. Моя подруга ревела в голос, по щекам ручьем
текли слезы. По степенно рыдания перешли во всхлипы, а потом сменились
икотой. Нина утерлась влажным полотенцем, которое я прикладывала к ее лицу;
теперь она могла говорить.
— Что случилось? — спросила я.
Нина с минуту молчала, и я испугалась, что она опять собралась расплакаться.
— Все кончено. Я отдала ему кольцо, и он ушел, — сообщила она.
— Но почему?
Нина взглянула на меня. На ее хорошеньком личике лежала печать горя. В этот
момент его никак нельзя было назвать красивым: красное и зареванное. А нос
распух от слез.
— Я боюсь, что он заразил меня... герпесом, — наконец едва слышно
прошептала она.
Я изумленно охнула. За исключением СПИДа, герпес — самая неприятная болезнь,
передающаяся при сексуальных контактах. Излечиться от него нельзя. Если
анализ окажется положительным, Нина будет расплачиваться за это всю
оставшуюся жизнь. Ей придется сообщать об этом каждому любовнику, каждому
врачу, каждой страховой компании, ставить галочку напротив графы
да
в
любой медицинской карточке, которую она будет заполнять.
— Откуда ты узнала?
— Я нашла у него рецепт на лекарство, которое называется
Валтрекс
, и
через Интернет выяснила, от чего его принимают. После сразу пошла в
поликлинику и сделала анализ. Результаты будут готовы через пару
дней, — печально закончила она.
— А как он отреагировал, когда ты сказала ему об этом? — спросила
я и взяла ее ледяную ладонь в свою.
Слезы вновь хлынули из глаз Нины и потекли по разгоряченным щекам.
— Он повел себя отвратительно. Сначала пытался обвинять меня, мол, это
я его заразила. Обозвал проституткой и шлюхой и... и... замахнулся на
меня, — сквозь рыдания проговорила Нина.
Во мне вскипела злость — такая сильная, что захотелось поймать ублюдка и
отрезать ему яйца ржавым хлебным ножом. Мало того что этот мерзавец скорее
всего
наградил
мою подругу ужасной болезнью, так он еще и угрожал ей
физическим насилием! Он хуже, чем подонок, он — ходячая герпесная язва.
— Ты же знаешь, я всегда предохранялась — я пользовалась презервативами
со всеми парнями, кроме Джосайи, — продолжала Нина, задыхаясь от
рыданий. — И вообще, рецепт был выписан в сентябре, еще до нашего
знакомства. Он знал, что у него герпес, и все равно настоял, что бы мы
занимались сексом без презерватива. Он знал, что делает! — В голосе
Нины звучала неподдельная мука.
— Ты прогнала его?
— Не сразу. Я была очень расстроена, но, Элли, я ведь так любила его. Я
всерьез надеялась, что он сумеет мне все объяснить. Найти какое-нибудь
оправдание, вроде того, что у него не было обострений и он думал, будто не
заразит меня. Все, что угодно, только бы не знать, что он так поступил со
мной умышленно. Он же как с цепи сорвался. Начал орать и бить все подряд. И
еще он порезал два моих холста, — дрожащим голосом призналась Нина.
Только сейчас я заметила, что по квартире словно про несся смерч. Ее полотна
— большие, яркие картины — обычно висели на стенах, но сейчас почти все они
валялись на полу. Одну, кажется, вообще топтали ногами. Горшки с цветами
были перевернуты, кресло лежало на боку, а в стене между гостиной и кухней
зияла дыра.
— Это он пробил, — объяснила Нина, проследив за моим взглядом.
Несмотря на оцепенение, ее била мелкая дрожь. Я решила, что Нину трясет
скорее от нервного возбуждения, чем от холода, и все-таки принесла из
спальни одеяло и укутала ее.
— Когда он начал бесноваться, я велела ему проваливать. А он только
расхохотался и сказал, что вернется к своей бывшей подружке, что он спал с
ней все это время и она опять хочет быть с ним. Я отдала ему кольцо и
сказала, чтобы он выметался из моего дома. — Нина смущенно покачала
головой. Когда она убирала за ухо прядь волос, я заметила у нее на запястье
темное пятно.
— Это еще что? — спросила я, показывая на синяк. — Что он
сделал с тобой?
— Схватил меня за руку. Я сама виновата, хотела вырваться, —
опустив глаза, пробормотала Нина.
— Чушь! Ты не виновата. Слышала бы ты сейчас себя со стороны! Ты
говоришь точь-в-точь как женщины, которых избивают мужья, а они их
оправдывают.
Ситуация была далека от комичной, и все же Нину вдруг разобрал смех.
— Да если бы он и вправду попытался ударить меня, я бы так двинула ему
между ног, что у него бы отсохли яйца и он больше не смог бы трахнуть ни
одну телку. — Нина вы брала не самое подходящее время для веселья, но
это уже больше напоминало мою прежнюю подругу. Похоже, шок начал ослабевать.
— Без него тебе будет только лучше, — мягко сказала я. — Ты
ведь сама это понимаешь, да?
Нина меня будто не слышала. На ее лице застыла странная улыбка, и она слегка
раскачивалась взад-вперед на диване.
— Хочешь кое-что узнать? По-настоящему его зовут вовсе не Джосайя.
— Правда? А как же тогда?
— Джозеф. Ему казалось, что это звучит недостаточно оригинально, и он
переменил имя, когда учился в колледже. — Нина захихикала. — Он
недавно признался в этом и взял с меня обещание никому не рассказывать.
— Так ты знала?! — взвизгнула я. — Ты знала, что он сам
выбрал себе идиотское, вычурное имечко
Джосайя
, и все равно собиралась за
него замуж? Ладно, хватит. Ты догадываешься, чем мы сейчас займемся?
— Не слишком ли мы стары для этого? — состроила гримасу Нина.
— Нет. Давай, поехали. Тащи все до единой фотографии, — поторопила
ее я.
Нина встала и отправилась в спальню. Я слышала, как она гремит ящиками.
Через несколько минут Нина снова появилась в гостиной с бутылкой вина, двумя
бокалами, пепельницей, коробком спичек, двумя фломастерами и пачкой
фотографий презренного Джосайи-Джозефа.
— Ну что ж, проучим этого урода, — сказала я и, примерившись,
быстренько подправила фломастером фотографию, на которой крупным планом была
запечатлена физиономия ублюдка. Я подгустила его сросшиеся брови,
пририсовала ему козлиную бородку и словесные пузырьки изо рта с надписью
У
меня не стоит
. Продемонстрировав свое произведение Нине, которая одобрила
его приступом хохота и вознаградила меня бокалом вина, я подожгла фотографию
и бросила ее в пепельницу. Вместе мы смотрели, как рыжее пламя пожирает фото
мерзавца и, заворачиваясь черными уголками, оно рассыпается в прах.
— Теперь моя очередь, — объявила Нина, выбирая из пачки следующую
фотографию. — Фу. Я всегда терпеть не могла его улыбок на фото. Ты
только посмотри, как он вздер нул бровь — прямо Джеймс Бонд какой-то.
Мы увлеклись работой. Лишь через тридцать минут, когда иссяк запас
фотографий, а в воздухе повисло черное облачко дыма, слегка пахнущего
химикалиями, мы в изнеможении откинулись на диване.
— Что дальше? — вопросила Нина.
— Телефонное хулиганство исключается — теперь у всех есть определители
номера. Он оставил у тебя что-нибудь ценное? Любимый кожаный пиджак? Или, к
примеру, мотоцикл? — Нина отрицательно покачала головой. — Если у
тебя нет желания забраться в квартиру его прежней подружки и закинуть ей под
кровать тухлую рыбу, то, думаю, дело сделано.
Нина улыбнулась. Она явно повеселела — месть всегда идет на пользу разбитому
сердцу.
— Я рада, что позвонила тебе, — застенчиво произнесла она. Сейчас,
когда Нина убрала волосы в высокий конский хвост, а на ее грустном лице не
было ни капли косметики, она походила на маленькую девочку — так, наверное,
моя подруга выглядела в детстве.
Мое сердце екнуло — я вспомнила, что мы еще не объяснились по поводу нашей
ссоры. Несмотря на нелюбовь к открытым конфликтам, наше с Ниной отдаление
друг от друга угнетало меня еще больше. Если сейчас я промолчу, наша дружба
уже никогда не будет такой, как раньше, и пойдет чуть-чуть вкривь, как
неправильно сросшаяся после перелома кость. Кроме того, в последние месяцы
моя жизнь превратилась в серию разорванных связей; самое время восстановить
хотя бы одну из них.
— Я тоже. Мне жаль, что мы поссорились, — начала я и запнулась.
Нервно вздохнув, я продолжила: — Мне казалось, что я теряю тебя, и это очень
пугало. Но я не должна была тебе говорить об этом. Ты была права — твои
отношения с... ну, в общем, ты поняла, с кем, меня совершенно не касались.
— Нет, это ты была права. Я действительно едва не потеряла сама себя. Я
отказалась от встреч с тобой, с другими подругами, от своих обычных занятий.
Я словно растворилась в нем. Я жила как в тумане и вроде бы понимала, что
происходит, но мне было все равно. Так сладко было испытывать любовь к кому-
то... — Голос Нины дрогнул. — Я больше не совершу этой ошибки.
— Ты можешь любить, не теряя себя. Думаю, тебе просто нужен другой
мужчина. Не такой малодушный ублюдок.
Нина горько усмехнулась, ее лицо опять посуровело, и на миг я решила, что
она все еще сердится, однако тут она сказала:
— Кто-то, кто меня заслуживает, верно? — И я поняла, что гнев
обращен только на этого подонка, ее бывшего.
— Не д
...Закладка в соц.сетях
