Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...ил их в знак бессилия. В этот самый момент Полина Арну
раздумывала над тем, как ей вести себя дальше, и решила больше не вспрыгивать на
бортик тротуара.
- Но, дорогая, что еще я могу тебе предложить! - воскликнул Гийом Пердро.
Гийом Пердро: в глаза тут же бросалось, какой он лопоухий, и это бы ладно, если бы
все остальное было бы хоть в какой-то гармонии одно с другим, но все в нем было криво,
косо, непритерто: большеголовый, с бычьей шеей, неопределенными чертами лица -
каждый огрех внешности казался усиленным за счет всех остальных. Что и говорить:
топорная работа. Луизе это приходило в голову всякий раз, стоило ей на него взглянуть.
Но она его любила. Он был умный и романтичный, как бы удивительно это ни казалось.
Когда он сжимал зубы и набычивал шею, так что выступали вены и сухожилия, она
смеялась и бросалась его целовать. Ей и на людях случалось - жестом ли, взглядом -
выдать свое чувство к нему. Он же просто светился, представляя в качестве жены эту
хорошенькую молодую женщину. Ему нравилось быть с ней.
- Приходи смотреть матч, и точка, - не унимался он.
- Уволь! Желания слышать, как вы вопите перед ящиком, у меня нет.
Ответом ей было жужжание электробритвы. Она была на босу ногу, в застиранном
кимоно, только что расчесанные волосы наэлектризованно дыбились. С макияжем было
покончено, пора было одеваться.
- Луиза! - позвал он.
- Что? - Голос ее прозвучал глухо, поскольку доносился из шкафа.
- Галстук надевать?
- Зачем? Ты же идешь смотреть телевизор.
- И то верно. Я как-то не подумал.
- Зато я подумала! - иронично заметила она.
- Тебя это до такой степени напрягает? - поразился он, ни за что не ставший бы
придавать значения такой мелочи.
Никогда не свыкнется он с тем, что иные женщины стремятся заорганизовать всю
жизнь так, чтобы она каждую минуту без передышек протекала согласно их
представлениям. Его первая жена была настоящим деспотом, и он вообразил, что с
Луизой ему будет легче. Все шло к тому, чтобы он наконец понял, что легко не бывает ни
с кем, а надо было бы обратить внимание на другое - все его женщины одного типа. Как и
многие другие, он был способен реагировать лишь на определенный набор женских
качеств. Он выключил электробритву и подошел к жене.
- Скажи, что бы доставило тебе удовольствие? - спросил он, замерев и глядя на нее.
Устав от пререканий, он был вынужден их вести, чтобы не доводить до ссор. - Чтобы мы
остались дома и провели вечер вдвоем?
Она как будто была не прочь, но молчала, сама не зная, чего ей хочется. Так часто
бывало: она точно знала, что ей не по душе, а чего душа просит - не знала. Его раздражала
неопределенность ее настроения.
- Когда самой не хочется ничего, можно позволить другим выбрать, чего бы хотелось
им, - не скрывая недовольства, проговорил он. Луиза нахмурилась. Не обращая на него
никакого внимания, она снимала платье с плечиков. Его высказывание задело ее,
поскольку на сей раз он был прав. И что у нее за скверный характер! Представив себе
выражение своего лица, она рассмеялась.
- Прости, я такая зануда! - промяукала она.
Он был на полтора десятка лет старше ее, то есть вступил во вторую половину жизни,
тогда как она была на самом пике, хотя в свои тридцать так и не расцвела. Когда они
стояли рядом, вот как сейчас - он с расческой в руках, она в дезабилье, - разница в
возрасте была разительная. Он слегка раздался, обзавелся животиком, было ясно, что к
старости его скорее разнесет, чем иссушит. Он был не из тех мужчин, которые придают
огромное значение внешнему виду, а из тех, что просто живут и наслаждаются жизнью: из
породы бонвиванов.
Тогда как она вечно пребывала в томлении духа и беспокойстве. Некий внутренний
пламень сжигал ее, она тосковала по чему-то. Ему это было непонятно. Она грызла ногти.
Застав ее за этим занятием, он приказывал: "Прекрати". Она опускала руки по швам. Ее
бледные запястья были такими хрупкими! Сжимая их, он говорил:
- Мне сломать тебя как нечего делать.
Она была тощая, но не костлявая и не худая, а по-настоящему тощая: она сама себя
съедала, таков был ее темперамент. Был и некий подтекст ее несчастливой судьбы.
Может, потому он с его жизненной энергией и покорил ее: она была зачарована им,
цеплялась за него, карабкаясь на корабль жизни. А когда-то и она умела повеселиться и
пошутить! До того, как свихнулась на желании иметь ребенка, она была его неунывающей
подругой-любовницей. Выбор его пал на нее исключительно по сексуальным
соображениям. Тогда никто из них - ни она, ни он - не представлял, куда это их заведет.
Луиза была для него отдушиной. А опыт научил ее тому, что такое для отца семейства
связь на стороне - похождение, от которого опоминаются. Она ничего не ожидала от их
отношений. Но стоило ему удостовериться, что по характеру она - не тиран, как он на ней
женился, оставив и жену, и детей. Бездетная Луиза в полной мере даже не оценила его
поступка и презирала брошенную супругу, которая стала шантажировать его
самоубийством... Луиза купила белый костюм и побывала в мэрии с этим не в меру
влюбленным в нее весельчаком. Он же пожирал ее глазами, словно это была первая в его
жизни женщина. Он осознал, что права на ошибку у него нет: Луиза должна стать его
третьей и последней женой. Правда, мысль эта была подленькая, поскольку речь в
большей степени шла о деньгах, чем о чувствах: на его иждивении уже находились две
жены и трое детей. Оставив прежнее на обочине жизни - любовь, слова, ласки, - бредешь
навстречу новому, и сердце, помня, что нарушило заветы, все же устремляется к
неизведанному, забыв о его цене. Луиза не пребывала в неведении относительно точного
соотношения сил в их браке. Она могла уйти от него, в любую минуту заново построить
свою жизнь с кем-то другим, а для Гийома это было, по существу, его последнее
супружество. Она взглянула на себя в зеркало. От искусственных оплодотворений ее
живот растянулся. "Я потеряла форму". Гийом не выносил, когда она несла всякую чушь,
и потому она не стала произносить этого вслух. Если у тебя все в порядке с внешностью,
катко не пристало жаловаться. Да она и не жаловалась, просто констатировала факт, зная:
стоит ей одеться - и все будет превосходно. "До чего же, должно быть, уродливы в
обнаженном виде те, кто и в одежде-то непригляден!" Она остановила свой выбор на
цветном платье.
- Новое? - спросил Гийом, только чтобы завязать разговор, на самом деле он уже раз
десять видел это платье.
- Тебе не нравится?
- Нравится, очень, но я подумал, что не видел его раньше.
- Просто ты не смотришь на меня, - завела она недовольным голосом, но тут же
спохватилась и стала заигрывать с ним: - Ты иногда смотришь на меня?! Смотришь, да? Я
его уже десять раз надевала!
Она смеялась. Он с облегчением вздохнул. Он был из тех мужей, для которых их жены
что приходской совет, вот он и избегал конфликтов, и не потому, что чего-то всерьез
боялся, а потому, что понимал: им еще жить и жить вместе. О, как его изматывали ссоры!
Он не желал больше портить себе кровь из-за чепухи, но тут Луиза могла дать сто очков
вперед любой, и ему ничего не оставалось, как избегать сцен и идти у нее поводу.
Победительницей всегда выходила она. Так вздорный характер одерживает верх над
миролюбивым и незлобивым.
3
- Куда бы нам с вами зайти поужинать? - спросил Жиль.
- Вам и карты в руки, я ни за что не осмелюсь взять на себя такое ответственное
решение.
- А чего бы вам хотелось?
- Все равно. Я ем все. - Она рассмеялась. - Следую слепо за вами, словно ваш багаж!
Шутка помогала снять напряжение. Ее манера держать себя представляла
удивительную смесь изящества, смелости и ожидания: сплав прямодушия и подлинной
женственности. "Понимает ли она, что провоцирует меня?" Он все больше узнавал ее и
задавался вопросом: "А не игрок ли она по натуре? Я бы не удивился. Пришла.
Неотразимая, явно привыкшая к вниманию со стороны мужчин. Замужем. И при всем при
этом робкая, смешливая, пикантная".
- Итак, мы идем ужинать, - решительно заявил он, отодвинув стул и вставая. - Рановато,
зато у нас будет больше времени узнать друг друга.
Ее смутило словосочетание "мы" и "ужинать". Она провела рукой по волосам,
поправила шарфик. "Может, все это игра?" - опять пришло ему в голову. Раздумывая о
том, что движет другими, он скользнул взглядом по ее белым лодочкам, желтому платью,
а когда дошел до лица, то увидел, что с него уже сошла позолота. Это означало, что
солнце скрылось.
- Вам не холодно? - спросил он и тут же подумал: "Да что это я в самом деле?"
Сам он умирал от жары. Видно, в ее присутствии он глупел.
- Да нет. А разве вам холодно?! - удивилась она.
- Вовсе нет. Просто вы заставляете меня нести всякую чепуху, - проговорил он с
рассчитанной честностью, вызвавшей у нее улыбку.
Она же потихоньку справлялась со своей робостью, что делало ее даже слегка
развязной: уже открыто смотрела ему в лицо, не скрывала, что счастлива быть с ним. У
нее была только одна причина быть с ним, других не было, и она вся светилась, сияла и
переливалась от зажегшегося в ней огня. "Что ж, придется идти ужинать, - думал он, -
вместо того чтобы забраться в укромный уголок, не есть, не пить, не говорить, а
загораться друг от друга. Какие мы до тошноты обыкновенные, боязливые, по крайней
мере я. Ну почему я такой? Стесняюсь дотронуться до ее руки... Недостает храбрости или
простоты, чтобы взять и вручить ей себя. Ох и паиньки мы".
Эта мысль прочно засела у него в мозгу: "Мы такие-растакие паиньки. И я первый. Но
и она хороша".
О да! Она была очень послушной и оттого - увы! - страшно предсказуемой. И, как
большинство женщин, довольствовалась малым, тогда как желала всего мужчину,
целиком! Глупо. В который раз он задал себе вопрос: "И почему это женщины
предпочитают эту мороку вместо объятий? Почему так часто отказываются без всяких
предисловий раскрыться навстречу избраннику!"
Ответа, который удовлетворил бы его, он так и не находил. "Вот говорят: женщины
отдаются, но как сосчитать, кто отдается больше - они или мы, ведь они тоже
испытывают желание и что-то получают? И даже используют нас. Взять хотя бы мою
жену: разве она не использовала меня, чтобы завести ребенка? Потому как ребенка без
нас им не заиметь... они могут лишь присвоить его себе". Он содрогнулся. Размышления о
женщинах были способны довести его до белого каления. "Всегда в выигрыше! А сколько
кокетства! Обожают, чтобы за ними волочились, терпеливо обхаживали. И эта тоже, как и
другие, в восторге от того, что я за нею приударил. Если так пойдет и дальше, дикая
усталость мне гарантирована". Он оглянулся на нее: вышагивает так, словно аршин
проглотила, кукла, которую завели ключиком. Когда он видел ее робость или неловкость,
то невольно смягчался. Вид распускающегося бутона, смущенного своей силой, трогал
его. Оттого-то их встреча - он чувствовал это - и была до краев наполнена чистотой.
Нравилось ему и то, что она не какая-то разведенка, как другие, и даже как будто сумела
создать гармоничный семейный очаг, это видно по ребенку. Но до чего зелена еще! Это-то
и подстегивало, он догадывался, что она впервые увлечена кем-то помимо мужа.
"Эта девчонка делает из меня настоящего воздыхателя! - посмеивался он сам над
собой. - Видно, я сильно действую на нее, совсем потерялась, бедняжка. Не знает, как
держать себя со мной". Сам-то он знал, как следует вести себя с женщинами.
- Мы с вами очень правильные, - произнес он словно приговор, в котором угадывались
и сожаление, и признание, и призыв, и надежда, и отчаяние.
- Почему вы так говорите? - спросила она. Он иронично молчал.
- А как, по-вашему? Разве у меня нет причин так говорить?
Она прекрасно поняла, что он имел в виду, что значит эта игра друг с другом, это
почтительное выжидание и какой обман думать, что для них уготовано нечто иное, чем
близость. Она почувствовала, что обвинение в первую очередь касается ее. Он обвиняет ее
в дамских штучках: дескать, кокетничает, заигрывает, а сама помирает со страху. Так и
было: "Мне страшно, потому как это вовсе не игра". Какие уж тут шутки со
всесокрушающим на своем пути желанием?
Любовный трепет перед незнакомым мужчиной подчинял ее своей воле, делал из нее
истукана. Может, она и играет с ним, но не бросаться же ему на шею! "Как сократить
расстояние между нами, не уронив при этом достоинства?" - пришло ей в голову вместо
оправдания.
- Не по душе мне ваши слова.
- Докажите, что я не прав. (Вот он и нащупал короткую дорожку.) Мы с вами очень
правильные, не совершаем опрометчивых шагов.
Она подумала: "Пускай говорит. А мы, женщины, - не любительницы коротких
дорожек". Он рассмеялся, но по-доброму, словно слегка уел ее, а затем простил. А она,
между прочим, страшно не любила, когда ее застигали врасплох! Щеки ее стали словно
маки. До чего же некстати она краснеет, не умея скрыть своего смущения, и снова неясно,
что у него на уме. Она и не представляла, каким лакомым кусочком, каким румяным
сочным персиком кажется ему в эту минуту! До чего же она была ему по вкусу, даже
больше: аромат, кожа и все то, что скрыто, были просто созданы, чтобы притягивать,
разжигать его страсть, а как и почему это происходило, было ему невдомек. Такой же
приступ сильнейшего душевного возбуждения ощутила и она. И это одновременно
испытанное ощущение притупило в них желание уразуметь, что же в них так согласуется,
так ладится. Уже не хотелось и говорить, а только длить это восхитительное состояние,
охватившее их обоих. Они примолкли. Словно были пришиблены чем-то. Ей пришло в
голову, что отсутствие будущего и безрассудство этой встречи черным покрывалом
накрыли их веселость. Предстоит ведь расставание. Ее пылкость перегорала внутри,
растекаясь маленькими ручейками меланхолии. Надо бы бежать, сбросить с себя
наваждение, разорвать круг взаимного притяжения, чтобы не испытывать впоследствии
мук, уготованных разлученным любовникам. Но куда там! Пиши пропало. Они уже были в
одной связке, не хозяева сами себе, а послушники единого владыки, забывшие ради него
все: и ожидавшую их в конце пути смерть, и ведущую к ней жизнь, и прошлое со всем, что
им было любо, и независимость их тел.
Возможно, и впрямь существуют судьбы, скрепленные печатью, любовь, начертанная
на небесах. Так говорят, не веря в это. Во всяком случае, на свете такое множество
мужчин и женщин, столько возможных союзов, что встречи беспрестанны и неизбежны,
так что их с полным правом можно назвать предопределенными.
- Вы не откажетесь поужинать со мной в этом ресторане?
Они проходили мимо очень милого ресторанчика. Жиль остановился прочесть
вывешенное снаружи меню и заглянул внутрь.
- Нет, не откажусь.
В эту минуту вся она была как вспышка, как возгоревшаяся свеча. Впервые он
представил себе ее тело. "Складная вся, статная", - подумал он, а вслух сказал:
- Милое у вас платье.
- Мне оно тоже по душе, - проговорила она с естественностью, которую было утратила
в эйфории понравиться. - Я люблю желтый цвет, я вам уже говорила.
Ее лицо вновь озарила чудесная улыбка, обнажившая приносящие счастье передние
резцы.
Она вся светилась. Неужели мы так одиноки, что, даже когда любимы, малейший
дополнительный знак внимания наполняет нас светом? Глаза ее сверкали, словно до
краев наполненные озера. Бедра слегка покачивались. Она пропустила его в ресторан
впереди себя. Там на них стали обращать внимание, и от смущения она непроизвольно
запустила руку в волосы. Метрдотель обращался к ним так, словно это была супружеская
чета. Жиль Андре решительным шагом направился к столику, она смотрела ему вслед и
находила его все более привлекательным.
Наступает такой момент, когда принимается решение, влюбляться или нет, так вот
только сейчас это решение было ею принято. Ощущать на себе его взгляд, слушать его
речи, смеяться, прельщать его, пьянеть самой, быть с ним, ждать... А он, уже на взводе,
был настороже, чутко улавливал исходящие от нее сигналы, словечки, таящие в себе и
откровение, и подводные камни. Какие еще мгновения в ряду доставляющих нам
удовольствие требуют большей безошибочности в оценке, чем любовное свидание?
В тот самый миг, когда Жиль Андре со складкой усталости у губ произносил слова
"Женщины становятся такими жестокими, когда думают, что перестали любить", а
Гийом Пердро пытался умилостивить Луизу, спрашивая, не обнова ли ее платье, еще в
одной ванной комнате еще одна молодая женщина готовилась к той же самой вечеринке в
клубе. Она тоже думала, что надеть, подкрашивалась, душилась рядом со своим
мужчиной. Рьяно расчесывая свои непокорные вьющиеся волосы, она спрашивала у него:
- Кто сегодня будет?
- Я думаю, все, - отвечал муж, которого звали Жан.
- Кто все?
- Ну, как обычно. - Он перечислил ей всех их друзей: Гийом и Луиза, Ева и Макс, Том и
Сара, Пенелопа, может быть, заглянет, Мелюзина с Анри, Жиль и Бланш, Полина и Марк.
- Жиль и Бланш? - удивилась она. - Ты думаешь, они оба будут?
- А почему нет?
- Разве ты не знаешь, что они разводятся?
- Нет, я не знал.
"Вот оно что", - подумал он, пытаясь понять, в чем причина размолвки.
- Он что, встретил другую?
- Не думаю. А почему ты задал этот вопрос? - уже совсем другим тоном, с
раздражением ответила она вопросом на вопрос и добавила: - Есть и другие причины,
почему люди расходятся. Перестают понимать друг друга, например.
Для нее этот вопрос был не пустячным. Причин для развода немало: покончить со
старой любовью, обрести заново весь былой пыл и потерять голову - вот одна из них. В
этом случае тот, кого бросали, был уже не в счет. Но ей хотелось верить, что это не
единственная причина.
- Зачинщица - Бланш, - пояснила она.
- Бланш будет сегодня в клубе, она звонила мне утром.
- Она звонила тебе утром, чтобы сказать об этом! С какой это стати она беспокоит тебя
на службе?! Я и то стараюсь не отвлекать тебя, как бы мне порой ни было нужно!
Она уже натянула личину разгневанной супруги, уязвленной в своих правах. Он
попытался остановить взрыв эмоций.
- Да мы говорили-то пару минут, не больше! Она мне напомнила, что вечером сбор и
она придет, вот и все. - В тоне его сквозили мольба, сожаление и раздражение перед
глупостью беспочвенной ссоры.
- Если у нее больше нет мужа, это не повод, чтобы звонить тебе.
Он вздохнул:
- Не будь смешной, да и злой тебе быть не к лицу. Она этого не заслужила.
Сочувствие к посторонней женщине окончательно завело ее. Он это понял, но поздно.
Нужно было положить конец бессмысленным пререканиям.
- Да ты ревнуешь, честное слово!
- Да, я ревную, и у меня есть на то право, а ты терпи.
- Ну не обижайся, Мария! - молил он, не в силах удержаться от смеха. Подошел, обнял
ее за плечи.
- Ну уж нет! - тоже смеясь, отвечала она. - Не трогай меня.
- Прекрати дуться! - Поскольку она ничего не отвечала, а лишь скроила гримасу, он
спросил: - Ты что, думаешь, Бланш пробует на мне свои чары? Что мне хочется завести с
ней интрижку? - поддевал он ее. - Согласен на интрижку, но только с тобой.
Она что-то промычала в ответ. Тогда он закричал:
- Я люблю Марию Деф! Ее одну, слышите?
Она расхохоталась. Но услышала ли? С ее ревностью, которая вполне могла сделать ее
глухой.
- Ревность - не моя личная проблема! - отнекивалась Мария.
- Все дело только в тебе, у тебя нет достаточной веры в себя, и ты отыгрываешься на
мне. Ну почему ты не веришь в себя, дорогая? - добавил он уже совсем иным голосом.
Ее бесило, когда он говорил "дорогая". Словно это не Жан, а ее отчим. И манера
обращаться с ней как с ребенком тоже была ей неприятна.
- Но я уверена в себе! А ревновать... все ревнуют. А кто не ревнует, тот не любит.
Он не пытался ее разуверить.
- А я, по-твоему, ревнивый?
- Конечно! Это не видно, потому что тебе не в чем меня упрекнуть! А вот мне...
Ревность стала в ней проявляться с того дня, как она однажды уличила его во лжи.
Мария Деф не верила, что муж может бросить ее и четырех сыновей. Она считала, что
детьми можно удержать мужчину. Мысль, что муж способен оставить семью, была
настолько ужасна, что даже смешила ее. Они были прекрасной парой, и потому она
потешалась над ловушкой, которая не всех так веселила, как ее. Можно ли с легким
сердцем оставить четверых сыновей, старшему из которых не было еще восьми? Нет,
никогда ее Жан не совершит подобного безумия. Но это не мешало ему любить женщин
вообще, испытывать на них силу своего обаяния. Мария не раз наблюдала его в такие
минуты. Устоять не мог никто. И словно нарочно у него было множество друзей именно
среди женщин! И им без конца требовалось с ним общаться. А он их всех выслушивал!
Они божились только им. Годы назад, когда стало известно, что он женится, пролилось
немало слез. И после этого он еще осмеливался заявлять, что у него с ними дружеские
отношения! Как бы там ни было, Мария не могла перенести, что он дружит с женщинами.
Она даже боялась дать волю воображению: какая-то другая поверяет ему свои тайны, он
ею любуется, оказывает те или иные услуги.
- Какая же ты собственница! Ведь я ничего у тебя не отнимаю, и они не лишают тебя
ничего.
- Знаю, - отвечала она, склонив голову.
Она понимала, что ее поведение не на высоте. Любить мужчину и жить с ним, конечно
же, не означало отвратить его от всего мира, и она не имела на него никаких прав. Но это
понимание как-то меркло перед картинами, которые рисовало ей ее воображение. Вот
Жан с одной из своих знакомых за круглым столиком бистро, они обмениваются
улыбками, между ними возникает некое сообщничество, он выслушивает ее признания,
готов уделить ей время, слово за слово, доброта, сочувствие, моральная поддержка и, как
выражение взаимной приязни, поцелуй на прощание. Эти видения сводили ее с ума. И она
поднимала крик. Порочный круг: ведь от этого ему еще больше хотелось бывать вне дома.
И все же она не могла совладать с собой. Оттого-то он и стал не во все ее посвящать. И
без угрызений совести заявлял:
- Ты сама этого хотела. Нет ничего, чего бы ты не знала.
Она была еще не одета. Он обнял ее за талию и стал покрывать поцелуями ее хрупкие
плечи.
- Я тебя люблю!
И чтобы уверить ее в этом, провел руками по ее животу и груди. У нее была матовая
кожа, покрытая невидимым пушком. Нежность завораживала. Он забыл, чем занимался до
этого, и отдался тактильным ощущениям. Токи побежали по всему его телу. Жена сильно
действо вала на него. Он считал себя счастливчиком. После четырех родов она осталась
худенькой и хорошенькой. Он сжал ее в объятиях. Руки его пробегали по ее телу. По мимо
воли его охватывало влечение к ней. Мария вы освободилась. Не время. Он опять
притянул ее к себе Чтобы не обижать его, она не сопротивлялась. Он шептал ей на ухо
множество приятных слов, которые никогда у него не переводились. Это тело он любил,
оно пробуждало его при малейшем к нему прикосновении.
- Мне надо одеваться.
Она знала, что он на этом не остановится, что вскоре им овладеет острое желание.
- Ты меня не любишь, - вздохнул он.
- О да, это всем известно!
Живя с ним, она и разговаривать научилась, как он Она поцеловала его, он успокоился,
и гроза миновала.
Они сели за столик друг напротив друга, притихшие, смущенные. Жиль подумал о
вечере, на котором их не будет, зато будут их друзья со своими вторыми половинами.
- Из-за вас я пропущу важный матч по боксу. Она ничего не отвечала, понимая, что это
признание того, до какой степени для него важно свидание с ней. Да и что тут ответишь?
Она принялась разглядывать скатерть и вертеть в руках нож.
- Этот матч - настоящий праздник. А ваш муж не удивился, что вечер вы проводите не с
ним?
- Нет, - просто ответила она, словно речь шла о чем-то обычном для их супружеской
жизни.
Ее лаконичный ответ позабавил его. Едва заметная улыбка тронула его губы, когда он
продолжал свои расспросы, желая представить себе, что такое ее супружество.
Впечатления свободной женщины она не производила и тем не менее была здесь, рядом с
ним. Ему нужно было уяснить себе этот парадокс. Был ли у него шанс преуспеть в
отношениях с ней? И если да, то преуспеть в чем? Он и сам толком не знал, чего хотел.
Его тянуло к ней, но куда это его заведет, он себе не представлял.
- А он не спрашивал, где вы проведете этот вечер?
- Нет, - на сей раз улыбаясь, ответила она.
- А с кем?
- Нет! Ничего такого он не спрашивал.
Она прекрасно понимала, куда он клонит: как она подала свое отсутствие мужу, но
предпочитала скрыть это от него.
- Я и не знал, что существуют подобные мужья! Просто невидаль какая-то!
Оба рассмеялись, но ей стало стыдно: смеяться с незнакомцем, и над кем - над
собственным мужем! Это было сродни предательству. Ей захотелось как-то исправиться:
- Он много работает. Я часто ужинаю без него с приятельницами. С подружками.
- Но сегодня вечером он не работает!
- Верно! - вынуждена была признать она.
- А он вам доверяет, - лукаво заметил Жиль.
В его глазах запрыгали огоньки; вместо того чтобы притушить их, он, казалось, хотел
направить на нее всю их силу. А она прощала ему все! Это происходило как по
волшебству. Его обаяние взяло ее в плен. Она и знала, и не знала... Теперь она бы
нисколько не удивилась, если бы ей сказали, что она по уши влюблена.
- Я не делаю ничего, что бы шло вразрез с его доверием, - проговорила она,
отказываясь забивать себе голову тем, стоит или нет попадаться на удочку.
Пусть смеется сколько пожелает, теперь они сообщники. Об этом нетрудно было
догадаться: стоило ему рассмеяться, она заражалась его смехом. Этим объяснялась та
невообразимая смелость, с которой он пошутил:
- Пока ничего.
Она промолчала, подчеркнув этим, каким верхом глупости и нахальства было его
замечание, и как ни в чем не бывало смеялась, не смущаясь и не краснея. А он не уставал
восхищаться: "Ну что за зубки у этой Полины: девственные, без единой щербинки, словно
она никогда еще ничего ими не жевала..." Ему впервые довелось увидеть у взрослого
человека такую челюсть. Перед ним были крошечные пилочки
...Закладка в соц.сетях
