Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...ельно проговорил
Жиль Андре. - Благодаря вам я узнаю новое!
Стоило беседе удалиться от любовных троп, Полина испытывала сожаление. Ее
ликование угасало. Ей нравилось, когда он был обольстителем, с лица которого не
сходила хитрая улыбка, и пусть даже он и был похож в эти минуты на продувную бестию,
лишь бы не отклонялся от того, что им выпало. Об ином говорить было скучно. Однако
взгляд его с нескрываемым интересом скользил по ней, а значит, все было в порядке.
- Ничего сложного! И вы для себя вряд ли откроете что-то новое.
- Расскажите. Все, что касается вас, мне интересно! - И добавил: - Вы мне интересны!
Она даже не посмела обрадоваться, такой это был непомерный комплимент. И
пустилась в объяснения.
11
В тот самый момент, когда Жиль Андре воскликнул: "И что это все женщины
помешались на разводе! Ведь ясно же, что вы не созданы быть одинокими", Пенелопа
Лепентр вставляла ключ в замочную скважину. Она никогда не была замужем и жила
одна. Не приходилось ей состоять и в гражданском браке. Она не считала возможным
жить с кем-то без обета, принесенного в церкви Претенденты на ее руку и сердце были,
но любила она лишь раз, когда ей было двадцать лет: это было взаимное чудесное чувство.
Но ее избранник умер молодым. Она так и не нашла ему замены. Ничьи обещания, ничье
искательство с той поры ее не трогали. Нежные слова, нашептываемые ей другими,
оставались втуне, для них было закрыто ее отважное сердце, так и не сумевшее порвать с
памятью о первой любви. Тому уже минуло полтора десятка лет. Воспоминания
шелестели в ней, как парусина на корабле-призраке, с которым ее никому не удавалось
разлучить. И все же можно было выстоять в одиночестве, чтобы однажды раскрыться
навстречу кому-то со всей своей нерастраченной теплотой и свободой.
Пенелопа сомневалась: стоит ли заходить домой перед вечеринкой. Взволнованная
тем, что с ней произошло в этот день, она шла, прислушиваясь к тому, что творилось в
душе, выдавливая из себя вкус к одинокой жизни и бесплодному почитанию памяти,
чтобы наконец освободить место для нового чувства. Эх, забраться бы сейчас с ногами в
эту складку, образованную жизнью, спрятаться ото всех... но она пообещала Марии быть в
клубе. Женщинам не придется смотреть матч по боксу Пенелопа испытывала ужас при
виде крови. Именно от заражения крови буквально в несколько часов ушел на тот свет ее
жених. Если бы она не обещалась быть, она непременно осталась бы дома. Этот поток
слов, изливающихся на тебя со всех сторон, на которые так или иначе реагируешь,
которые могут и ранить... Только поду мать, ей сделали предложение! Словно удар
кулаком в сердце, когда не ждешь. Оттого-то она и была донельзя взволнована, что
понимала: на сей раз она примет про тянутую ей руку.
Вскоре он окончательно состарится. Она и помыслить не могла полюбить человека
старше своего отца. из-за его возраста она так легко и часто принимала его приглашения.
Дружба была благодатью, дарованной им разницей в возрасте. Она его не дичилась. Они
вместе посмотрели десятки фильмов, театральных постановок, опер обошли множество
выставок, побывали даже на балетах! Он всегда был свободен, когда речь шла о ней. Ей
пришло в голову, что ее вдовство и его старость как нельзя лучше подходят друг другу.
Они довольно часто ужинали вдвоем, сравнивая рестораны и различные кухни, вплоть до
японской. Пенелопа была вегетарианкой. Подружкам она говорила: "Мы устраиваем
сногсшибательные пирушки!" Такое взаимопонимание, несмотря на разницу в возрасте,
удивляло подруг. А им было о чем поговорить: философия, экономика, литература...
- Сколько вам лет? - тихо поинтересовался он однажды, и, услышав в ответ, что ей
тридцать шесть, тряхнул головой, словно в знак сожаления, отказа от чего-то, и
признался, что ему вдвое больше. Неумолимая разница в возрасте разделяла их, и все же
он чувствовал, что они близки. Как это могло быть? Суверенность чувств вступила в
борьбу с природой. Его не будет в живых, когда она едва войдет в зрелый возраст. Поль
был весь во власти чувства, сбит с толку, счастлив, помолодел: и все это одновременно.
Может, благодаря приливу жизненных сил в нем Пенелопа и испытывала при общении с
ним духовное родство. Словом, возраст - не помеха тем, у кого общие взгляды.
Все закрутилось, вспыхнуло как-то вдруг, словно в конце концов тела насильно
вмешались в царившую меж ними духовную гармонию. Это случилось однажды вечером
по выходе из театра: она почувствовала, как в долю секунды переменился тон их
взаимоотношений. Поль не был прежним: влечение, мужское начало давали о себе знать
Он, как обычно, шел рядом с ней, но в этот вечер как-то особенно близко. Она была
ошеломлена. Откуда-то взялось ощущение, что некая сила толкает его к ней, словно он
хочет поймать ее. Она прибавила шагу. Выглядело это так, будто она убегает. Он
наговорил ей кучу комплиментов, которых раньше она от него не слышала. Ее даже
обидело, что ей отведена роль женщины, за которой ухаживают. И все же что-то в ней
помимо воли дрогнуло. Время, истекшее с юности, восстановило чистоту слов и
поступков.
Письма его изменились. Он не выдавал своих чувств, но они все равно читались меж
строк. Душевного покоя как не бывало. Все это было так непонятно. Как она проглядела
перемену? Они с самого начала понимали друг друга без слов; ей была памятна первая
встреча: шел дождь, это произошло в кафе, он долго держал ее за руку в метро перед тем,
как расстаться. Тогда ее охватило чувство, что она встретилась с чем-то настоящим.
Постепенно он буквально очаровал ее. "Словом, раз я не заметила, как все произошло,
значит, не хотела", - подумала она. Она уже существовала в этой любви, не признаваясь
себе в ней... Рождающееся чувство так ранимо. Она просто не мешала этой привязанности
расти. Написала ему о том, что у родственных душ не может быть возраста, что прежде
она этого не знала, но отныне будет помнить об этом. Он обнял ее и долго не отпускал,
они были похожи на юнцов, не желающих расходиться по домам! Это было по выходе из
кинотеатра. Побывать в кинотеатре ни к чему не обязывало, но Поль принадлежал к
другому поколению и сделал ей предложение.
Пенелопа Лепентр повязала плечи золотистым шарфом и так, в двойном сиянии -
ткани и внутренней радости - отправилась в клуб на вечеринку.
ВСТРЕЧА
Он открыл ее для себя перед шеренгой вешалок в детском саду. Произошло нечто из
ряда вон выходящее. В толпе детей, среди их утреннего чириканья мужчина похитил
женщину - без слов, приманив ее с помощью взгляда.
Они делали то же, что и все другие родители: приседали на корточки перед своим
ребенком, расстегивали ему пальто, кофту, затем выпрямлялись, чтобы дернуть за рукав,
стащить верхнюю одежду и повесить все на крючок с фотографией сына или дочки, в
которых текла их кровь и которые носили их имена, затем прижимали ребенка к себе,
брали его за руку, вели в класс, следили, чтобы он поздоровался с педагогом, сел на свое
место, еще раз напоследок его целовали и уходили, помахав на прощание. Он увидел ее в
ту минуту, когда вешал детские вещи.
На Полине Арну было длинное красное пальто, приталенное, расширяющееся книзу, с
двумя рядами позолоченных пуговиц, как на старинных военных мундирах. Жиль Андре
был поглощен своей дочкой, стоя перед ней на коленях. И тут в поле его зрения попало
цветное пятно. Тонкие щиколотки ног в лодочках в ореоле красной ткани Красивые
женские ноги в прозрачных чулках - сперва он увидел только это. Затем поднял глаза,
чтобы понять, кому они принадлежат. А дальше произошло нечто необъяснимое: он
словно перенесся в некий сон - светлое лицо улыбалось и светилось нежностью. Он был
захвачен, не мог отвести глаз. Другие отцы рядом с ним ничего не замечали. Было ли это
чем-то долгожданным, вновь обретенным или уже давно знакомым? Его вдруг как по
мановению волшебной палочки перенесло в мучительную и радостную область
чувственного наслаждения. Светлые волосы, собранные на затылке, перемешались со
светлыми кудрями мальчика. Она что-то шептала тому на ухо, и детский голосок словно
колокольчик выделялся в общем гуле. Жиль Андре остолбенел: он слышал этот голосок и
хотел быть на месте этого мальчика, потому что она никого вокруг не замечала. От юной
матери исходило двойственное впечатление: роковой женщины и зрелой личности, не
заботящейся о привлечении чьего бы то ни было внимания. На самом деле она сама еще
находилась в стадии становления, и потребность нравиться отнюдь не была в ней изжита.
Догадался ли он об этом? Или его зацепило ее полное равнодушие к тому, что не является
ее ребенком? Материнская нежность сдвинула в нем какие-то пласты; очарование и
внутренний покой, с которыми матери общаются со своими детенышами, каким-то
образом переплелись в его ощущениях с чувственной теплотой, исходящей от женщин в
миг, когда они открываются своим возлюбленным со всем, что в них неповторимо:
бархатная кожа бедер, запрокинутое лицо. Он возжелал быть ее любовником. Почему? Он
задаст себе этот вопрос гораздо позже, постарается прочесть, как зачинается, наступает и
разворачивается этот роман. В ней ли была причина внезапно пробудившейся
чувственности? В нем ли самом? Необъяснимо. Но он заболел желанием быть любимым
этой женщиной. Что могло быть в жизни интереснее этого? Он не был ни так глуп, ни
настолько юн, чтобы не знать этого. А зная, заключил со своим внезапным недугом
соглашение и с невероятной ясностью стал думать о нем. Этим объясняется его
беспрецедентный натиск. Он жадно разглядывал ее: она не походила ни на одну из
женщин, которых ему привелось уже любить, не станет напоминать ему о прошлом. Как
она была хороша собой! Глаз не отвести. Силуэт, очерк лица, его нежное выражение вкупе
с полным погружением в своего ребенка воистину были центром притяжения.
Он заплутал в переплетении слов и безмолвных ожогов, которыми сопровождается
проснувшееся в нас желание. Он был раздавлен чувством, которое желал вобрать в себя.
Исступление ширилось. Я - видение розы, которую ты носила вчера на балу... я узнаю
тебя, сестра моя, мы вместе провели детские годы, никакую другую женщину я не знаю
лучше, и вот наконец я обрел тебя, ты - нежность моей матери, ты - моя желанная, точный
образ того, что еще неведомо мне самому, я могу лишь смотреть на тебя, моя спящая
царевна, или раскрыться тебе, чтобы очаровать тебя и подчинить своему желанию, я
знаю, у меня глупый вид, лицо, искаженное этой внезапной мукой, но я невинен и не был
глупцом, даже когда приходила любовь!
Мать обнимала своего сыночка, мужчина неподвижно стоял и блаженно смотрел на
них. Необычность его поведения заинтересовала ребятишек: но они не видели ничего, что
могло вогнать взрослого дядю в такой столбняк. Его дочь также стала проявлять признаки
нетерпения.
- Папа, пошли, я тебе покажу учительницу, - проговорила она и потянула его за собой
крошечной ручкой.
Это было похоже на двойное похищение. Какой тайной владели эти принцессы,
уводящие его далеко от него самого? Поприветствовав, к великой гордости дочки,
учительницу, он очнулся и вернулся в реальность: к ощущению себя во времени и
пространстве. Дочке хотелось подольше побыть с ним, она стала показывать ему свои
тетрадки, рисунки, но ему трудно было сосредоточиться Время от времени он брал в руки
ее кудрявую голову и целовал ее прядки. Полина Арну вела сына в класс, но он путался у
нее под ногами, упирался, и они оба смеялись тому, что она заставляет его двигаться
против его воли. Эта ее поглощенность ребенком была для Жиля Андре то ли щелчком по
носу, то ли пощечиной. Он уже не был хозяином своего взгляда.
Тут уж и она что-то почувствовала: незнакомец не сводил с нее глаз. Она не отвергла с
порога его взгляд напротив, запечатлела в его памяти гармонию подлип ной
женственности. Он погружался в возбуждающее любование; с мужчинами это происходит
чаще, поскольку зрение играет для них огромную роль. Она смущенно улыбнулась, из чего
он заключил: она обратила на него внимание. Так было положено начало волшебному
ожиданию. Никому не дано знать, какими путями-дорогами реальность приведет в
исполнение свой замысел. Никому не дано знать ни как осуществится то, о чем мечтается,
ни как происходит наоборот. Бог любви ликовал. Невидимая сеть была уже наброшена на
них. Это был последний миг, когда еще можно было вырваться. Они переступали
зарешеченные ворота тюрьмы, освещенной как дворец. Вы будете желать друг друга до
тех пор, пока смерть не вступит в свои права. До тех пор, пока она не разлучит вас, ваши
тела будут тянуться одно к другому, и так - пока не истлеет плоть и не развеется прах...
- Мамочки и папочки, всего хорошего. Не хочу больше видеть ни одного взрослого, -
выпроваживала родителей учительница.
Дети смеялись. Мать что-то еще нашептывала своему сыночку. Мужчина украдкой
наблюдал за нею. Мир мужчин, ждавший его, показался ему отвратительным и холодным,
попав к нему в немилость по вине охватившего его голода, существующего столько,
сколько существует мир. Он сжал дочку в объятиях:
- Вечером зайду за тобой.
Это был его день, когда она была ему поручена. Его отцовская судьба сложилась
несчастливо. К этому моменту своей жизни он подошел в состоянии человека, несущего
на себе отпечаток любовной неудачи. Детская комната в его квартире каждый вечер
пустовала; ему было больно от того, что он не живет с дочкой под одной крышей.
Полина Арну попрощалась с учительницей и послала воздушный поцелуй сыночку.
Она вся светилась радостью. Мальчуган смеялся. Это был не ребенок, а просто душечка.
Наблюдавший за ними мужчина испытал боль. И снова прижал к себе дочку. Мамаши
кудахтали, как квочки. Он вдруг подумал: "Эти квочки способны потребовать развода и
унести с собой ребенка". Ему даже привиделось, как они питаются детской плотью.
Значит, Дети в полной их власти? Ему казалось, что все это подтверждают: матери, бабки,
адвокаты, судьи, да и сами отцы. Отцов лишают отцовства, и они с этим смиряются.
Снова обзаводятся детьми от другой женщины... Жиль Андре в последний раз поцеловал
дочку. "Я прямо как мамаша", - подумал он. И тут услышал имя околдовавшего его
существа: Полина. Одна из женщин позвала ее Почему его это так взволновало? Всего
лишь имя. Что за ерунда!
- Полина, - опять позвал кто-то. Блондинка остановилась.
- Я заберу твоего сынишку в полдень.
- Тебя это не затруднит?
- Да нет!
- Спасибо! - поблагодарила ее красотка в красном пальто, уходя.
Куда она направилась? Он был готов следовать за ней. и даже не затем, чтобы что-то
узнать, а просто чтобы продолжать ее видеть.
- До вечера! Спасибо.
Она обернулась, чтобы еще раз поблагодарить подругу и помахать ей рукой: бедра ее
легко качнулись, рука красиво изогнулась. Им уже неотступно владело желание сделать ее
своей. У пленительного видения было имя Полина. Он проговорил его вслух, как строчку
любимого стихотворения: Полина.
Кроме пленения мужчины женщиной и женщины взглядом, в этот день больше ничего
не случилось. Ничего, кроме этого молчания, наполненного чем-то понятным без слов,
некой очевидностью, языком вспышек, влаги и света, на котором говорят глаза, языком
вожделения, у которого нет тайн, кроме тайны того, что требует умолчания, - лжетайны,
поскольку влечение распознается нутром. Жиль Андре обрел своего кумира. А Полина
Арну пребывала в счастливом смущении, которое испытывает большинство женщин,
когда ими любуются. Это исконное, немалое удовольствие наполнено тщеславием:
значит, я существую как женщина. Заметив внимание со стороны незнакомца, она
испытала некий укол Кто осмелится оспаривать мысль, что женщины влюбляются
благодаря мимикрии?
Жиль Аире сел в машину. Полина Арну шла пешком. Он следил в зеркальце за
отстающим силуэтом. Вот она исчезла совсем. И тут он разом вернулся в свое обычное,
лишенное вкуса состояние мужчины, отвергнутого собственной женой. Прямо на трясине,
затянувшей его былую любовь, разжигал он новый огонь. Он был бесконечно свободен, но
мог ли он следовать влечению своего сердца? Та женщина несвободна, это ясно. Что ж, он
сделает ее свободной. Он плохо отдавал себе отчет в том, что собирался делать и как за
это взяться.
А она, победительница, уж и думать о нем забыла, как только простыл его след. Но все
еще была во власти испытанного удовольствия, в сущности, такого простого: нравиться
мужчине.
У него была жена, у нее муж. Согласно законам Церкви и государства, они были
связаны нерасторжимыми узами. Много дней и ночей провели они со своими
избранниками. Произносили слова любви. Карабкались на кручи интимности до тех пор,
пока не достигали той нелепой минуты, когда кажется, знаешь другого, как себя, и тут же
с горечью убеждаешься, что это невозможно; пока, несмотря на горечь, не образовывали
некую фигуру из переплетенных обнаженных тел; пока не начинали видеть друг друга
заново, ослепнув на какое-то время; пока не обрастали привычками, не переставали
различать, где другой, отличный от тебя, с его телом, его личностью. Они оба подошли к
той точке совместной жизни, когда в неумолимой будничности существования, в
убожестве исчезнувшего желания, рассеявшегося как дым колдовства открываешь для себя
бдительность, потребную для беспрестанного восстановления того, что время отнимает у
любви, и осознания того, чем оно ее наделяет.
Они не были новичками в делах любви. У обоих были дети. Она к тому же ждала
второго ребенка. Им был знаком язык любви. О да! Любовный лепет, мольбы и просьбы,
восторженный шепот и даже (это касается его) слова, кладущие всему конец и
утверждающие, что нечего и не было - исчезла привязанность, остались лишь цепи, - это
произносили они сами и слышали от других. Она в меньшей степени, чем он,
злоупотребляла словами, распутывающими отношения и узлы. "Я тебя люблю, а ты?" Что
это? Некий наказ, заклинание или бесконечный стон? Каждый вечер перед тем, как
уснуть, Полина Арну повторяла его, прижавшись к мужу в полутьме спальни. А Жиль
Андре больше не произносил этих слов: судя по всему, он больше не был любим.
У обоих были вторые половины, но исполнявшие разные партии.
- С меня довольно, - говорила Бланш, та самая, которая когда-то нежно ворковала "Ты
меня любишь?".
Марк же говорил Полине:
- Какая ты красивая в этом платье. Иди, я тебя поцелую. Поцелуй и ты меня. - И
сжимал ее в объятиях.
Жиль тоже обнимал Бланш с радостью и страстью. Но это было раньше. Конец не был
отмечен ни падением, ни взрывом. И все же это был конец, они перестали быть вместе.
Развода попросила она, и оттого у него было чувство, что он ее окончательно потерял. Кто
кого потерял? Неправомерный вопрос. Никто никогда никем не владел. Просто оба
потеряли любовь. Чувство истончилось и иссякло, как ручей. У него не хватило смелости
вовремя завести об этом разговор. Почему? Потому ли, что он, не признаваясь себе в том,
справлял поминки по единственной в своей жизни любви? Потому ли, что отдал
предпочтение неверности, бесконечной смене партнерш, смятению начал? Или же он
сперва потерпел крах, а уж затем сделал выбор в пользу новизны измен? Он не смог бы
ответить на эти вопросы. А оскудение полноводного ручья уже свершилось: Бланш
преодолела эмоциональную зависимость от него. В тот день она даже не особенно
подыскивала слова: "С меня довольно". Это означало, что всему пришел конец: страсти,
любви, страданию и слезам. "С меня довольно". И всё. Он тоже был сыт по горло,
несчастлив, но для него жизнь оборвалась. Для него это означало иное. Он смог
приспособиться, имея прибежище, которого Бланш лишала себя: он был ей неверен.
Многие женщины увивались за ним, поскольку он был в высшей степени привлекателен,
но он отзывался только на внимание со стороны молоденьких. Он словно провоцировал
женщин, а сам лишь пользовался плодами, и, как бы странно это ни казалось, порхание от
одной к другой еще крепче привязывало его к жене. Она была берегом, к которому он
всегда возвращался. Гаванью, хранительницей его веры в любовь, единственной, к
которой он испытывал это чувство. Тут не было ничего необъяснимого.
А вот как он сам отзывался о своем поведении: неверен оттого, что жена не подпускает
его к себе. На самом Деле природа предназначила ему быть верным. Он хотел одного:
любить единственную женщину, лишь бы она была нежной. Но эта единственная
женщина стала как Каменная. Когда он тянулся к ней в постели, она вздыхала, говорила,
что хочет спать, и он оставлял ее в покое. Она засыпала и в конце концов заспала свою
любовь. В ней угасло все. Он ей об этом сказал.
- Я с тобой согласна, но что случилось, не знаю. (Она подразумевала: с тех пор, как
родилась Сара.)
Он не рвал, не метал, а пробовал обсуждать с ней проблему:
- Ты же не можешь отказывать мне и в то же врем.-: запретить иметь кого-то на
стороне!
Хранить верность той, что его отталкивала, было ему не по силам.
- Ты и вправду считаешь, что я тебя отталкиваю? Ты уверен, что можешь так говорить?
- в конце концов, выходя из себя, спрашивала она.
Она не могла допустить такого мнения о себе, поскольку иногда они все же находили
взаимопонимание. Он тоже начинал нервничать:
- Да, я считаю, что могу так говорить.
Разлад превращал его в бухгалтера: требовалось ведь подкрепить свои заявления. Если
бы она хотела, они могли бы предаваться любви каждый день. Но она соглашалась очень
редко. Подсчет был простой: всего она отказала ему около трех тысяч раз. Бланш
понимала: он прав. Глаза ее наполнялись слезами. Она любила мужа, но что-то в ней
сломалось, а принуждать себя она не хотела.
Он посылал ее к врачу.
- Но что я ему скажу? Говорить-то нечего!
Она считала, что никто не в состоянии помочь ей.
- Я смотрю, тебе на это наплевать.
- Вовсе нет, ведь кончится тем, что ты полюбишь другую.
- Ты все валишь в одну кучу. Я люблю только тебя. И это была правда.
И вот появилась другая. Звали ее Полина. Ее имя он узнал не сразу. Но произошло это
позже, когда Жиль и Бланш расстались. Пока Бланш была рядом, он никого понастоящему
не любил. Он всего лишь переходил от одного красивого тела к другому.
Бланш не смогла вынести этого.
- С меня довольно. Я была у адвоката. Если согласен, можно нанять одного на двоих,
будет проще и дешевле.
Она говорила спокойно, и он понял: она и впрямь это сделала. Он не спал всю ночь!
Бланш, его Бланш, была способна так говорить, пойти на такое, думать о таком! Как же
они в таком случае не похожи друг на друга! Сам он никогда не смог бы положить конец
их договору, скрепленному на небесах. "Вечность этого договора необходима, чтобы
верить в любовь. Живое чувство не кончается, оно может лишь меняться". Так он думал.
Доказательство было в нем самом: он питал еще столько нежности к Бланш. Он сказал ей
об этом. Лежа рядом с ней в полутьме их спальни (она хотела было перейти на диван в
гостиной, но он умолил ее не делать этого), он тихо спросил:
- Что с нами случилось? Как мы дошли до этого? Ты же знаешь, как я тебя люблю.
Он говорил своим вкрадчивым бархатным голосом, но Бланш перестала на него
реагировать.
- Я больше ничего не знаю, - отвечала Бланш ледяным тоном, чтобы не дрогнуть.
Он был поражен тем, до какой степени стойкой и неколебимой она оказалась.
- В глубине меня еще столько нежности к тебе.
- Я тебя больше не слушаю. Поздно, ты слишком Долго ее прятал. Это всё слова. - Он
был удивлен. - А ты не заметил? Ты давно уже не нежен со мной.
- Это потому, что ты меня отталкиваешь!
- Я не о том! Я о нежности.
- Вот я тебе и объясняю! Объясняю, почему боюсь давать тебе доказательства любви.
- Ты боишься! - воскликнула она. - Ну и лжец же ты, такой лжец, что даже сам веришь
в свою ложь!
Оба они были правы, как, впрочем, почти всегда и бывает. Бланш была в исступлении,
ее сотрясал нервный смех, она не отказалась от мысли заставить его признать свои
ошибки.
- Это ты довел меня. Ты всему виной. Возможно, у тебя просто недостало смелости
самому уйти, - раздумчиво произнесла она.
- Не приписывай мне несвойственных мне слов или поступков! - вспылил он. - Это уж
слишком: как я могу делать то, что оборачивается против меня?
- Можешь! - крикнула она. - Ты один во всем виноват.
- Так не бывает, чтобы виноватым был кто-то один
- Замечательно! Но в чем же моя вина?
- Ты знаешь, - не задумываясь, ответил он. На ее лице появилась усмешка, и тогда он
произнес, очень четко выговаривая слова: - Ты виновата в том, что не захотела больше
быть моей женой в полном смысле этого слова Ты меня отвадила.
- Бедняжка, он так хотел переспать с женой, но не знал, как сделать, чтобы и жена
этого захотела!
- Бедняжка, - пародируя ее, отвечал он, - надеялся переспать со своей женой, но та
оказалась фригидной!
- Да, не повезло тебе, - заключила она и молча взглянула на него.
Он прочел в ее взгляде, что принадлежит прошлому Может, она уже даже встретила
кого-нибудь. Ему это только сейчас пришло в голову. Он был ей и супругом, и
любовником, но перестал быть и тем, и другим, она потеряла к нему интерес.
- Ты больше меня не любишь.
Опровержения не последовало. Бланш хранила молчание. В полутьме спальни глаза
Жиля переходили с предмета на предмет. И хотя квартира была полна предметов,
свидетельствующих об их былой любви, их прошлом, их путешествиях, теперь все это
было мертво и подлежало разделу. Им предстояло поделить пожитки на ее и его, пройти
через странную и ужасную сцену, когда делят то, что было некогда единым. Предметы -
непременные участники наших трагедий. А что было делать с дочерью - перепилить ее
пополам? Он был близок к тому, чтобы заплакать. Но вместо этого встал и пошел
взглянуть на дочку. Малютка и не догадывалась, что ее дом разлетелся вдребезги.
С тех пор, как Жиль оставил квартиру Бланш и дочери, беспорядок в ней прекратился
сам собой, и повсюду были лишь женские вещи. В тот день, когда он забрал свои, Бланш
расплакалась. Его рубашки, его костюмы - ничего этого больше не было. Она тотчас же
позвонила ему.
- Ты приходил за вещами? - спр
...Закладка в соц.сетях
