Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...иходя в детский сад, я слышал, как кто-то звал вас Полиной. Мою бабушку звали
так же.
- А мою звали Мария-Полина, - отвечала она. - На все есть мода, и на имена тоже, -
закончила она с холодком, глухо, без нежной певучести, присущей его манере говорить.
Она пыталась развеять дым желания, витавший над ними и оказывавший на них
давление. Но, право, зряшное это было занятие: это или есть, или нет, или ощущается
постоянно, или улетучивается само собой.
- Я вас бешу? - спросил он.
Она мотнула головой: нет, поскольку ей жаль было того, что свершалось между ними
без слов. Ему не нравилось, когда она так поджимала губы. Лучше бы она вновь стала
нежной. И улыбалась. Он долгим, смелым взглядом заглянул в ее глаза. Она стала
краснеть. Все было ясно без слов.
Он вновь взял бразды игры в свои руки. Все было ясно без слов, но отнюдь не просто.
Ведь ничего еще не было сделано. Есть мужчины, не способные переступить рубеж от
сказанного к сделанному, от молчаливого согласия к действиям, и есть женщины,
которым нравится лишь этот предварительный этап, они развлекаются, не более того. Эти
из разряда динамо-машин. Заведут мужика - и прощай. Нескольких таких он знавал и
научился быстро распознавать их. Полина была явно не из их числа. Он должен был
признать: она была обворожительна без всяких усилий с ее стороны. Над этим стоило
поразмыслить. Как же так, ведь это невозможно, что-то же она все же делает, чтобы быть
привлекательной? Да и ведет себя не совсем естественно, держится напряженно. Он стал
исподтишка разглядывать ее. Эта женщина - не пустое место, она существует. "От чего
зависит, насколько человек существует в этом мире?" - задумался он. У нее есть
внутренняя жизнь, мощное внутреннее "я". Он всегда верил в существование таких вещей.
Он по-новому, с настоящим интересом взглянул на нее. Она еще больше кружила ему
голову, когда он размышлял, мечтал о ней. Сперва она привлекла его внимание к своей
особе, теперь же он полностью был захвачен ею. Она вызывала в нем чувство восторга, а
сама молчала, была способна не произносить ни слова. Может, она скажет хоть что-то?
Он подождал. Она молчала. Рассматривала посетителей кафе, потягивающих напитки
среди раскаленных камней и асфальта города. Он вновь обратил внимание на то, как
много повсюду народу. И как они еще далеки от той минуты, когда останутся наедине. И
все же остальной мир для него не существовал, он видел лишь ее.
"Я сам не свой", - подумал он. Неужто она еще не произнесла ни слова? Нет, она попрежнему
разглядывала окружающих.
- Как зовут ваших детей? - спросил он, только чтобы сказать хоть что-то, и сам
ужаснулся тому, что ляпнул. Ну что он несет?! Видно, он и впрямь испытывает необычное
стеснение. Порой так хитришь, что самому смешно делается. Сказать бы: "Я хочу вас", а
вместо этого он спрашивал ее о детях. Как будто не знал, что у нее один ребенок! Как это
не походило на его обычное поведение. А ведь он умел разговаривать с женщинами. Он
взглянул на нее с улыбкой, потому как его взяла жалость к самому себе. У нее еще горели
щеки. Она тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Молчание между ними было
наэлектризовано... Нет, пока еще они не умели разговаривать друг с другом, и весь их
разговор вертелся вокруг несущественного. Им мешала их тайна и взгляды, которые
сталкивались, убегали, прятались. Они либо смотрели друг другу прямо в глаза, либо
исподтишка, но ни один их взгляд не был невинным. Она ответила ему, согласившись
ступить на стезю искусственной беседы. У нее один сын, зовут его Теодор.
- А ваша дочь? - великодушно спросила она в свою очередь.
Ибо она была из тех женщин, которых не страшит вежливость и которые способны
сделать или сказать из учтивости самые банальные вещи.
- Мою дочь зовут Сара, - ответил он и, словно оправдываясь, добавил: - Но это не я
выбирал имя. Моя жена посчитала, что вынашивание ребенка и роды дают ей право самой
назвать дочь, не принимая во внимание мое мнение.
- А вам это имя не нравится? - поинтересовалась она, слегка смутившись, что речь
зашла о его жене.
- Да нет. Просто, на мой взгляд, Сара - старушечье имя. Но дочке удалось переубедить
меня, и старушечье исчезло. А вместе с ним и моя жена!
Было непонятно, что он имеет в виду, но прозвучало странно и грустно, а это
сочетание трогает женское сердце. Она сочла нужным рассмеяться, ведь он, по всей
видимости, хотел рассмешить ее. Тут он увидел, какие у нее красивые зубы, безупречные,
как у детей. А глаза ее превратились в две черные щелки, как у китайцев: для блондинки у
нее были темные ресницы.
Ни один мужчина не осмелился бы в достаточной мере откровенно поведать,
насколько весомо и зримо для него женское тело, как оно сразу же покоряет его, или это
не дано ему вовсе, как оно говорит на своем языке с завоевателем, делает признание,
притягивает либо отталкивает. Тело, способное решить все! Тело! Это могло бы
показаться такой малостью... но это было тем, что двигалось, дышало, распространяло
свои потаенные и такие всесильные запахи. И завораживало. Когда она смеялась, нос ее
морщился в том месте переносицы, где обычно сидят очки. Ему хотелось остановиться,
перестать зачарованно смотреть на нее, но он не мог. Он стал пленником этого лица. А
обладательница приманки, на которую он попался, уже научилась читать его неустанный
взгляд. Этот мужчина влюблен в нее. Ошибиться невозможно. Одна ее часть этому
радовалась, другая пребывала в смятении; поделенная надвое прозрением и робостью, она
вела себя то как женщина-вамп, то как простачка. Душевный разлад сделал его для неенепроницаемым.
Он не был красавцем, но она уже не отдавала себе в этом отчета. Из-за
того, что она заслонила для него весь мир, сам он стал для нее невидим вовсе. Некий
ужас, парализующий жертву перед пастью хищника, полностью завладел ее мыслями: у
нее не было больше слов.
только ощущения. Она чувствовала, как его взгляд похищает ее у самой себя.
Женщины, вызывающие восхищение без каких бы то ни было усилий с их стороны, лучше
поймут это, чем те, которые с неистовством предаются желанию нравиться. Им известно,
как смущение от того, что с тебя не сводят глаз, мешает наблюдать за чувствами того, кто
это делает. Однако кое-что требовало разъяснений. Он влюблен. Но насколько? Не
ошибается ли она? А что, если он смеется над нею и она вообразила бог весть что.
Очевидность и сомнения пустились в пляс.
По-прежнему с улыбкой, задорно и неотрывно созерцал он ее. При этом от него
исходило простое и полное блаженства сияние, почерпнутое в созерцании. Его
блаженство передавалось и ей: она не могла не чувствовать, какой притягательной силой
обладает.
И улыбалась не меньше, чем он, и так же лукаво, порой чуть не смеясь. Но, как ни
странно, сомнения ее не рассеивались. Ей было неизвестно, что именно так притягивает
его в ней и что рождает желание. Самой ей никак не взглянуть на себя со стороны. Все
было неясно: и что он думал, глядя на нее, и думал ли вообще. Сперва она потягивала
коктейль через соломинку, затем отложила ее и стала пить прямо из бокала; стоило ему
замолчать, она спрашивала себя: о чем он думает? Стоило поскучнеть: что ему,
собственно, надо? Вроде он и впрямь очарован ею, и сам полон очарования, и не выглядит
как какой-нибудь заштатный юбочник, но как удостовериться в его искренности?
Скольким женщинам... Хотел он того или нет, его лицо было крепостной стеной, маской,
которая в любую минуту могла вызвать подозрение потому, что он сам обладал
способностью лгать, и потому, что до него это делали другие. Ей так никогда и не
придется увериться, что именно он испытывает, никогда не узнать всего, что он о ней
думает, и лучшее, что она могла сделать, это забыть свои вопросы. Ты меня любишь?..
Разве этот вопрос не задают на протяжении всей жизни? Если бы
можно было забыть о непрозрачной стене, разделяющей двух разных людей, обо всем, что
стоит между ними, обо всех жестах и словах... Ведь мы же говорим и совершаем какие-то
действия! А вот мыслей нам не хватает: мы не умеем сказать себе самим всего, не знаем, в
чем именно нужно сознаться, не обладаем способностью уложить мысль в то время,
которое требуется, чтобы выразить ее, уложить все, что думаем, в то время, которое на это
требуется. И самим себе не во всем сознаемся. Смеялся ли он над ней? Ей оставалось
только догадываться, иного было не дано. Уловить, учуять - да, но не быть уверенной, а
свои сомнения поместить в область недоговоренного. Ну не проклятие ли, что все в нас
глубоко упрятано? И то, что любая мысль, любое ощущение, любой порыв навсегда
заключены в плоть, помещены за ограду лица и оттого недоступны и постоянно требуют
доказательств, - разве это не неудачная шутка, не шулерство? Угодив в это проклятие, они
сидели друг напротив друга, излишне молчаливые, смущенные, и могли лишь верить друг
другу и пытаться понять, что означает молчание. Мы приговорены доказывать то, что
более всего на свете истинно и чисто, - желание, любовь. Даже это требует доказательств.
"Сколько же побед над женскими сердцами у него на счету?" - спрашивала она себя,
слушая его. Ну как он мог ей ответить, чем было для него прежнее, чем является
сегодняшнее? Мука искренних созданий не знает границ. "Ну почему нельзя быть друг
для друга как две открытые книги? - размышлял он, прозревая в ней некую сдержанность.
- Да она, поди, не верит мне! Точно! Да и что ей, собственно, обо мне известно?"
Хотелось прямо заявить: "Я с вами не играю". Но он не смел. Это не вязалось с
моментом: она как раз отвлеклась на одиноко сидящую даму, заказавшую королевский
коктейль. Дама была на пороге фатального для женщин возраста. Одинока. По всей
видимости, красотка в прошлом. Головной убор - тюрбан - придавал ей неповторимый
стиль.
- Вы не находите, что эта женщина - красавица? - спросила Полина.
Он покачал головой и скривился. Это означало, что для него красота была
неотторжима от молодости. Он и правда подумал: "Сушеная камбала". Полина была
разочарована. Как и все, он покорялся лишь свежести и юности. Потому-то та женщина и
пребывает в одиночестве, потому-то она сама в свои невеликие года уже замужем.
Семья... она дается тогда, когда в ней меньше всего нуждаешься; в жизни все наоборот:
счастье страсти - удел лишь молодых. Полина вспомнила о муже. В первый раз, когда она
упомянула о Жиле Андре, поскольку все больше думала о нем, о его неотвязном взгляде,
муж подумал и сказал:
- Кажется, я знаю, о ком ты говоришь. Он вроде бы разводится.
Она запросто говорила с мужем об этом человеке, которого встречала в детском саду,
отмечая про себя, что он ничего себе. "Ничего себе!" Да, именно так думала она тогда о
нем. Теперь же было даже стыдно об этом вспоминать.
- А вы недавно развелись? - вдруг ни с того ни с сего ляпнула она.
Он был поражен. Откуда ей известно? Вероятно, кто-то в клубе проболтался, все такие
сплетники... Но если женщина задает такие вопросы, видимо, чувствует себя не в своей
тарелке.
- Да вроде того, - ответил он и, помолчав, с прежней нежностью поинтересовался: - А
откуда вы знаете?
- Да так...
- Ну, если вы хотите таиться от меня... - прошептал он.
- Да, хочу.
Было немыслимо взять, да и передать весь разговор с мужем. Она замкнулась, ушла в
себя. Он же, напротив, словно опомнился и подтвердил:
- Да, я развожусь, и, кажется, дело продвигается. - Его черные глаза засверкали,
очевидно, он очень страдал.
- Почему же вы делаете вид, что вам на это наплевать?
- Бог ты мой! Да потому что был против. Жена настаивает. Ну, я и махнул рукой.
Однако сам и пальцем не пошевелил, всем занимается ее адвокат, - проговорил он так,
будто это имело для него большое значение. Его лицо вдруг стало твердым и убежденным.
- Я хочу, чтобы моя дочь ни в чем не нуждалась. Да и жена не испытывала недостатка ни в
чем. Крохоборничать, во всяком случае, не собираюсь!
- Я вас понимаю, - произнесла она, не зная, как на все это реагировать.
- Женщины становятся такими жестокими, когда думают, что перестали любить, -
добавил он, скорее для себя, а затем посмотрел на нее и улыбнулся: - Я сказал: когда
думают, потому как они часто ошибаются!
Не время было перечить ему, и потому она кивнула в знак согласия, рассмешив его
озабоченным выражением своего хорошенького личика.
- Вы неподражаемы!
- Ах, перестаньте! Мне это кажется смешным. Не люблю, когда вы так со мной
говорите.
Ах, позвольте вам не поверить! Вы обожаете, когда я так с вами говорю. - И,
подвинувшись ближе, одними губами чуть слышно произнес: - Но не желаете в этом
сознаться...
Намереваясь поставить точку в разговоре о разводе, он посерьезнел.
- Не будем об этом, хорошо? Эта тема не входит в число моих излюбленных. - И, чтобы
успокоить ее (он и не пытался что-то скрыть и был чист как стеклышко), добавил: - Я вам
сказал: я развожусь. Как все! - Складка усталости залегла у его губ. - Но не вы, - вновь
заговорил он, помолчав.
Эта мысль доставляла ему удовольствие. Однако она почему-то услышала в его словах
сожаление и чуть ли не решила, что он просит о разводе и ее.
- И что это все женщины помешались на разводе! - вдруг вспыхнул он. - Глупость
несусветная. Ведь ясно же, что вы не созданы быть одинокими. Кто-то должен быть рядом
с вами.
Больше всего на свете он лелеял мысль о влюбленной женщине, и вот, чтобы
ухватиться за нечто, не утратившее чистоты, повторил:
- Вы не разводитесь, и это очень разумно с вашей стороны. Мне нравится думать, что в
вас больше ума, чем в остальных.
И вновь ей почудилось в его голосе сожаление, что она не свободна, но это вовсе не
соответствовало действительности: она подменила его мысль своей, пусть нелепой, но
такой греющей душу мыслью, что ему хотелось бы видеть ее свободной и всецело
принадлежащей ему одному.
А он возьми и скажи:
- Вы не стали бы разводиться, я уверен, вы бы этого не сделали, правда?
Она подумала, что правильно его поняла, просто он задает ей вопрос как бы наоборот.
И была совершенно не права. Он лишь желал удостовериться, что она никогда не сделает
этой глупости. На сей раз, сама того не понимая, она наткнулась на непреодолимую
закрытость другого человека, что угрожало ей уверовать в то, чего нет, или не поверить в
то, что есть, ошибиться как в глубине, так и в цвете. А когда-нибудь и наплакаться от
этого. Разве слезы - не последние слова любви?!
Как многочисленны наши заблуждения, наши тайные помыслы, наши невысказанные
надежды, жесты, которых мы ждем от других и которые удерживаем в памяти, слова,
которые надеемся услышать, которые слышим и которые так и не были сказаны! Какая
это все тонкая и одновременно тяжелая материя! В беспорядке зароняются они в нас, а
мы что-то лепечем в ответ, не прерывая хода внешней беседы и решительно умалчивая о
беседе внутренней, которую ведем сами с собой и которая делает из нас лжецов. Была
одна вещь, в которой она до сей поры себе еще не призналась: почему она здесь,
наперекор тому, что замужем, и невзирая на многое другое; тайна, которую она из этого
делала даже для самой себя, обусловливала то, как она понимала его и что отвечала. Эта
тайна лишала ее равновесия. Ей захотелось внести ясность, и хотя это было невозможно и
глупо, она попыталась осуществить невозможное. И произнесла вслух самое дурацкое, что
только можно было придумать:
- Почему я пришла? Почему я с вами?
Вот уж действительно как снег на голову. Мало-помалу придя в состояние раздражения
от того, что попала в ситуацию, когда приходится кокетничать, она поспешила
восстановить равновесие. Она задала нелепый вопрос, осерчав на саму себя за то, что эта
игра доставляет ей удовольствие. Какой же жеманной выглядела она со стороны! И все
только для того, чтобы прикрыть инстинкт, эту внутреннюю повелевающую дрожь! Ну да,
разве не этим занималась она все это время? В сущности, она уже была влюблена, только
не желала себе в этом признаться. Она и знала это, и как бы не знала, получая от процесса
обольщения и отсрочки не меньшее наслаждение, чем дает венец любовной игры. Она
была весела, податлива, ощущала свою вину - и все это одновременно, что возможно.
Почему я пришла? Она задавала этот вопрос ему, отказываясь задавать его себе.
Почувствовав себя глупой и неестественной, она пришла в отчаяние, поскольку не считала
себя таковой. Сперва между ними установилось наэлектризованное молчание, а теперь и
того хуже - этот глупейший вопрос! Она была до того потеряна, что повторила его:
- Почему я за вами пошла?
Он улыбнулся ей, как пожилой господин какой-нибудь зеленой девчонке. Смешавшись,
покраснев, она была очаровательна! Что ж, сейчас он растолкует этой душечке.
Он нашел и проворковал ответ:
- Потому что вас это никак не компрометирует. Однако ответ прозвучал почти как
вопрос, который она и не выслушала-то как следует, вся уйдя в свои беспорядочные
ощущения. Такая свеженькая, хорошенькая, в своей лучшей поре она могла показаться
просто дурочкой, пожелавшей вдруг разом выложить все то, о чем не говорится, что
положено оставлять невысказанным, с тем, чтобы оно могло благодаря этому показаться
полупримечтавшимся-полупридуманным. Но ей казалось, что сокрытие чего-то делает ее
грубой. Она испытывала потребность высказаться начистоту. Высказанное обретает
определенность. Но мог ли он ответить начистоту? - вот в чем вопрос. Вдруг открыться
перед ней, обнаружить уже на словах и свое влечение, и восторг, и намерения? Мог ли он
взять и заявить без обиняков: "Вы здесь потому, что я хочу переспать с вами, а вы не
против". Или же завернуть что-нибудь потоньше и тихо нашептать ей: "Вы здесь потому,
что мы соблазняем друг друга, вы мне нравитесь, я без конца думаю о вас, вероятно,
влюбился, и вам я тоже нравлюсь, хоть вы и лукавите, делая вид, что не догадываетесь".
Но и этих слов он произнести не мог. Так не делалось. Почему? Он не смог бы этого
объяснить, но говорить так было нельзя, по крайней мере сейчас. Да и ей бы не
понравилось. Однако, заговори он так, все тут же прояснилось бы. Огромное сожаление о
том, что это невозможно, охватило его. Слова уже жили в нем, но он их не произносил.
Он знал ответ, но вместо этого повторил вопрос.
- Да, почему? Почему мы вместе? - раскачиваясь на стуле, как попугай, повторил он.
В глазах его стоял смех. Он был словно ироничное эхо. И оба могли лишь посмеяться
над вопросами, ответы на которые им были известны - они были в их ногах под столом,
глазах, которые притягивало словно магнитом. Оба знали о том, что им это известно.
Возможно, от этого знания, хранимого как некая тайна, и повышается градус
взаимоотношений мужчины и женщины. Они снова рассмеялись, смех вообще был
центром их галантного общения. В смехе выражалось их смущение и их коварство,
поскольку, хотя смысл слов и жестов и был очевиден, они все равно в самый разгар
любовной игры делали вид, что не слышат, как нестройно шумит в них кровь.
- А у меня для вас подарок, - проговорила она, открыв сумочку.
С чего это она захотела сделать ему подарок? Это был еще один вопрос, на который
она отказывалась отвечать. Покраснев, она протянула ему сверток, по-видимому, книгу.
- Куда это нас заведет? - спросил он.
И они снова рассмеялись, поскольку ничего иного им не оставалось. Перед ними
открывался новый путь: лгать какое-то время ради внешней пристойности, потом
посмеяться над этим, во всем сознаться, а дальше - как получится. Он попытался
представить себе ее тело. Не выходило. Слишком довлело над всем ее лицо. Волшебство
творило табу. Но это пройдет: он чувствовал, что пройдет, когда он приблизится к ней
вплотную и начнет вдыхать ее запах.
Солнце скрылось за крышами.
Они еще немного поболтали. Она сидела, скрестив ноги, обтянутые легкой тканью
платья, слегка наклонившись к бокалу, он - облокотившись о спинку кресла, свободно
расставив ноги, более раскованный в эту минуту, чем она, смущенная близостью их тел.
Терраса кафе, где они расположились, жила своей жизнью: одни уходили, другие
приходили. Жиль принялся задавать ей множество самых обыкновенных вопросов, чтобы
лучше понять, что собой представляет ее жизнь. Многое, чем полис существование
человека, только вступающего в жизнь было им подзабыто, к тому же она была женщина.
Юн попытался стать ей ближе.
- Кто сидит сегодня с вашим сыном?
- Он у моей мамы.
- Вы работаете? Кем? А, художница! Зарабатывает на жизнь рисунками. Обои. Вот оно
что. Мне бы и голову не пришло. Что ж, дело нужное.
Молчание подстерегало их на каждом шагу. Ему прямом смысле слова приходилось
поддерживать беседу.
- Какой ваш любимый цвет? Это было что-то новенькое!
- Никто никогда меня об этом не спрашивал!
- О, да я счастливчик!
- Снова вы преувеличиваете!
- Обещаю, в последний раз! - смеясь, проговорил он, призывно глядя ей в глаза. Но
поскольку она тоже смеялась, повторил: - В последний раз! Смотрите, сколько
удовольствия я вам доставляю!
Он был слишком смел и прозорлив, и потому она снова слегка покраснела. Выждав
некоторое время, он вновь приступил к расспросам;
- А чем занимается ваш муж? Откуда вы родом? Вам нравится этот город? А сколько
лет вы замужем? Где бы вам хотелось жить? А у вас будет много детей? - Она стала
пунцовой. - Ваши родители живы? - И, вспомнив, что она только что упомянула о своей
матери, спохватился: - Что это я, ведь ваш сын у бабушки. А ваш отец? Он еще трудится? -
Последний вопрос так ее удивил, что он понял: он задал старческий вопрос. Судя по ее
летам, родители ее были еще полны сил! Дальше пошли банальности: - А что они говорят
по поводу того, что у них такая красавица дочь? Уверен, они очень гордятся вами.
- Мои родители - чудесные люди. Когда я была маленькой, мы жили в большом доме
возле Лиль-Адана... - И она поведала ему о себе, после чего спросила: - А вы?
Настал его черед рассказывать. Он был- куда сдержаннее. Она почувствовала, что о
главном - своем интересе к женскому полу - он умолчал, но выведывать не стала. Так они
узнали друг о друге много нового, но это ровным счетом ничего не изменило. Он даже
ощутил, что его еще сильнее потянуло к ней, когда речь зашла о ее муже. И втайне
развеселился. Разговорившись, она порозовела и оттого похорошела еще больше, ведь
розовый - цвет удовольствия. Так, как сейчас, они сидели впервые. В ней унялась
внутренняя дрожь, и она могла спокойно молчать, улыбаться и смотреть на него. Слова
помогли развязать некий узел и сняли недоверчивое напряжение, на место которого
вместе с самыми заурядными сведениями о себе пришло умиротворение.
2
В тот же самый день в то же самое время муж с женой готовились к встрече с
друзьями; дело происходило в ванной, речь шла о тех, с кем им предстояло провести
вечер. Муж предвкушал, как они мужской компанией соберутся у телевизора и будут
смотреть трансляцию многообещающего матча по боксу, а жена заранее была полна
предубеждения. Ей не по нраву была сама идея деления компании на мужскую и
женскую.
- И что в этом хорошего, - все повторяла она.
У женщин всегда была одна и -та же песенка: мой сын, моя дочь, а у нее детей не было,
мужчины же знай себе травили непристойные байки и хохотали. Сборища эти, по ее
мнению, не имели ни малейшего смысла. Не нужно было быть вещуньей, чтобы
догадаться, о чем говорили мужчины!
- Мы говорим о вас! - заверил жену Гийом Пердро, сам же смеясь своим словам.
Поскольку она оставалась серьезной, он поправился: - Ну, ты же знаешь, все разговоры о
работе.
И верно: настал час интеллектуалов. Мужчины с головой ушли в работу, бредили ею.
Сказать, что они не виделись с семьями, значило не сказать ничего. И все же Луиза
возразила:
- Всю неделю возвращаетесь на ночь глядя, а в пятницу вечером собираетесь вместе,
чтобы нести всякую околесицу!
В памяти всплыли последние клубные вечера. "Какие мы все жалкие на них!" -
подумала она. А сколько времени тратилось даром. Хотелось обратить силы на что-то
существенное. Или же не просто отбывать время на светских тусовках, от которых ни
холодно ни жарко, а получать от встреч какое-то тепло. Все больше ценила она общение
один на один, когда можно неспешно высказываться, открывать для себя, что за человек
твой собеседник.
- Не по душе мне больше эти тусовки.
- Ты каждый раз так говоришь, а сама потом бываешь куда как довольна.
Муж был прав. Она тряхнула головой и согласилась:
- И то верно. Довольна, потому что не могу помешать себе откликнуться на чужие
радости или беды. И потом, я заметила, как мы помогаем друг другу. Одним только
фактом, что мы есть и что мы рядом. Но как раз сегодня вечером мы не будем вместе, и
это меня тяготит.
- А может, ты присоединишься к нам и посмотришь матч?
Она покачала головой. Дальше своего носа он не видел: ему и невдомек было, какие
разговоры ведет промеж себя женская половина; не замечал он и того, что у них,
старинных приятелей, речь шла об одном и том же. Вообще же он был жизнелюб: судить
да рядить, что да как, было ему неинтересно, ему подавай что-то делать, с кем-то
общаться - от этого он неизменно получал удовольствие. Что до психологических или
интимных проблем той, с которой он жил (именно здесь была зарыта собака), то он
считал, что ведет себя по отношению к ней внимательно, во все вникает, во всяком
случае, старается, и уже в силу того, что дает себе этот труд, ему это удается. Однако это
была его иллюзия. Ему не дано было понимать, как больно отличаться от других: не быть
матерью. Иметь плоский живот в то время, как другие жалуются, что исчезла талия, быть
ничем не занятой, когда другие забирают детей из школы, и отчетливо понимать, что за
этими сплошными каникулами последует одинокая старость. Ведь как ни крути, мужья
уходят раньше, и вдовы доживают свой век в одиночестве, а когда уходят и они, подчас
просто некому обнаружить их в захламленном доме. Она вздохнула.
- Приходи к нам, если захочешь! - настаивал муж. - Никто не заставляет тебя торчать
среди баб.
- Знаю, но и желания разбавлять мужскую компанию у меня тоже нет.
Он воздел руки к небу и урон
...Закладка в соц.сетях
