Жанр: Любовные романы
Речи любовные
...это то, что за один раз доверяется одному.
- Могли бы вы доверить за один раз кому-то одному то, что испытываете, общаясь со
мной? - спросил он, поймав ее на слове.
При этом он был серьезен, настолько, что ей это показалось даже чересчур: в
сущности, эта серьезность состояла в том, чтобы как-то расширительно, даже
преувеличенно истолковать ее чувства к нему. Но вместо того чтобы высмеять его, она
вновь пошла на поводу у доходящего до крайности голоса.
- Нет, я не смогла бы доверить этого никому.
- Вот видите, - хитро заключил он, довольный ее ответом.
- Однажды я упрекнула одного мужчину в том, что он даже не скрывает своих измен от
жены, а он мне ответил: "Если это тайна, значит, не любовь. Другого не дано". Полагаю,
он имел в виду, что любовь - это что-то очень сильное, захватывающее и не оставляющее
места ни для чего другого, и потому не может храниться в тайне.
- Да, он, безусловно, имел в виду именно это. Хотя точно не знаю, поскольку сам не
слышал.
- Так как? Что вы об этом думаете?
- Наверное, он был прав, - не задумываясь, ответил он.
О, как ранил ее его ответ! Ответить так означало сказать ей: "Я вас не люблю. У нас с
вами не любовь". Так он и думал. Он ей с самого первого раза говорил: "Я не знаю, что у
нас с вами". Это было то, что он думал. Они были связаны. Но чем, он не понимал. Было у
него к ней и влечение, особенно сильно проявившееся в их первую и последнюю встречу.
Но было и что-то другое, что стояло на пути влечения. Это была безмерная нежность,
ощущение полного скрытого подобия. Эта женщина была ему сестрой, ему подобной.
Никогда еще не встречал он существа, в такой степени похожего на него. И потому не
желал делать ее своей любовницей.
Она же хотела именно этого. И еще, может быть, одного: ощутить его тепло. В нем
была заложена мужская сила, толкающая его к ней и ее к нему. До какой степени сильно
было ее желание? До какой степени сдерживался он? Он тянул, услаждая себя ни на что
не похожими отношениями, не торопился. Ему было интересно: "Сколько продлится
влечение?" Он предоставил Бланш водить дочку в детский сад и не предпринимал ничего,
чтобы увидеть Полину. Она же спала и видела встречу с ним, и этот ее пыл влюбленной
женщины он прекрасно ощущал. Но все ее просьбы о встрече оставались без внимания. Он
держался на расстоянии, занятый поддержанием огня в семейном очаге и решимостью
покончить с молодой любовницей, которую завел до встречи с Полиной и от которой
утомился. Но не позволял Полине забыть себя. Как он был слаб! Женщины... он без устали
любил их. "Мне это необходимо", - скажет он ей позднее.
- Я вас не отвлекаю? Чем вы заняты? Хорошо поработали? Грустите? Рисовали
сегодня? Я рад. Не позволяйте себе бездельничать. Вам это не идет.
Говоря с ней по телефону, он получал отдохновение. Он не говорил с ней о других,
только о ней самой, о себе, если она спрашивала, а больше всего - о них обоих: о них,
сидевших друг напротив друга два месяца назад в кафе, о них теперешних и о них
завтрашних - об их уникальной и такой всепоглощающей связи... и т.д. и т.п. Любовь
желает слышать о самой себе. Он чем-нибудь восторгался, смеялся - и все вокруг оживало.
- Вы заняты интересным делом. Я? Я в порядке. Как вы одеты?
Она же, всегда изысканная, пылкая во время разговора и мрачная в момент
расставания, была что медленно закипающая на огне вода.
В ПОСТЕЛИ
1
В конце концов это свершилось: они вновь свиделись. Раза два или три в бистро.
Встречи сильно на нее действовали: легкий шутливый тон в начале сменялся
томительным ожиданием. Что она говорила... не имело большого значения. Ее голубые
глаза беспрестанно улыбались. Между губами, раздвигающимися в улыбке, сверкал ряд
жемчужин. Она была умопомрачительно молода "Вот победа так победа", - думал он. Она
же не думала ни о чем ином, кроме как о любви, ее сердце превратилось в машину по
производству грез. Они странным образом двигались в разных направлениях: она - к
огню, он - от огня. Он потихоньку справился с собой: она больше не производила на него
прежнего впечатления Во второй раз ее лицо ошеломило его меньше, а любое мимолетное
несовершенство и вовсе грозило разочаровать. Он нашел ее бледной. Ясное дело,
причиной тому была ее беременность. Сама ее усталость наделяла ее чувственной негой.
Она непременно хотела переспать с ним. "Почему я должен отказать ей в том, что давал
стольким другим?" - резонно подумал он, но продолжал колебаться: она все принимала
слишком близко к сердцу, и потому ему не очень хотелось завершающего акта! Надеялся
ли он сохранить ее подольше? Может быть, навсегда? Как знать? Все это такая тонкая
материя. С ней было не так, как с другими, и он не желал быть причиной ее мучений. Он
в большей степени понимал, жалел ее, чем желал. Но у нее в крови бродила весна. Она,
видимо, сама не ожидала, что так воспылает к нему. Он ее добивался и теперь чувствовал
ответственность. Однажды он сдался. Стоял сентябрь: было холодно, без конца шел
дождь. Он пригласил ее к себе, делая это для нее, а не для себя, желая доставить ей
удовольствие и прекратить противостояние с женщиной, предлагавшей ему себя. Он
принял ее, чтобы одарить своей любовью. Получилось же нечто совсем иного рода. В тот
миг, когда он дотронулся до нее, он уже знал, что совершает глупость: запирает в некую
шкатулку бродило страданий.
Она пришла к нему в своем широком пальто из красного драпа, в котором когда-то
поразила его воображение, и встала в дверях. Но от того магического мига осталось лишь
воспоминание, она уже не вызывала в нем первоначального восторга, видимо, это
безвозвратно ушло. К счастью, она не догадывалась, что впечатления непостоянны. Изпод
черного берета, надвинутого на лоб. выбивались светлые прядки, щекочущие ей лицо.
- Ну что ж вы стоите? Входите!
В лице у нее не было ни кровинки, она походила на человека, догадывающегося, что он
обманут судьбой. Бешено стучало сердце, и его никак было не унять. Ее спина, поясница
заледенели, а те места, которые обычно выделяют влагу, покрылись холодным потом; вся
она была как натянутая струна, ждущая приговора судьбы. В самой сердцевине ее тела
билось ощущение величия момента, могущего испепелить ее, вознести до небес, привести
к отречению от себя и даже к смерти, нашему общему уделу. Она испытывала на себе
действие темных сил тяготения и страха, веря, что ее ждет миг счастья в то время, когда,
возможно, всего лишь угодила в лапы химер. Она так желала этого, что еще чуть-чуть - и
было бы уже поздно. То, что самая большая мечта сбывается, когда в нее перестаешь
верить, когда она вторгается в душевный покой, заново обретенный, казалось
несправедливым, если не абсурдным. Ее влечение, не подпитываемое со стороны, уже
готово было отчаяться. Она свыклась с устоявшимся положением вещей: могла думать о
Жиле Андре без мучении, не видеться с ним. И не умирала. Она снова открывала для себя,
как прекрасна жизнь, стоило ей выйти из тени этой ничего не принесшей ей любви. И
именно в ту минуту, когда она почти смирилась, он позвонил и назначил свидание.
Догадался ли он, что она уже приняла свое поражение? Или же уступал ее мольбам? Она
предлагала ему себя. Совсем не воспользоваться этим было немыслимо. Красивая
женщина по пальцам может сосчитать отказавших ей мужчин. Но Полине было не до
того. Она завоевала-таки его.
- Вы хорошо себя чувствуете? - разглядывая ее, поинтересовался он, обеспокоенный ее
бледностью, не в силах забыть также о ее беременности.
Она молчала, словно ее взяла оторопь. Могло ли ей прежде прийти в голову, что она
откликнется на зов мужчины и явится в его дом, когда там не будет его жены? Что голой
и беременной предстанет перед ним ради удовлетворения желания? Ей открывалось, до
какой степени удивительными могут быть собственные поступки.
- Давайте ваше пальто и присядьте. Она пожелала остаться в верхней одежде.
- Подожду, пока согреюсь.
Отопление еще не работало. Он извинился.
- Очень холодно для сентября, - проговорила она.
- Вам нездоровится! - расстроенно проговорил он.
- Просто оробела, - пролепетала она со своей прекрасной улыбкой.
Ему захотелось как-то ободрить ее; дотронувшись до ее руки, он почувствовал: она
сейчас расплачется, такими несказанно несчастными были ее лицо и улыбка. Она
испытывала потрясение и могла бы произнести: "Я пришла к вам с отчаяния, я только и
делала, что ждала и мечтала об этом миге. Боюсь, как бы явь не оказалась безобразной.
Поклянитесь, что для вас это так же важно, как и для меня". Но можно ли выговорить
такое? Ее примут за полную дуру или истеричку, все видящую в черных тонах. Это-то она
понимала. И все же думала именно так, хоть и не могла этого выразить. Иные фразы
нейдут наружу, застревая в потаенных уголках женского сердца, отравляют жизнь,
подчиняют себе личность. Она стояла перед ним, не в силах выразить всего, что жило в
ней. Кое-чем она с ним все же поделилась.
- Готовясь к встрече с вами, я всякий раз испытываю страх, - дрожа, проговорила она. -
У меня даже желудок сводит, как перед экзаменом. Чего я боюсь?
Неподдельное удивление заставило ее произнести это вслух.
- Право, не знаю, - ответил чарующий голос. Вдруг этот голос утратил былую
значительность и стал банальным вблизи банальной развязки. Она отказывалась это
замечать как нечто неприемлемое для себя.
- Я боюсь вам не понравиться, боюсь вашего непостоянства, боюсь, прежнее уйдет.
Очень сильное чувство соседствует обычно с глубочайшей боязнью.
Она не была уверена, что он ее слушает, поскольку стоило ей замолчать, как он
прошептал:
- За мной должен зайти один друг, мы собирались вместе поужинать, так вот, я не хочу,
чтобы он знал, что я дома.
Это не имело ни малейшего отношения к тому, что говорила она.
- Пойдемте.
Он провел ее в свой кабинет, погасил свет; квартира была погружена в полную
темноту. Застыв на месте, слегка откинувшись назад, она молчала, опоминаясь от
охватившей ее оторопи.
- Вы красивая.
Он подошел совсем близко и коснулся губами ее виска. Она почувствовала, что он
взволнован, но ведь ему не впервой было оказываться в таких ситуациях. Если бы было
иначе, парализующая лихорадка, связанная с воображаемым удовольствием, заранее
обрекла бы это свидание на провал. Было предпочтительнее, чтобы в эту минуту Жиль
Андре был в большей степени легкомысленным, чем потрясенным. Но женщине не дано
знать всего этого, и она старалась не думать о его ветрености.
Стоя перед ней, так и не скинувшей своего красного пальто, он поцеловал ее в глаза, в
шею, в крылья носа, нежно снял с ее головы берет, вдохнул аромат волос. Она не осталась
безучастной и отвечала на его поцелуи. Он взял ее голову в свои руки и, глядя в ее лицо,
постарался запечатлеть в себе его девственную невинность.
- Как давно... - вдохнул альковный голос.
Она стояла перед ним, податливая, вручающая себя ему, даже не ему, а тому, что их
единило, роднило - мольбам, клятвам, нежности, всему, что нас гнет и распрямляет.
- Я боюсь.
- Чего?
- Вас. - Она задумалась. - Я боюсь поверить потом, что люблю вас.
- Вы уже в это верите! - засмеялся он.
Она была слишком потеряна: где уж тут было возмущаться. Однако понять причину его
смеха было не так просто. Может быть, он был рад ей или доволен, что любим. Был ли он
когда-либо еще так уверен в чьей-либо любви? И все же смеяться было жестокосердно с
его стороны. Он знал, что с ней творится, и наслаждался тем, что она пребывала в той
точке любви, где его уже не было. Для него это было забавой.
- А вам не кажется, что вы меня любите? - ни с того ни с сего брякнула она.
Его смех тут же оборвался. Но поскольку он был очень обеспокоен тем, как бы не
нагрянул его друг, он не вник в суть ее вопроса.
- Что мне должно казаться? - помолчав, спросил он.
- Что вы меня любите. Вам так не кажется? - выдохнула она, жалкая и несчастная.
- Нет, - сообщил он ей на ухо, целуя ее.
Он не хотел ей говорить, что любит ее. К чему это? Да и мог ли он так думать, объятый
желанием? Он снова стал целовать ее; у него были необыкновенно мягкие губы. Он
расстегнул золотые пуговицы пальто, оно распахнулось, и его руки протянулись к ее телу.
Ненасытная страсть, снедавшая ее все это время, вдруг улеглась. Ну, вот оно и пришло,
все, что мучило, распаляло. "Наконец-то это произойдет, я в его власти", - подумала она.
Она позволяла завоевывать себя, как земля, открытая морю. Он пробудил в ней
инстинкт, она хотела, чтобы ее взяли.
Он не имел какого-то четкого плана действий, он лишь совершал все то, что
представлялось ему в самую первую их встречу. Он догадывался, в каком состоянии она
пребывает, и хотел доставить ей удовольствие, показать, каким оно может быть, как бы
внушал ей: "Вот на что вы способны, я это чувствовал, теперь благодаря мне вам это
известно". О, он умел обходиться с женщинами: шаг за шагом, поцелуй, ласка... Такая
нежная женщина - несказанный подарок. И если даже ни одна из ласк не невинна, даже
если он рисковал причинить ей боль, теперь уж ей не отвертеться. Его руки не выпускали
ее - из самых безмолвных глубин ее существа поднялось предельное ощущение
расслабления. Под его поцелуями и ласками она переставала быть единой, распадалась на
части. Соблазнив ее, он отказался от признания в любви. Но и ради остального стоило
прийти к нему. Он обращался с ней так, как было свойственно ему. Погладил бедра,
венерин холм. Ее беременность была единственным необычным обстоятельством во всей
этой ситуации. Он всегда любил иметь дело с чужими женами, но не в такой момент их
жизни.
- Вы не очень пополнели.
Он взял в руки ее груди. Даже у беременной они были у нее как у девчонки.
- Вишенки, да и только!
Она рассмеялась. Внутренняя дрожь улеглась, она раскрылась навстречу ему.
Она пришла только за этим. Но можно ли признаться в этом самой себе? Она было
попыталась сделать вид.
что пришла поболтать. Но слова не могли насытить ту, что пробудилась в ней. Со
времени первого ужина она лелеяла мечту предаться утехам любви. Засыпала и
просыпалась с этой своей драгоценной мечтой. Как вообразить, что весь остальной мир,
все, что говорится, делается, ощущается, все прочие, с кем это может происходить,
говориться, ощущаться, - все исчезло в настойчивом биении не находящего выхода
желания? Почему не происходило того, что было предначертано? Она уже перестала чтолибо
понимать. Неторопливый ход событий зажег в ней неугасимый огонь. Но она не
признавалась себе в этой ненасытимости. И теперь у нее было сияющее и запрокинутое
лицо той, что находится в погоне за чем-то, чего так не хватало.
- Беременная до зубов и нагая! - прошептал чудо-голос.
- Вас это шокирует? - спросила она, отстраняясь.
- Вовсе нет, - ответил он, схватил ее и усадил на себя.
Страсть вступила в свои права. Он улыбался, созерцая ее.
- Вы красивая! - в который уж раз повторил он.
- Вы всегда этому удивляетесь.
- Удивляюсь, потому что люблю в вас вовсе не это. Так она почувствовала себя
красивой, и даже сверх того. Он умел сделать тяжелое легким, словно инстинктивно, с
языческой уверенностью знал, чем могут быть совесть и чистота, лишенные украшений,
приданных тем, кто ведает ими. Так по крайней мере она думала, не видя в нем
распутника. С ним к ней пришла свобода.
Ничего другого, кроме жестов страсти, им не оставалось. Не беседовать же им, в самом
деле, снова! Настал черед прикосновений. Она испытывала спонтанную конвульсию
влажной плоти, жгучую ноющую боль, которой невозможно сопротивляться.
- Я боюсь причинить вам боль.
Но теперь он уже не мог отказаться от того, чтобы ввести могучее орудие природы в
распаленный цветок пола этой преображенной женщины. Ощущение шелковистости,
испытываемое его ладонями, подстегивало его сделать это. Им управлял инстинкт.
- Вам не больно? - снова спросил он, уже не властелин своей воли.
- О нет, - отвечала она, едва слышно.
Впервые такие близкие друг другу, они замолчали. Ее тело под его руками обретало
свои границы. Он ваял ее, и она получала представление о своем теле.
- Вы обжигающая.
Она не отвечала. Внутренняя пульсация сотрясала все ее существо, безмолвные слезы
текли по щекам. Он старался быть с ней как можно нежнее, подстраивал под нее свои
движения, томительный ритм которых в конце концов перестает удовлетворять, после
чего требуется грубое завершение: полоснуть, нанести рану во имя острого, невыносимого
наслаждения, пронизывающего с ног до головы и исторгающего стон.
Он отдался естественным танцующим движениям тел. Она подстроилась под него. Да с
такой легкостью, что он был немало удивлен тем, как скоро их тела нашли общий язык.
Вот в эту-то минуту его и осенило, что они были любовниками в прошлой жизни. Да-да,
они уже знали друг друга задолго до этого! Все было просто, без затруднений,
непринужденно. Он еще глубже вжался в нее, чутко улавливая ее ощущения, сосредоточив
внимание на внутреннем созвездии, которое оживало. Она была его отзвуком, его
отголоском. Он был смущен. Можно ли и дальше не замечать, что она любит? Ему
захотелось превратиться в ангела, преисполненного крепостью и нежностью. Его
заряженное семенем оружие, вставленное в ее истекающую соками плоть, ходило взадвперед,
а он был постыдно счастлив и твердил ее имя: "Полина... Полина..." Она была
затоплена блаженным потоком и уже удалялась от него в сферу своих собственных
ощущений, ширящихся, растущих... пока вовсе не пропала куда-то, после вздоха.
Наступила тишина. Та, кем она была, исчезла. Ее мозг, соскользнув со своего места,
добрался до некой точки, где что-то мягко, неторопливо потрескивало и постукивало.
Мало-помалу в недрах этого затмения она узнала, что была поющим пламенем, чьи
жизненосные языки расходятся с кровью по телу. Ее белые щеки и лоб покраснели,
высокомерная красота переплавилась в подвижную божественность черт.
Ее лицо было таким, словно с него в результате какого-то потрясения упала маска и
оно обнажилось до самых своих потаенных пределов; волосы были растрепаны, как у
утопленницы. Мягкие губы шептали ей что-то, но она уже не слышала. Зрелище белой
вздувшейся наготы, предстающее его взору, стоило ему ненадолго открыть глаза,
захватило его. Разум, живущий в их телах, был самостоятельным, отдельным от них. Жиль
погружался в горячую мягкость ее лона, будто в пену морскую, как никогда четко ощущая,
где начинается и кончается его собственная плоть.
Естество Марка Арну не имело ничего общего с естеством Жиля Андре. Оттого и
ощущения Полины Арну были иными. Любовь извиняла все, подавляя и угрызения, и
чувство вины. Их тела переплелись, и они отправились по волнам исконных ощущений,
без единого слова научающих, что такое быть то внутри, то снаружи, и наоборот, быть то
заполненной инородным телом, то опустевшей. Она была гладью морской, а он скользил
по ее поверхности. В своих погружениях он касался ее подрагивающего дна. По его
членам разлилось женское тепло. Он безудержно целовал ее. Позже, улыбающаяся, слегка
утомленная, прикрывающая груди и глядящая на свой круглый живот, она еще раз
продемонстрировала ему, чем были для него женщины: созданиями, предназначенными
для любви.
Но она понимала, что таким же он мог быть и с другой.
- Вы любите женщин. Женственность. Но не меня.
- Вы ошибаетесь, - улыбнулся он. - Я ни с кем не переживал ничего подобного.
- Ну, не подобное, так что-то другое! - с сожалением проговорила она.
- Да, это правда. - Он не хотел ей лгать. - Женственность способна во всех своих
обличиях покорить меня. Минутку!
Он выглядел таким счастливым! Его жизнелюбие заставило ее вздрогнуть. Она уже
переживала, что придется расстаться, а он знай себе широко улыбается! Он видел, что она
расстроена, и притянул ее к себе, не говоря ни слова. Она заплакала, не объясняя отчего,
затем взяла себя в руки, и так они сидели, прижавшись друг к другу. Он гладил ее
округлившиеся плечи и руки и ничем не мог ей помочь. Объятие выявило различие между
ними. Когда же он вновь ответил на призыв ее горячего тела, его охватила такая
невыразимая печаль, которой он не мог с ней поделиться. По ее блестящим влюбленным
глазам он прочел, что от него она выйдет другой. Видно, женщины платят дань
несравненному Эросу. Сила страсти, предельная нежность, непристойность оставляют по
себе шрамы. Когда любовные утехи увеличивают женскую привязанность и боль
расставания, что это - проклятие или мрачное изобретение мужчин? Словно пребывание
тела в горниле страсти оставляет по себе любовь. Словно рождение детей, как и движения
фаллоса, открывают для женщины безбрежные дали надежды, чудеса привязанности.
Такова ли женская природа, или же это передается от матери к дочери? И все это вопреки
ветрености возлюбленных. Полине не подняться с ложа любви прежней, с легкой душой.
Расставаясь с нею, он увидит другую Полину. Как ей будет его не хватать! Как она будет
жаждать встреч с ним, вооружившись долготерпением. А пока он снова припал к ее
красоте и стал покрывать ее поцелуями. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Поскольку
он ждал этого звонка, то был начеку и слышал, как на его этаже остановился лифт.
- Тс-с, - приложив палец к губам, прошептал он.
Они замерли. Было еще два звонка, после чего стукнула, закрывшись, дверь лифта. Они
лежали друг подле друга, их сердца испуганно бились. Тишина и полумрак были их
сообщниками.
- Ушел, - тихо выдохнул он.
Она почувствовала его дыхание на своей щеке. Она не насытилась, хотелось
продолжения. Она утратила разум и здравый смысл.
- Испугались? - спросил он.
- Очень.
- Мне это ужасно понравилось.
- А мне нет.
Он посмотрел на нее так, словно пытался понять, что изменилось в нем самом по
отношению к ней после близости: правильно или ошибочно оценивал он ее прежде?
- Впервые увидев вас, я не мог отвести глаз от вашего лица.
- Я поняла тогда, как вы на меня смотрите.
- Подействовало ли это на вас?
- Не сразу, сперва только польстило, доставило удовольствие. Я подумала: неплохое
начало дня. И лишь потом, когда вспомнила об этом, да вы продолжали...
- Ну так как же?
Она загадочно улыбнулась, словно решила ничего больше ему не говорить.
- Я хочу точно знать, что чувствуют женщины, когда на них смотрят по-настоящему.
Мне это неизвестно.
- Но вы же знаете, что это действует! Она засмеялась, он немного успокоился.
- Ответьте же мне. Что вы чувствовали, когда я пожирал вас глазами?
- Не знаю, смогу ли выразить словами!
- А вы попробуйте.
- Я не помню.
- Это неправда!
- Клянусь вам!
- Ну сделайте усилие!
- Сначала я смутилась.
- Смутились? Как именно?
- Ну, смешалась, мне было не по себе.
- А потом?
- А потом очень радовалась. Было так приятно, я скоро к этому привыкла.
- Привыкли, что вами любуются? -Да.
- А вы уверены, что вами любовались?
- Я думала, что нравлюсь вам, - отвечала она, порозовев.
- И правильно делали.
Она призадумалась, с уст ее готов был сорваться вопрос: "А теперь я вам нравлюсь?"
Но раз ей хотелось задать этот вопрос, значит, ответ был ей известен: очарование
рассеялось.
- И что произошло, когда вы так подумали?
- Как будто жизнь снова забила ключом. Как будто что-то очень приятное должно было
произойти. Ваш взгляд стал мне нужен.
- А мужу вы сказали?
- Конечно, нет!
- А догадаться он мог?
- Не думаю.
- Словом, это ничего не меняло в ваших с ним отношениях.
- Да вроде нет.
- Почему вы сказали, что жизнь снова забила ключом?
Ей казалось, что это ясно без объяснении.
- Потому что, как бы это сказать... Потому что... любить кого-то долгое время и
влюбиться - разные вещи.
- А у вас появилось впечатление, что вы влюбились? - удивился он слегка.
- У меня появилось ощущение, что это возможно, - обидевшись, ответила она.
- Потому что я вам тоже нравился?
- Должно быть, во всяком случае, вы не были мне неприятны, и, я вам уже сказала,
получала удовольствие от того, как вы на меня смотрели! - И прибавила: - Что может быть
интереснее встреч? Не так уж часто они случаются!
- А у вас было ощущение, что вы встретили кого-то?
- Это вас удивляет? - разочарованная тем, что он задал этот вопрос, протянула она.
- Нет, у меня и у самого было ощущение, что происходит что-то.
- Что-то магнетическое, - добавила она.
- Можно и так назвать. И что же дальше? - с ликованием спросил он.
- Как что дальше?
- Ну, что происходило дальше в вашей хорошенькой головке?
- Ничего! Я надеялась, что снова увижу вас в детском саду.
- Ах, плутовка!
- А что происходило в вашей головке?
Он открыто рассмеялся. Затем согласился с таким, распределением ролей и ответил:
- Сперва я попробовал не думать о вас. Но мы виделись слишком часто.
- Ну и?..
- Тогда я решил: будь что будет! И все думал, как к вам подступиться.
Она улыбнулась, словно хорошо помнила этот момент.
- Сперва я придумал пригласить вас в гости с сыном. Но моя дочь не проявила
никакого интереса к вашему Теодору. Пришлось думать дальше, чтобы как-то
познакомиться с вами накоротке.
Больше всего на свете она любила, когда он говорил о них двоих!
- Я думала, вы не осмелитесь.
- Я да не осмелюсь! Вы меня не знаете.
- Увы, нет. Я считала, что у вас нет ни одного благо видного предлога.
Он засмеялся очень искренне, потому что выяснялось, что это было не что иное, как
ловушка, и что он был в таких делах мастер.
- И вы, значит, решили за мной приударить? - насмешливо спросила она.
- Я очень увлекся! Мне не оставалось ничего иного, кроме как попытать счастья.
- Я с уважением и восхищением взирала тогда на ваши действия.
- Правда? Но почему?
- Потому что ни разу не сделала первого шага навстречу мужчине сама.
- Неужели?
- Я на это не способна.
- Потому что уверили себя в этом, а кроме того, ни разу не приспичило.
- Да, это так, но все же я робкая.
- Не так чтобы очень. Я не считаю вас робкой.
- С вами нет.
- А знаете почему? Вот это был вопрос!
- Не знаю. Мне было хорошо с вами.
- Мне тоже. Причем сразу.
Ему показалось, что она наслаждается этой фразой.
Но о
...Закладка в соц.сетях
