Жанр: Любовные романы
Скоро тридцать
Тридцатый день рождения.
Сразу признаюсь: я — классическая пай-девочка. Каждый вечер я обязательно
смываю макияж, даже если валюсь с ног от усталости. Рождественские открытки
родным и друзьям отсылаю после Дня благодарения, а получив подарок, строго в
трехдневный срок отправляю коротенькое письмо со словами признательности. Я
всего однажды соврала и не вышла на работу, сказавшись боль ной, да и то не
получила никакого удовольствия, потому что целый день терзалась угрызениями
совести. Я верный и надежный товарищ, никогда не изменяла своим парням и не
пыталась отбить чужого жениха. Я никогда — слышите, никогда! — не скажу
да
, если подружка спросит меня, не растолстела ли она за последнее время,
особенно если у нее разбито сердце и она глушит душевную боль, нале гая на
пломбир и сливочный ликер. Я считаю, что женщины должны держаться вместе и
не заставлять друг друга переживать из-за лишнего веса. Однако у меня, как у
пай-девочки, есть одна проблема: совершенно не умею ссориться и ругаться.
Ненавижу конфликты и всеми силами стараюсь их избегать. Если дело доходит до
выбора
дерись или сматывайся
, варианта
дерись
для меня не существует,
его просто нет, так же как нет денег у морячка Попая. К счастью, я спринтер
мирового класса и только так удираю от всего, что хотя бы отдаленно связано
с выяснением отношений.
Именно поэтому я и сидела в обшитом деревянными панелями зале бара
Маккормик и Шмик
, что на Кей-стрит, вертела в руках бокал мерло и с ужасом
ждала, когда придет мой приятель (надеясь, что после этой встречи он
перейдет в категорию бывших приятелей), Эрик Лейхи. Несколько недель я не
отвечала на его звонки и теперь определенно решила с ним расстаться.
Предыдущие разрывы с мужчинами всегда проходили скомканно и сумбурно, и все
из-за моей дурацкой застенчивости. Однако на этот раз у меня был план: я
мягко, но решительно намеревалась сказать Эрику, что все кончено, и любой
ценой постараться сохранить достоинство. Если на то пошло, я деловая
женщина, работаю в адвокатской конторе (зная мою нелюбовь к конфликтам, вы,
как и мои друзья, наверняка удивитесь, что я умудрилась вы брать для себя
подобное занятие) и вполне способна деликатно выйти из положения.
В любом случае бурной сцены
не будет. Я не допущу,
чтобы чувство вины заставило меня пойти на попятный. И советоваться с
опытными семейными парами я тоже не ста ну. Эти отношения слишком
затянулись, их надо оборвать одним резким движением, как присохший к ране
пластырь. Я сидела, ерзая на жестком деревянном стуле, от которого у меня
занемел зад, макала кусочки лепешки в кисловатое пюре из нута и, конечно, не
была спокойной и невозмутимой. От волнения даже подташнивало.
Я приплелась в бар прямо с работы, перепачканная и взмыленная, как всегда в
конце дня; мои ноги, в кожаных туфлях на трехдюймовых каблуках, гудели от
усталости — все пять кварталов от офиса до бара я тащилась пешком, — а
пояс любимых черных брюк впивался в кожу. Стоял август, и погода была
слишком жаркой для костюма, пусть даже из облегченного шерстяного крепа,
который, как считалось, подходил для любого сезона, да только в знойном
городском мареве грел не хуже горностаевой мантии. Скучный
футлярный
вид
костюма я попыталась оживить ярко-розовой блузкой без рукавов. Я решила, что
она смотрится великолепно, но, едва придя на работу, пролила на нее кофе со
льдом. В результате на груди расползлись коричневые пятна, и, чтобы их
скрыть, пришлось наглухо за стегнуть пиджак. В офисе, где температура
круглый год почти не поднималась выше нуля, я не страдала от жары, но,
вернувшись во влажное августовское пекло вашингтонских улиц, потихоньку
начала плавиться. Тон расплылся у меня на лице, тушь под глазами
размазалась, а волнистые волосы, обычно укрощаемые с помощью целого арсенала
разнообразных распрямляющих гелей, взбунтовались и начали закручиваться,
превращаясь в металлическую мочалку для мытья посуды. Я больше не
чувствовала себя элегантной и уверенной. Я взмокла, устала и дико боялась
объяснений, которые неминуемо грозили вылиться в бурную сцену.
Наконец появился Эрик. Я заметила его милое, улыбающееся лицо. Он махнул мне
рукой и стал пробираться к столику, протискиваясь сквозь толпы яппи,
собравшихся в баре после работы. Эрик плюхнулся на свободный стул, который я
отвоевала чуть раньше, и поцеловал меня в щеку.
— Элли, — сказал он, — ты чудесно выглядишь.
Учитывая мой растрепанный вид и такие же чувства, я понимала, что он солгал.
Но это по крайней мере была сладкая ложь. Эрик постоянно говорил мне
приятные слова — осыпал комплиментами, восхищался. Очень милая черта в
мужчине, именно из-за нее я не порвала с ним раньше.
Назвать Эрика некрасивым я не могла — у него были гладкие черные волосы,
румяные щеки, ясные голубые глаза, и он чем-то напоминал пышущего здоровьем
молодца со страниц модного каталога
Джей Крю
. Несмотря на коренастую
фигуру, а также пристрастие к классическим костюмам-тройкам и запонкам (и то
и другое на тридцати двухлетнем мужчине смотрелось довольно вычурно), Эрик
был нежным и заботливым. С ним, правда, было не очень весело — нет, если
честно, совсем не весело. Время от времени он пробовал шутить, но всегда
рассказывал анекдоты и истории, кульминационный момент в которых очевиден с
самого начала, и к тому же настолько искажал смысл шутки, что даже ее явная
глупость не вызывала смеха. И все-таки Эрик был хорошим человеком. Добрым.
Относился как раз к такому типу мужчин, о котором мечтала пай-девочка и
который ни внешне, ни внутренне почти не отличался от четырех своих
предшественников. Даже имена у нас с ним начинались с одной и той же буквы.
Э & Э, Элли и Эрик, забавно, правда?
Но как и мои предыдущие возлюбленные — Алек, Питер, Уинстон и
Джереми, — Эрик наводил на меня смертную тоску. Все его разговоры
касались либо работы — чего-то там связанного с международными финансами
(чего именно, я так и не поняла, хотя он бог знает сколько раз это
объяснял), либо футбольного/баскетбольного/бейсбольного матча, который
накануне вечером транслировали по спортивному телеканалу. Я не отношусь к
девушкам, которые изображают из себя ярых болельщиц, желая подцепить парня.
По правде сказать, я никогда не скрывала, что мне абсолютно плевать на
взрослых мужиков, которые носятся по искусственному газону в коротких трусах
и с мячом под мышкой. Всякий раз, когда Эрик при встрече начинал с фразы
Ты
просто не поверишь, что твори лось на вчерашней игре!
, я недвусмысленно
давала понять: меня это не интересует. Однако он упорно продолжал капать на
мозги подробным анализом матчей. Если же удавалось перевести беседу на
другую тему, обед с Эриком проходил вполне приятно; секс тоже был сносным,
хотя особым разнообразием не отличался. Тем не менее одна только мысль о
том, что каждый вечер я буду ложиться с этим человеком в постель, а по утрам
лицезреть его физиономию, пугала меня не меньше, чем перспектива быть
похороненной заживо.
В довершение всего от Эрика еще как-то не так пахло. Не то чтобы от него
несло тем специфическим резким за пахом, который исходит от некоторых
мужчин, когда они потеют. Эрик тщательно следил за собой и пользовался
дезодорантом, и все же, когда я прижималась к нему и глубоко вдыхала, в его
аромате было что-то... несвежее. Его одеколон,
Поло
— такой же, как у
Алека и Уинстона (Питер предпочитал
Драккар нуар
, а Джереми, целый семестр
отучившийся в Париже, —
Гермес
), — обладал удушающим
синтетическим запахом (к тому же Эрик обливался им буквально с головы до
ног). Мужчина, с которым я решу провести свою жизнь, будет источать другой
аромат — сексуальности, чистоты и надежности. И уж конечно, он не должен
пахнуть, как неделю не мывшийся агент второразрядного спортклуба!
— Я так обрадовался твоему звонку, — сказал Эрик, заказав себе
порцию мартини.
И почему вся публика моего возраста непременно заказывает мартини? Это что,
отчаянная попытка вернуться к тем дням, когда детки-бумеры еще не родились
на свет и не успели испоганить мир всей этой блажью под девизом
Мое
поколение
? Можно подумать, бокал коктейля способен перечеркнуть эпоху
шестидесятых, мысленно фыркнула я. На какой-то момент я забыла о предстоящем
разрыве и разозлилась на Эрика, имевшего склонность к некоторой
театральности. Однако в следующую минуту меня уже захлестнуло чувство вины:
я вспомнила, зачем пришла.
— Я хотел кое о чем с тобой поговорить, — сообщил Эрик, помешивая
напиток и накалывая маслину на шпажку.
Замечательно, с облегчением подумала я. Наверное, ему надоело мое
безобразное поведение — я не отвечала на его звонки, избегала секса,
обрывала его невыносимо длинные диатрибы в адрес японской йены, — и он
хочет меня
бросить. Насколько все
упростилось. Он постарается пощадить мое самолюбие, а я
сделаю вид, что слегка ошеломлена, но скажу — да-да, конечно, я все понимаю,
я так закрутилась на работе (ха-ха!), что не уделяла достаточно времени
нашим отношениям. Достойное расставание интеллигентных людей, и, по счастью,
мне ничего не придется делать самой.
— Вот как? — осведомилась я и ободряюще улыбнулась. — Я тоже.
— Прекрасно. И о чем же?
— Нет, ты первый.
— Ну... — Эрик замялся и застенчиво опустил голову. На его тонких
губах заиграла робкая улыбка. — Я хочу, что бы мы съехались.
Что? Съехаться? С ним? Значит, мы не расстаемся? Собираемся жить вместе?
Меня чуть не стошнило. Нет, нет и нет, этого не может быть, подумала я. Тут
Эрик должен был сказать что-то вроде
я не хотел тебя обидеть
или
наши
пути уже давно разошлись
.
— Я имею в виду не просто переезд, а планы на будущее, — сказал
он, по всей вероятности, неправильно истолковав мое замешательство. —
Сначала мы обручимся. На День труда мы могли бы съездить на Манхэттен,
выбрать тебе кольцо, посмотреть
Короля-Льва
... — Увидев мое
перекошенное лицо, Эрик забеспокоился: — Что с тобой? Тебе плохо?
— М-м... Ничего... Здесь работает кондиционер? — забормотала я.
В баре внезапно стало так жарко и душно, что я едва могла вздохнуть, не то
что ясно соображать. Слова Эрика —
обручиться
,
планы
,
переезд
—
смешались у меня в голове. Еще минуту назад я думала, будто мы по обоюдному
желанию плавно движемся к разрыву, а ему, видите ли, приспичило жить со мной
до конца дней, купить дом в пригороде, завести детей и мини-фургон. И что
это в самом деле творится с мужчинами? Почему они бросаются в панику и
уклоняются от своих обязательств, если женщина требует определенности, а
стоит ей чуть-чуть охладеть, мгновенно бегут покупать брильянты и полотенца
с монограммами?
— Что ты собиралась мне сказать? — спросил Эрик.
— С ума сойти, какая духота! Правда, здесь очень жарко? Просто
сгораю, — пролепетала я и, задыхаясь, выпила воды со льдом.
— Я как-то не заметил. С тобой все в порядке?
— Да, да. Мне просто душно, — бодро уверила я его и скинула жакет
— кофейные пятна на блузке уже не волновали.
Эрик как-то странно посмотрел на меня.
— Так что ты хотела сказать? — снова спросил он.
— Я собиралась сказать... в общем, я думаю, нам не стоит
съезжаться, — выдавила я.
— Не стоит? Но почему?
Действительно, почему? Если у меня и раньше не хватало мужества коротко
отрезать:
Все кончено. Останемся друзьями
, — то теперь, когда Эрик
сделал мне предложение, я и подавно не знала, с чего начать.
— Ну... я считаю, нам надо... все взвесить и... не торопиться...
— Не торопиться? А я думал, ты как раз мечтаешь, что бы мы продвинулись
вперед и закрепили наши отношения. Я думал, ты будешь счастлива.
— Гм... — сказала я.
— А что, по-твоему, значит
не торопиться
? — не отставал
Эрик. — Ты же хочешь, чтобы мы продолжали видеться?
— Э-э-э... — протянула я.
— Ты ведь не собираешься встречаться с кем-то еще? — недоверчиво
спросил он.
О, подходящая зацепка. Я энергично закивала:
— Да, мы могли бы какое-то время пообщаться с кем-то еще. Отличная
идея, — подхватила я, как будто эта мысль принадлежала Эрику, а я всего
лишь с ней согласилась. Одобрила, так сказать, здравое суждение.
Однако Эрик не попался на эту удочку. В его глазах застыло изумленное
выражение, которое, как говорят, по является на морде оленя, ослепленного
светом автомобильных фар (хотя лично я с природой не общаюсь и риск пере
ехать Бэмби мне никогда не грозил).
— С кем-то еще, — эхом повторил Эрик, и по мере того как слова
доходили до сознания, лицо его вытягивалось, точно у ребенка, которому
только что сообщили: Санта-Клауса не существует. — То есть не
ограничиваться друг другом. Но ты же не хочешь, чтобы мы расстались
навсегда, так? Ты ведь не против, чтобы мы и дальше встречались?
Ну вот, опять. Типичная мужская реакция — глубокий и неизгладимый шок при
одной мысли о том, что он в чем-то не соответствует идеалу. Причем, это
характер но не только для умных, обаятельных и добившихся успеха мужчин —
тупые и уродливые неудачники точно так же приходят в дикое удивление, узнав,
что не являются для женщины пределом мечтаний. Женщина, которую бросил
мужчина, напротив, мгновенно начинает рыдать и сокрушаться: ах, если бы она
похудела в бедрах или охотнее соглашалась на оральный секс и вообще была бы
чуть ближе к совершенству, он бы ни за что от нее не ушел. Эта реакция
свойственна любой женщине. Пусть даже она умница и красавица, а ее
возлюбленный — полное ничтожество.
— Нет, что ты. Конечно, мы можем иногда видеться, — поспешила я
успокоить Эрика и тут же, вспомнив о присохшем к ранке пластыре, пискнула: —
Как друзья.
Эрик просто сидел на стуле, сжимая в руке бокал и опустив голову. Он
выглядел... скверно. У меня на душе было так же. Все вышло отвратительно.
Начни я первой, и разговора насчет помолвки/переезда удалось бы избежать.
Почему я этого не сделала? Почему? Ну почему?
Эрик молчал. Он сник, засопел и на какую-то жуткую долю секунды мне
показалось, что он сейчас заплачет. Эрик посмотрел на меня широко
раскрытыми, влажными глаза ми щенка,
которого-оставляют-за-городом-потому-что-он-уже-не-тот-славный-мохнатый-
клубок
. Я чувствовала себя ужасно — как если бы не просто выбросила собаку,
а получила извращенное удовольствие, только что обезглавив целый выводок
пушистых крольчат.
Молчание стало нестерпимым.
— Мне очень жаль. Я и понятия не имела, что ты хо тел... что ты
собирался.... Я не знала, — запинаясь, промямлила я.
— Я заметил, что ты от меня отдалилась. Поначалу я считал, ты просто
устаешь на работе. Но ты совсем не хотела меня видеть, и я решил, ты
сердишься, что мы не строим никаких планов. Я думал, ты хочешь
определенности. А теперь понимаю: дело совсем не в этом, — вздохнул
Эрик, бросив на меня еще один печальный, полный укора взгляд. — Я
думал, мы любим друг друга.
И тут я дрогнула. Эрик уверен, что я его люблю. Это просто непереносимая
тяжесть — мужчина думает, что его любят, а ты говоришь ему — ах нет, извини.
Я не хотела быть женщиной, которая одним ударом рушит все, что воплощает
собой тепло и уют семейного очага: кружки дымящегося какао зимним днем,
субботний вечер, проведенный на мягком диване за просмотром кассет из
видеопроката, воскресное утро с блинчиками и кроссвордом, — и та часть
меня, которая не желала разбивать сердце Эрика, понемногу одерживала верх
над моей второй половиной, которая мечтала от него отделаться. Я больше не
могла выносить этот горестный и укоряющий взор. Я была согласна на все, что
угодно — может быть, даже на покупку кольца, — лишь бы эта пытка
закончилась.
— О Эрик, — простонала я, и вся моя решимость исчезла. Если бы в
эту минуту он сказал еще хоть слово о любви или попросил начать все заново,
я бы сломалась. А через пять лет, когда бы мы уже поженились, у нас родились
дети, а в моих непристойных фантазиях фигурировал бы соседский парнишка-
подросток, нанятый подстригать наш газон по выходным, мы бы вспомнили, что
корни семейного разлада гнездятся именно в сегодняшнем дне.
К счастью, до этого не дошло. Эрик взял себя в руки. Он глубоко вдохнул,
расправил плечи и грудь, вздернул подбородок и сменил роль несчастного
влюбленного на образ Глории Гейнор, поющей
Я выживу
. Эрик мужественно
улыбнулся, встал, не зная, куда девать руки, и с каким-то мрачным
достоинством засунул их в карманы брюк от
Брукс бразерс
. Задержавшись у
столика, он сказал:
— Ну ладно. Прощай. Может, я как-нибудь тебе позвоню?
— Да, разумеется, — согласно кивнула я, тогда как мой внутренний
голос завопил:
Нет! Скажи, чтобы он не звонил! Пластырь! Скажи ему
про пластырь! Даже если сей час очень больно, в итоге рана заживет гораздо,
гораздо быстрее! Эрик ушел, а я осталась в баре и допила вино, после чего почувствовала себя
так, будто в желудке переливается серная кислота. Выждав достаточно долго,
чтобы Эрику хватило времени поймать такси и мне не пришлось бы столкнуться с
бывшим кавалером на улице, я вытащила из сумочки сотовый телефон, позвонила
своей лучшей подруге Нине и спросила, можно ли к ней приехать.
— Надо поговорить. Это срочно, — коротко сообщила я.
Перед тем как покинуть
Маккормик и Шмик
, я заглянула в дамскую комнату и
едва успела подбежать к унитазу, как меня стошнило съеденными лепешками и
пюре.
До моего тридцатилетия оставалось ровно пять месяцев.
Через несколько дней после неудачного разрыва с Эри ком я выкрасила волосы в
розовый цвет. Разумеется, не специально, а скорее из-за дикого нежелания
выкладывать кругленькую сумму, которую мой парикмахер Джино берет за
мелирование. Правда, каждый раз, когда я затеваю окраску самостоятельно, мои
волосы приобретают безумно красный или розовый оттенок (а однажды они стали
черными как сажа) и дело все равно заканчивается походом в салон. Только
плачу я уже за исправление цвета. Стоимость этой услуги — а Джино прекрасно
знает, на какие жертвы готова пойти дамочка с ядовито-розовыми кудрями, лишь
бы вернуть им родной мышиный цвет, — вполне можно сравнить с первым
взносом при покупке дома в менее густонаселенных районах страны. Нина всегда
просит позвонить ей, прежде чем я надумаю что-нибудь сделать с волосами. Она
обещает отговорить меня от этой затеи, а если потребуется, показать старые
фотографии, на которых я запечатлена с шевелюрой самых невероятных оттенков.
Однако несмотря на печальный опыт, я опять развела краску и принялась
наносить ее на волосы, беспечно забыв о предыдущих неудачах с осветлением.
Это все равно что пере брать за столом — ты смутно помнишь, будто такое уже
бывало и кончилось не очень хорошо. И все же когда ты еще только открываешь
бутылочку, идея кажется тебе восхитительной.
На этот раз причиной катастрофы стала моя мать. Не успела я продернуть пряди
в отверстия специальной ша почки — полиэтиленового чепчика, чем-то
напоминающего о моде пятидесятых, с завязочками и козырьком, — и
нанести на волосы осветляющий состав, как зазвонил теле фон. Это и была
мать. Черт. Вместо того чтобы дождаться, пока сработает автоответчик, я
схватила трубку и тут же нарвалась на Глорию. С тяжелым вздохом я опустилась
на закрытую крышку унитаза и собралась с силами, готовясь отразить град
материнских обвинений.
— Элли? Это ты? — недоверчиво спросила она, как будто до сих пор
не узнавала мой голос или подозревала, что трубку в моей квартире может
снять кто-то другой.
— Да, мама, — устало подтвердила я. — Конечно же, это я.
— Мы с папой приглашены на благотворительный вечер. Скучное
мероприятие, но судьям полагается там быть. Я выбрала облегающее черное
платье. А потом подумала — не надеть ли мне красный шелковый костюм? Что
скажешь?
— Понятия не имею. Я не видела тебя ни в том, ни в другом, —
проговорила я, глубоко вдохнув и мысленно сосчитав до пяти.
— Хорошо, я опишу, как это выглядит. Черное платье — длинное и
подчеркивает формы, а красный костюм — с коротким рукавом, очень строгого
покроя, но с соблазнительной мини-юбкой, — сообщила Глория.
— Гм... — сказала я.
— Так что ты думаешь?
— Черное платье, — решила я, в основном из-за того, что этот
вариант более или менее подошел бы мне самой. Костюм из красного шелка, да
еще скорее всего с огромны ми золотыми пуговицами и чудовищными подкладными
плечами образца 1985 года — нет уж, увольте, я бы не надела его ни за что на
свете.
— Зато красный костюм открывает мои ноги, а они, согласись, очень
сексуальны, особенно для женщины мое го возраста. Как раз на днях Бадди
Джонсон говорил, как сексуальны мои ножки. Он бы хотел, чтобы Мэри сохранила
такую же хорошую фигуру, как у меня, — кокетливо сообщила мать.
— Мама, я сейчас не могу говорить, — начала было я. Меня уже
достали щебетание Глории и ее вечный рефрен
Я ли не самая красивая, умная и
сексуальная женщина в мире?
— А недавно во время осмотра доктор Пейтл погладил меня по щиколотке.
Конечно, я была польщена, хотя, опять-таки с профессиональной точки зрения,
это не слишком этично. Знаешь, когда я прихожу к нему на прием, он ощупывает
мои груди, — заливалась мать, совершенно забыв обо мне.
— Доктор Пейтл — гинеколог, — напомнила я ей. — Гинекологи
всегда проверяют грудь на предмет опухолей. Чтобы убедиться — ты не больна
раком.
— Но ведь не каждый раз, — не соглашалась мать.
— Каждый. Обязательно, — разозлилась я.
— Не будь такой наивной. Доктор Пейтл — единственный из всех врачей,
кто ощупывает мои груди. Я не хочу сказать, что он приударяет за мной.
Только совершенно ясно: он находит меня очень хорошенькой. Просто ты не
воспринимаешь свою мать как объект чьих-то сексуальных желаний. Так когда ты
приедешь? — осведомилась она,
плавно
меняя тему.
Согласна, далеко не всякая мать способна довести дочь до белого каления. Я
знаю женщин на вид вполне нормальных и довольных жизнью, которые утверждают,
что у них превосходные отношения с матерями. Они сообща ходят по магазинам,
встречаются за ужином в дорогих ресторанах, порой вместе проводят отпуск и
со здоровой, бодрой убежденностью заявляют, что лучшей подружки, чем мать, у
них нет. Я не отношусь к этому типу женщин. Рядом с матерью я неизменно
превращаюсь в угрюмую пятнадцати летнюю девицу, которая сутулится, надувает
пузыри из жвачки и, закатив глаза к небу, цедит сквозь зубы:
Ну ма-а!
Глория — одна из тех мамочек, которые среди подростков считаются
крутыми
.
Мои друзья были в восторге от ее
хиппового прикида
, от того, что она
делилась с ними секретами, будто со взрослыми, и пританцовывала на кухне,
покачивая бедрами под модную поп-музыку восьмидесятых. Мне не нравились эти
черты ее характера. Я также не любила ее своеобразное чувство юмора
(например, когда я училась в десятом классе, она сказала нашему математику,
что он похож на пенис — правда, его круглая лысая голова действительно
навевала ассоциации с чем-то подобным), терпеть не могла ее постоянного
самолюбования и визгливых скандалов с моим отцом, который лишь озадаченно
моргал глазами и быстренько ретировался в кабинет — тактика, к которой он
всегда прибегает, едва на горизонте замаячит малейшая тень неприятностей.
Кроме того, меня возмущало, что мать открыто манипулирует моими чувствами.
Она не просто нажимала на какие-то кнопки в моей душе, она самолично
вмонтировала каждую из них и теперь управляет мной с легкой небрежностью
настоящего профи.
— Ты ведь приедешь домой на папин день рождения? Твои братья тоже
будут, а в выходные мы собираемся на озеро. Тебя
...Закладка в соц.сетях
