Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...я, это будет слишком неприглядно". Внутренний
голос подсказывал ей именно это. Они были едва знакомы, а он уже напал на нее, как
ястреб на кролика! Да и она хороша: была уже чуть ли не готова броситься ему на шею!
Как она пожалела в эту минуту о том, что заигрывала, пускала в ход чары! И
одновременно она знала, что и дальше будет вести себя точно так же, и это переполняло
ее небывалой радостью. Альковный голос уже взялся ее обрабатывать:
- Не будьте же такой суровой со мной.
Жиль слегка посмеивался над ней, испытывая досаду. "Я был прав: она не готова!"
- Я вовсе не суровая. Страх лишил ее дара речи.
Они по-прежнему сидели за столиком друг напротив друга. Он не сводил горящих глаз
с ее рта, а по лицу его бродила насмешка. Она же удивлялась: что он, в самом деле, нашел
в ее челюсти! Она была насторожена, растеряна, сбита с толку. Нечто могучее встало меж
ними и не уходило. Она чувствовала: ему хочется поцеловать ее. Он и правда думал о
поцелуе, и мысль эта передалась ей. Но она не была готова. Мысль о сближении
заставляла ее цепенеть. А ведь неодолимая тяга к нему никуда не делась. Как это было
понять? Она не хотела потерять его. Но и завоевывать так быстро не желала. Стрелки на
часах любви у мужчин и женщин не совпадают...
Ужин подошел к концу. Можно было встать и уйти. Но что-то их удерживало.
Наверное, все то же взаимное притяжение. Это было больше, чем удовольствие быть
вместе: это стало обязанностью. Расстаться сразу же потребовало бы от них усилия воли,
которой они были лишены.
- Еще кофе? Две чашки кофе! - крикнул он официанту.
Некоторое время они молчали. Отсутствие слов смутило их больше, чем все, что они
сказали друг другу. Он стал серьезным, его лицо исказилось: он собирался сказать ей о
самом важном и своим бесповоротным признанием наложить повязку на свою рану. Она
тут же догадалась, о чем пойдет речь, и заговорила первая, желая упредить его:
- Я знаю, что вы хотите сказать. Потому как... - Она поколебалась и решилась. - Потому
как мне хочется сказать вам то же самое. - Он снова смотрел на ее рот, она опустила
глаза. - Молчите, - попросила она. - Не говорите, потому что я ничего не могу с этим
поделать.
Он не сводил взгляда с ее губ. Она осмелилась сказать ему о своем смятении. До него
мало что доходило в эту минуту, он просто любовался тем, как она искренна для
хорошенькой женщины.
- Это ведь редкость - испытывать смятение чувств, не правда ли? - спросила она, не
осмелившись назвать это своим именем: смятение плоти, но имела в виду именно это. -
Продолжайте говорить со мной об этом, но иначе, не словами, - выдохнула она.
Ему показалось, что все это снится. Но ведь она только что сказала ему, как говорят
воздыхателю: "Молчите, только продолжайте вздыхать". До чего же она была женщиной!
- Но... продолжать... почему?
Ироническая часть его натуры устояла перед всем, что он испытал за последние
минуты, и прорвалась наружу.
- Потому, что это так приятно.
Он расхохотался. Он испытывал настоящую неприязнь ко всем этим никуда не
ведущим проволочкам, якобы наполненным томлением. Женщины, играющие по
маленькой, как это ничтожно! Нет, она не могла принадлежать к этой породе
благоразумных жриц любви, она лгала самой себе. "Сейчас проверим, - подумал он, -
слегка заденем ее, и тогда пусть смеется тот, кто смеется последним!"
- Как вы можете знать, что я собирался вам сказать? Вопрос, заданный с хитрой
улыбкой, прозвучал как пощечина. Но хладнокровие не изменило ей. Она была настроена
очень благожелательно, а одному Богу известно, как это умножает наши силы.
- Потому что я могла бы сказать вам то же самое, - краснея, ответила она.
Он был прав, когда хотел дать руку на отсечение, что она все знала без слов. Она знала,
что держало их обоих в тисках, и флиртовала с ним, не убоявшись ни слов, ни плотского
порыва. Испугалась же, лишь когда он чуть было от слов не перешел к делу. Она
показалась ему вдруг порочным ребенком.
- Что же дальше? - спросил он.
- Не знаю.
И тут здание стало давать трещину: видимо, ее тяга к любви делала все же свое дело -
она поделилась своим смятением, путаницей, в которой оказались ее темперамент и ее
жизнь.
- Все так сложно, наши с вами жизни уже не перекроить, к тому же я жду ребенка... -
Ей трудно было быть рассудительной.
- Вам не приходило в голову, что можно любить двоих одновременно?
- Приходило, но жить так невозможно. Внебрачные отношения обречены, у них нет ни
времени, ни пространства, чтобы развиться.
- Ну и... - начал он, снова подтрунивая над ней, - вы способны превозмочь влечение?!
Она кивнула, что означало "да".
- Какая вы сильная!
- Да, - согласилась она, опустив голову.
- Но вы не правы и однажды пожалеете об этом. Через десять, двадцать лет вы
спросите себя, можно ли было отказаться от любви. Мы созданы для любви, она одна дает
нам силы жить. И ничто другое.
Он был опасно убедителен! И проповедовал в свою пользу. Однако она была не права:
он не стремился сбить ее с толку, говорил от души и, по сути, открыл ей собственные
побуждения.
- Однажды вы пожалеете и вспомните обо мне, ведь это я вас предупредил, - со смехом
закончил он.
Он мог бы сказать "Ведь я за вами ухаживал", но не сказал. Они вновь рассмеялись, и
это было возвратом к волшебному началу вечера. Ей опять стало так хорошо и просто.
Только мысль о предстоящем расставании затуманивала удовольствие. Невероятный
прилив желания был так сладок. Ей под юбку словно залетела и билась, не находя выхода,
бабочка; ноги стали ватными, резкая приятная боль парализовала низ живота. Ее плоть
отказывалась подписываться под ее словами. Она думала как раз противоположное тому,
что сказала: превозмочь влечение невозможно, она найдет для него в своей жизни место,
она не ослушается своего повелителя - тела. Она будет любить двоих. "У меня есть
любовник!" - таков извечный ликующий крик души женщин. Она была такой же, как все,
и в ней, как и в других, уживались стыд, наивность и сумасбродство. Она прятала свои
мысли за молчанием. Он подумал, что мог бы полюбить ее за одну эту серьезность. И еще:
что не выпустит ее до тех пор, пока она не будет принадлежать ему. Он заставит ее
кричать от удовольствия и страсти. И воочию увидел, как это будет. В нем взыграл
охотник. Она и вообразить не могла, что творится у него внутри. Он заставит ее кричать.
Эта мысль снова сделала его завоевателем. Какова она в постели? Теперь он уже мог себе
это представить. А почему бы не спросить об этом ее саму? Сказано - сделано.
- А вы хорошая любовница? - чуть не со злостью спросил он. В его лице попеременно
проступали то серьезность, то насмешка.
Глубочайшей степени интимности они достигли на скорости, которую способны
развивать лишь два существа, обоюдно жаждущие друг друга. Она заколебалась.
- Не знаю, - смятенно, с жалкой улыбкой ответила она и в свою очередь спросила: -
Почему выбор отвечать на этот вопрос пал на меня?
- Я вас выбрал, - хитро ответил он.
Находясь по-прежнему в состоянии некоего безумия свойственного влюбленному
человеку, она услышала в его ответе другое: он выбрал ее, чтобы любить.
- Мой муж говорит, что я слишком чувственная.
- Так то ваш муж, - насмешливо проговорил он. Я и сам знаю, что вы не холодная.
- Если я и хорошая как любовница, то потому, что считаю: отдавать себя кому-либо -
дело нешуточное.
- Я вас понимаю.
Их разговор принял весьма странный оборот, и им снова ничего другого не оставалось,
как рассмеяться.
- Я хотел заставить вас покраснеть. Она не поняла.
- Что вы имеете в виду?
- Ну, этот дурацкий вопрос.
- Но он вовсе не дурацкий.
- Да нет же! Плохих любовниц не бывает.
- Мой муж... - начала было она.
Но он, сделавшись вдруг серьезным, прервал ее:
- Это говорит лишь о том, что у него нет большого опыта в такого рода делах.
- А у вас?
- У меня есть.
- Кажется, уже поздно, - проговорила она, взглянув на часы.
- Вам холодно? Я чувствую, вы вся сжались. Вы больше ничего не хотите? Мы можем
идти?
Он встал.
И снова они оказались на улице. Такова судьба любовников. Выходя из ресторана, он
пропустил ее вперед. Он так долго смотрел на нее, что теперь весь горел от желания
остаться с ней наедине. Она же думала о расставании и прислушивалась к тому, что
происходило в ней: в чем у нее надобность? В нем ли самом? Или в его взгляде и
любовных речах?
- Вы мне позвоните? - выговорила она сдавленным голосом. Вышло похоже на мольбу.
- Обещаю, - ответил альковный голос, чей хозяин и вправду мечтал об алькове.
Ее охватило какое-то липкое отчаяние. Он спокойно стоял рядом и больше не делал
поползновений поймать ее. Как это ни странно, она не чувствовала, какую силу он
выставил против той, что гнала его к ней, и не имела ни малейшего понятия, какое жгучее
чувство владеет им в эту минуту. Ему тоже было невдомек, что она буквально пришиблена
тем же Самым чувством, которое превращало его в ненасытное чудовище. Разве не
проклятие, что все в мужчине и женщине свершается потаённо?
Они прошли мимо небольшого отеля, двумя каменными ступеньками выходящего на
улицу, с обычной дверью, узкими окошками по серому фасаду и светящейся вывеской:
ОТЕЛЬ. Она подняла глаза и прочла ниже: ЗОЛОТОГО ЛЬВА. И подумала: "Никогда не
смогу пойти в отель с любовником". Она так думала оттого, что ей этого хотелось. Откуда
ей было знать, на что она способна. Он увидел, куда она смотрит. Сейчас расстояние,
отделявшее их, стало большим, чем в начале вечера. Она была словно клубок, сотканный
из молчания, желания, сожаления. И всего боялась: и расстаться с ним, и соприкоснуться,
и себя саму. Она ощутила себя вдруг нечистой и печальной перед беспросветным
горизонтом, где все лишь тоска и утрата. А он думал о комнате на этой улочке, где можно
было бы скрыться вдвоем от всех. Но вспомнил, что она не готова и что она не из тех
женщин, которых водят в отель. И тогда он взглянул на нее сбоку, ничего не говоря:
правильный профиль, маленький властный подбородок. Она шла с какой-то странной,
наклеенной на губы улыбкой. "Улыбка страдания", - подумал он, видимо, догадавшись,
поскольку сам страдал.
- Так хорошо на улице, вы не против немного пройтись? - спросил он.
9
Черный атлет приплясывал на своих женских ногах
- Метр семьдесят шесть, пятьдесят семь килограмм, - объявил Гийом.
Остальные расположились в широких креслах, расставленных вокруг телевизора,
показывавшего эластичные мускулы боксера, заключенные в кожу цвета черного дерева.
Это было тело, по совершенству не имевшее себе равных. Невозможная, ослепительная
красота, выставлявшая себя напоказ, самодостаточная, расцветавшая на ринге посреди
опасности и ненависти. Чистая, полная тонуса кожа. Они все подпали под очарование
великолепной, без изъянов, плоти. Первым нарушил молчание Том:
- А знаете, какую жизнь ведет этот тип? Им это было неизвестно.
- Работает кладовщиком в Аркёе, живет в маленькой трехкомнатной квартирке с женой
и двумя дочерьми и при этом готовится стать чемпионом мира в своей категории!
Они молча любовались гармоничными движениями спортсмена, для которого бокс
был искусством. Его боевой настрой покорил пятнадцать тысяч зрителей, бывших в зале.
За голосом комментатора можно было расслышать выкрики и наказы болельщиков.
- Интересно, чем занимаются мужчины? - проговорила Мария.
- А то тебе неизвестно! - откликнулась Сара. - Наблюдают, как два типа колошматят
друг друга. Оставь же в покое своего Жана хоть на какое-то время. Авось не убежит? -
шутит она.
- Исключено! - отзывается Мария.
- Ну да! Ты так в этом уверена?
Мария, не задумываясь, кивает. В это время в соседней гостиной Жан говорит:
- А наши кумушки небось чешут язычки.
- Знавала я кое-кого, кто так же был уверен, - бросает Сара Марии.
- Что это ты весь вечер молчишь? - спрашивает Луиза у Евы.
- Мы полаялись с Максом по дороге сюда, - отвечает она не сразу, словно пребывая в
некоем сне, из которого никак не может вырваться. - Мы все время ссоримся.
- Из-за чего?
- Из-за всего, из-за пустяков и из-за серьезных вещей: одежда брошена как попало,
друзья одного, которые не по нраву другому, его родители меня бесят...
- У всех одно и то же.
- Не сомневаюсь, - отзывается Ева. - Но не знаю, почему эти сцены все больше меня
задевают. Я старею! Раньше я забывала, теперь помню все, что было сказано во время
ссоры, словно мы научились тоньше обижать друг друга. Мы изучили друг друга, больше
не говорим ничего злого и заведомо неверного, сознательно избираем правду. Все эти
слова клещами впиваются мне в голову, выстраивается целая вереница бед, отчаяния,
сомнений - я начинаю спрашивать себя, люблю ли Макса... А главное, все во мне
перегорело, я не могу отдаваться тому, у кого такое представление обо мне. Вот к чему
привели наши ссоры.
- А ты скажи себе, что семейные сцены - это язык любви. Ты ведь устраиваешь сцены
только мужу и никому больше, вот и радуйтесь этой исключительности, - говорит
Мелюзина.
- И кроме того, - добавляет Луиза, - разве не странно заявить: "Я звоню своему
адвокату!" - и еще десять лет оставаться вместе!
- Семейные сцены меня разрушают, я узнаю, что он обо мне думает. Когда же я
пытаюсь спокойно обсуждать что-то и не говорю того, что думаю сама, чтобы не накалять
атмосферу, это ничуть не спасает, ибо одно слово тянет за собой множество других, тех,
что были сказаны когда-то. Все сказанное не исчезло, а нанизалось на некую нить, и
получилось что-то вроде колье. Произносишь одно, не важно какое слово, ничего не
значащую ерунду, но за ним тянутся другие: он слышит их все и начинает нервничать изза
пустяка.
- Совместное проживание в замкнутом пространстве мужчины и женщины вообще
похоже на чудо, - вступает в разговор Сара. - И если задаться вопросом, что такое любовь,
ответ готов: чудо.
- Почему ты так говоришь? - удивляется Мария. - Одиночество хуже совместной жизни.
- Плохо и то, и другое! - заявила Сара, имеющая опыт как незамужней жизни, как
брака, так и развода, и которая живет отдельно от Тома, потому что такова его воля. - В
любом случае любить мужчину и жить с ним врозь - непросто. Уверяю вас! Впрочем, это
и жизнью-то не назовешь, сплошное ожидание. Ждешь, когда зазвонит телефон, когда он
назначит свидание и, наконец, когда оно произойдет. Ждать, мечтать, бояться, плакать в
одиночестве. Мое мнение: женщине нужен дом, в котором есть мужчина! - Луиза и
Мелюзина рассмеялись. -Даже не важно, какой он, этот мужчина!
А Ева про себя подумала: "Им и невдомек, что мне приходится переживать с Максом,
они думают, что это те же трудности, которые существуют у пар, живущих в любви". Чуть
не плача при мысли о жалком подобии чувства, которое у нее с мужем, она шепчет:
- Не знаю, осталась ли в нас хоть капля любви. Луиза нахохлилась, как птичка.
- Любовь! Кто может быть в ней уверен? - заговорила она насмешливым тоном, в
котором сквозило сомнение. - И что это вообще значит? - Затем добавила уже серьезно: -
Что такое любить? А, Ева? Ты уверена, что понимаешь? Ты никогда не сомневаешься? Ты
точно знаешь, когда любишь, когда нет? Можно ли быть в этом уверенным? А как узнают
об этом другие? Уверены ли они, что то, что с ними происходит, означает любить? Не
закрадывается ли у них сомнение, что им," скажем, просто не хватает кого-то? Нам так
нужно, чтобы рядом с нами кто-то был! Слишком много тут намешано всего, и в том
числе заинтересованности, выгоды, так что неизвестно, когда это настоящее чувство.
Настоящее должно быть бескорыстным и полностью направлено на объект любви, на его
жизнь, его свободу. Мне часто приходит в голову, что женщина, будучи замужем, могла
бы одарить такой любовью еще одного мужчину, с которым им не судьба быть вместе.
- Ты хочешь сказать - любовника? - спрашивает Мелюзина.
- Не обязательно. Хотя это может быть и любовник, можно ведь влюбиться после
свадьбы, а сил и времени не хватает... В таком случае есть шанс испытать настоящую
любовь, я имею в виду такую, которая ничего тебе не дает в материальном плане, которая
и от тебя ничего не требует. Только само чувство. Женщина говорит: "Я тебя люблю", и
все.
- Ты думаешь, так бывает? - спрашивает Ева.
- Где ты только набралась таких мыслей! - удивляется Мелюзина.
- Они сами собой явились, - отвечает Луиза.
- Ты всегда задавала себе слишком много вопросов! Никогда не переставала думать. И
ты права, - задумчиво говорит Мелюзина и едва слышно, словно про себя, добавляет: - Это
необъяснимо: есть те, кто довольствуется жизнью как она есть, и те, кто задается
вопросом, что это такое.
- Я слишком много выпила. Не нужно было, с возрастом я перестала выносить
алкоголь, - признается Луиза.
Она расстроена, что теперь у нее кружится голова. Хотелось как-то соответствовать
праздничному настрою других. Но почему праздник не может обойтись без алкоголя?
- Почему? Потому что от вина повышается тонус. Ведь других поводов смеяться не так
уж много!
У каждой из них было о чем забыть. У всех, кроме Марии. Ева плохо жила с мужем, у
Мелю жизнь прошла даром, у Луизы не было детей, Пенелопа была одинока... "Бог ты
мой, - подумала Луиза, - всегда что-нибудь да не так". Не превращался ли их разговор в
болтовню полупьяных баб? Луиза пыталась найти ответ, что же такое "любить":
испытывать непреодолимое влечение? Желать дотронуться? Стать вместе? Иметь детей?
Жить вместе? Страдать ради?
- О чем ты задумалась? - спросила Мария.
- Ищу определение глаголу "любить". - И повторила ход своих мыслей.
Мелюзина с Евой, а затем и Мария слушали ее перечисление, сидя кружком возле
буфета с тартинками.
- Считаться с?.. - подсказала Мелюзина.
- Рассчитывать на?.. - предложила Ева. - Не бороться с?..
- Быть в ослеплении? - добавила Луиза.
- Не пережить смерти другого? - несколько секунд спустя снова предложила Луиза.
- Ждать? - проговорила Мария.
- Только и делать, что ждать? - дополнила Луиза.
- Желать его любви? - проговорила Ева.
- Желать ему добра? - добавила Мария.
- Забывать о себе? - предложила Мелюзина.
- Проникнуться другим? - подсказала Мария.
- Неплохо, - одобрила Луиза. - Я бы сказала так: оторваться от себя.
Грусть делала ее мягкой, тихой, сдержанной, словно лесная травка-муравка, которую
не замечаешь.
- Ну так как же? Любящие мы или нет? - спросила она у всех и прежде всего у себя.
- Я - очень, - тут же выпалила Мария.
- Пусть так. А я нет, - призналась Луиза.
- Я не знаю, - ответила Мелюзина.
Ева ничего не говорила, а про себя подумала: "Конечно, нет".
- Ладно, кому вина? - спросила Луиза.
- Мне, - раньше всех отозвалась Мелюзина.
- Тебе не кажется, что с тебя уже хватит? - забеспокоилась Луиза. - Это не очень
хорошее вино, тебе станет плохо.
- Плевать мне, ну станет. Дальше что? Ну лягу. Чем мне еще заниматься? Нечем. Никто
меня не ждет, даже я сама! Поезд ушел. Ничего не вернуть. Да, я пью, я алкоголичка и не
скрываю этого, а предпочитаю прямо заявлять и не слышать, как об этом шепчутся за
моей спиной. Теперь уже ничего не изменить, я и не подумаю делать никаких усилий, не
стану исправляться, я и так была слишком послушна, это меня и сгубило.
- Ты что, не любишь Гийома? - спросила Мария у Луизы.
- Не так, как можно было бы.
- Откуда тебе это известно?
- Известно. Я стараюсь забыть об этом, делаю вид, что это мне неизвестно, но какая-то
частица меня об этом знает.
- А почему ты его не любишь?
- Знаешь, сколько стоит любить мужа?!
- Нет, не знаю.
- Очень дорого. - И, секунду поколебавшись, добавила: - Это стоит всей жизни.
Мария на мгновение замерла: а ведь свою жизнь она беззаветно посвятила мужу.
- Все равно приходится ее кому-то отдавать, - проговорила она.
В РАЗГАР ВЕЧЕРИНКИ
Женская компания была вся в сборе, кроме Бланш. Речь зашла о ней, потому как тут
было о чем поговорить: Бланш не была баловнем судьбы. И хотя принято считать
противоположное, радость разделяется меньше, чем горе. Может, они только назывались
ее подругами, а вовсе ими не были, раз могли обсуждать перипетии ее жизни в ее
отсутствие? Как бы то ни было, Ева была самой страстной собирательницей
всевозможных секретов и тайных признаний оттого, что была злой, а злой была оттого,
что не была счастлива. Развод Бланш позволял ей легче переносить свои семейные
неурядицы: у нее все же еще был муж, внешне все как у всех, и ничто не было потеряно
окончательно.
- Ни разу не довелось видеть Бланш с тех пор, как она затеяла развод. Как она? -
спросила Ева, делая вид, что беспокоится.
Есть такие женщины: кусая, они улыбаются. Она подводила к разговору о разрыве
Бланш и Жиля. Одна Луиза распознала ее лицемерие.
- Бланш очень загружена на работе, - проговорила Мелюзина.
Луиза закусила губу: ага, сработало, Ева получит, чего добивается. Привычка говорить
о других в их отсутствие не минует никого: все втягиваются в разговор без
дополнительных упрашиваний. Конец чьей-то любовной истории неизбежно подлежит
обсуждению. Друзья в смятении, связи рвутся, выявляются симпатии и антипатии, один
из супругов оказывается брошенным, кому-то приписываются ошибки, кого-то считают
невиновным. У дружбы свои взгляды. И свои зеркала. Друзья, задумавшись над чужим
горем, спрашивают себя: а на что похожа их собственная любовная история? На чем она
держится? Не рискуют ли они сами попасть в подобную ситуацию? Начинают оценивать
состояние собственной семьи. Подобно тому, как смерть нам напоминает, что никто не
вечен, конец чужой любовной истории заставляет оценивающим оком окинуть свою: не
хрупка ли? возможен ли крах? выполняются ли клятвы в вечном чувстве? какие трудности
одолевают? Для каждого это было Божьим судом чужой любви. Образовывалось некое
сообщество бывших возлюбленных наряду с сообществом любящих, и одна погибшая
любовь могла перевесить на чаше весов многие другие.
И хотя их разговоры о Бланш не были злыми, Бланш все равно было бы больно слышать
их. Потому что слова низводили все, чего они касались: и появления Бланш много лет
назад на их горизонте, и их яркой любви с Жилем, и ее непредвиденного конца.
"Эту пару я всегда ставила всем в пример". - "Никто не догадывался..." - "Какая
неожиданность!" - "Как она?" - "Неплохо". - "Держится". - "Хорошо переносит развод,
ведь она так к нему стремилась..." и т.д., и т.д.
Слова грубы, фатальны, как приговор, жестоки. На первый взгляд странно, но
обдумывание - процесс куда более глубокий, чем говорение. Видно, они привыкли в
большей степени говорить, потому что тараторили без умолку: "Можно хотеть развода и
при этом страдать". - "Можно знать, что это лучший выход, но с трудом переносить..." -
"А их дочь?" - "Для детей это тяжелый удар всегда". - "Кажется, переживает". -
"Малышка обожала отца". - "Хуже всех в этой истории ему". И т.д.
- Я вот все думаю, как два человека, любившие друг друга, способны затем жить врозь?
- удивляется Мария.
- Ничто не вечно! - шутит Ева.
- Я начинаю сомневаться, что они когда-нибудь любили друг друга, - отвечает Мария. -
То, что кончается, не любовь.
- Люди думают, что любят друг друга, и совершают ошибку. В этом кроется корень
страданий, - с улыбкой объяснила Луиза. - Ты меняешься, а твоя половина не обязательно,
кроме того, жизнь преподносит сюрпризы, не дает всего, чего хотелось бы. - Луиза знает,
о чем говорит: однажды ее бросили по причине ее бесплодности. - Может случиться, что
расставание неизбежно. Жиль этого не хотел, сделал все, чтобы помешать Бланш. Он еще
любит ее. А дочку и того больше. Знаете, в чем он мне признался?
- Нет. В чем же?
- Это показалось мне так прекрасно, - "зашептала Луиза, - он сказал мне тихо,
вполголоса: "Я думаю, что не способен бросить женщину".
- Вы так близко знакомы?
- Да нет, но он видел, что я несчастна, и мы поболтали как-то здесь же, в баре. Это
было недавно.
- А почему ты несчастна? - удивилась Ева.
- Догадайся, - отвечает Луиза.
Ей трудно подобрать слова, почти невозможно произнести вслух "Я бесплодна". Это
так безобразно! А во фразе "Я не могу иметь ребенка" есть слово "ребенок", на котором
она тут же спотыкалась и начинала плакать. Она никогда бы не подумала, что слова могут
так застревать в горле. Их звучание ослаблялось в вещах, которые они означали и которых
не хватало. Она была нема. Так лучше. Если бы она заговорила, то лишь для того, чтобы
прийти в гневное состояние и раскричаться: "А ты вспомни, что я не могу родить!"
- Я не понимаю, - ответила Ева.
- А ты подумай хорошенько, - внушала ей Мелюзина.
Ева наморщила лоб. Установилась тишина.
- Почему Луиза грустит? - тихо спросила она у Марии.
- Ты же знаешь, ей не удается забеременеть, - ответила Мария. - Можно понять, почему
она приходит в отчаяние.
- Но ты ведь этого не пережила и не знаешь, как этого не хватает, - удивилась Ева.
- Нетрудно представить, - отозвалась Мария. Ева прикусила язык.
- Разве я не права? - спросила Мария.
- Я не знала, что для нее это так важно, - стала оправдываться Ева.
- Вот именно: важно, и она еще не поставила на себе крест.
Еве явно не хватает сострадания.
- Я понимаю, отчего он мог сказать так, - возвращаясь к фразе Жиля, проговорила
Мария. - Я не представляю себе жизни без Жана, для меня это невозможно.
- Кто так не думает? Но когда все испорчено - привыкаешь, - заметила Сара.
- Как же можно не умереть с горя? - все не верила Мария.
- А куда деваться? - спросила Сара.
- У меня такое чувство, что я могла бы захотеть расстаться, заявить, что сделаю это, а
на самом деле была бы не способна даже стронуться с места. Достать чемоданы! Сложить
вещи! Поделить книги! Как можно все это выдержать?
- Приходится, когда ничего лучше уже придумать нельзя.
- Это все равно что перебирать вещи умершего: ужасно, а никуда не денешься, надо, -
добавила Ева.
Мария задумалась: с ее прекрасной разделенной любовью она то и дело задевала и
ранила сердца менее счастливых подруг. И все же не удержалась от вопроса:
- А что делают потом, чтобы снова полюбить? Ведь слова те же и жесты те же...
- К
...Закладка в соц.сетях
