Жанр: Любовные романы
Страсть за кадром
...л роль незаменимого дядюшки. Он постоянно приезжал с
игрушками и дразнил Джо и свою сестру тем, что дети, когда подрастут, будут
получать большее удовольствие от своего дяди Дэвида, чем от родителей.
— Бретт, это к тебе. Тодд Бэнкс, — сказала Тереза по интеркому.
— Что делается, Тодд?
Обычно Бретт не отвечала на его звонки: этот тип был прекрасным источником
грязи в их индустрии и достаточно занимательным своей напыщенностью.
— Что бы ни делалось, все к лучшему, но я слышал, ты проделала такую
огромную работу для
Вуаля!
. Не могу дождаться, чтобы увидеть все это.
Какое-то время разговор шел ни о чем. Тодд рассказывал сплетни и слухи из
мира бизнеса, но Бретт знала, что пришел он не за этим, и заметила:
— Ну, так ты прощупал обстановку, а теперь давай, Тодд, вперед. Но
учти, работа сама плывет мне в руки, и я все еще не собираюсь
воспользоваться твоей помощью.
Тодд понял, что разговор идет к концу и сказал:
— Это уже серьезно. Похоже, мы теряем еще одну звезду в этом бизнесе. Я
слышал, что часы Малколма Кента сочтены. Они не ожидали...
— Тодд, нет! — в ужасе воскликнула Бретт. — Да, он долго
держал это в тайне. Я слышал, перепробовал все. Он даже ездил в Мехико
испытать на себе новое средство медицины. Позавчера он потерял сознание у
себя в студии.
До Бретт доходили слухи, что Малколм подцепил СПИД, но время от времени она
слышала подобные сплетни почти обо всех сколько-нибудь известных мужчинах,
работающих в этой области. Неожиданно ей стало холодно, словно отключился
кондиционер. Она открыла дверь в сад и села на складной стул, стоящий между
орешником и кленом. Воздух был настолько плотным и влажным, что ее кожа
сразу же покрылась влажной пленкой. Белка спрыгнула с ограды на нижнюю ветку
клена, нарушив гармонию колокольчиков, свисавших с дерева. Их перезвон
напугал и прогнал ее.
Малколм вызывал у Бретт различные чувства: и благодарности, и боли. Когда
она на него работала, он мог сделать день таким адским, что она во сне
слышала его крики, безжалостные, уничтожающие речи. А потом он приглашал ее
в кабинет, закрывал дверь и часами делал разбор ее пленок, давая советы. Это
Малколм направил ее в Европу и убедил стать фотографом и поверить в себя.
И поэтому ей было, особенно больно, когда она вернулась в Нью-Йорк, а он
отверг ее. При их случайных встречах он также ядовито издевался и метал
едкие стрелы. Но сейчас она не могла поверить, что он умирает.
Бретт стояла у палаты Малколма и готовила себя к тому, что сейчас увидит. На
двери появился предупреждающий сигнал, написанный красными буквами:
инструкция, которая предписывала надевать резиновые перчатки при телесном
контакте, применять кислород, запрещала все горючие материалы, обязывала
персонал больницы аккуратно пользоваться шприцами и другими медицинскими
отходами.
Бретт открыла дверь. Она услышала тяжелое дыхание, переходящее в хрип, а
затем почувствовала крепкий и сладкий запах гардений. Малколм никогда не был
крупным мужчиной, но сейчас он выглядел крошечным и хрупким подростком. Он
спал, и она тихо встала у его постели. Сетка была поднята с обеих сторон,
как у детской кровати. Одна рука лежала поверх одеяла, а трубка, приклеенная
к середине его предплечья, вела к склянкам с глюкозой и физиологическим
раствором, висевшим на металлической подставке. Кто-то привязал пушистую
розовую ленту в центре его изголовья, и ее концы спадали на пол.
На его прикроватном столике в хрустальной чаше плавали три гардении.
Разглядывая его, такого тихого и спокойного, Бретт стало не по себе. В
воспоминаниях ее Малколм всегда был в движении. Словно прочитав ее мысли, он
открыл глаза, долго приходил в себя, затем у него начался дикий приступ
кашля. Бретт чувствовала, как ее собственная грудь разрывается от его спазм.
Наконец он откинулся на подушки.
— Сластена? — спросил он хриплым голосом.
— Да, Малколм, это я, — сказала Бретт.
— У меня во рту пустыня. Не подашь мне чашку с водой? Только сначала
надень перчатки, они в ящике, — поспешно сказал он и закрыл глаза.
Сдерживая слезы, Бретт в перчатках налила в чашку воду и развернула одну из
соломинок, стоящих веером в пластмассовой чашке. Бретт поддерживала чашку,
пока он не закончил потягивать из нее.
— Иногда я бывал дерьмом.
— Ерунда, Малколм.
— Нет, Бретт... я был злым. — Приступ кашля остановил его, потом
он продолжил:
— Злым на весь мир, злым на себя, злым на тебя, за то, что ты такая
хорошенькая, талантливая и молодая.
Бретт сняла перчатки и погладила его по волосам.
— Фозби считает тебя талантливой. Сходи к ней. Она даст тебе
работу, — сказал он, слабо улыбнувшись.
— Конечно, я скажу ей, что это ты меня послал, — сказала Бретт
легкомысленным тоном, на какой только была способна в эту минуту.
— Хорошо. — Он отдохнул немного:
— Бретт... мне же еще не время умирать.
— Я знаю, — единственное, что она смогла сказать. Она дотянулась
до его руки и крепко ее сжала.
— Теперь мне надо поспать, — прошептал Малколм, и его глаза
медленно закрылись.
— Они нормально себя вели на протяжении всей церемонии, —
похвалила Лизи.
— Это потому, что они все время спали, — вычислил Джо.
— Это ничего не значит. Они были тихими, потому что мои крестные дети —
самые лучшие дети на свете, — настаивала Бретт, делая коктейль
Кровавая Мэри
.
Кланы Таит и Паэул собрались сегодня в гостиной у Бретт.
В это утро Эмма, наряженная в белое батистовое платьице с оборками на лифе,
розовыми цветами вокруг шейки и в таком же чепчике, принадлежавшем еще ее
матери, и Камерон в белом полосатом, отделанном кружевом костюмчике,
принадлежавшем еще его отцу, крестились в церкви, а их крестными родителями
стали Бретт и Дэвид.
На торжества все собрались у Бретт, и она выполняла свою первую официальную
обязанность крестной матери — переодевание детей из крестильных нарядов в
повседневную одежду.
Последние пять дней были головокружительными. Чтобы отпраздновать окончание
работы Бретт над двумя выпусками
AVI
, прозвище американской
Вуаля!
,
Дэвид пригласил ее сбежать на четыре дня на виллу на Ямайке. У них не было
людей, кто бы прислуживал им, и не было сторожей, кто бы охранял их.
Красивая белая веранда, выходившая на море, была местом их ленивых
завтраков, а по вечерам они разговаривали, читали или дремали на террасе.
Это был прекрасный, идиллический отдых, который окончательно утвердил Бретт
в том, что ее любовь к Дэвиду не фантазия.
В воскресенье она была настолько занята с малышами, что не заметила, каким
удрученным и тихим был Дэвид все утро. Он сидел за столом и боролся с собой,
чтобы поддерживать разговор, но его мысли были где-то далеко.
— Бретт, мне надо позвонить. Ты не будешь против, если я спущусь в твой
кабинет? — спросил он, когда она уселась на кушетке с
Кровавой Мэри
.
— Конечно, иди. Ты знаешь, где тут что. Дэвид тяжело ступал по ступеням
вниз, словно его ноги были из свинца. Он опустился в кресло, стоявшее лицом
к окну и сложил руки на коленях.
Он всем сердцем старался поверить, что не был виноват в том несчастье. Но
сегодня утром, держа на руках маленького Камерона и слушая, как священник
говорит ему о его обязанностях крестного отца, ему хотелось закричать:
— Я не достоин этого.
Как могли Лизи и Джо доверить мне своих детей. Неужели тяжесть вины в
смерти Кэт и ребенка останется навсегда? — он задавал себе эти вопросы
сотни раз. — Зачем я взял ее на лодку. Почему не отговорил от этого
путешествия. Я не должен был уступить ее желанию. Почему мы не отправились к
берегу, когда погода стала меняться?
У него не было ответов, которые освобождали бы его от бремени вины за
случившееся, и потому он считал, что не имеет права радоваться жизни.
Все это время со дня их смерти Дэвид не плакал, сознавая, что такое
сочувствие к себе он не заслужил. Но теперь подавляющая его вина вместе с
охватившей тоской лишили его сил и выплеснулись в рыдания. Тяжелые, горячие
слезы катились по его лицу.
Он попытался взять себя в руки и сидел так, безвольный, с красными от слез
глазами. Он подумал о Бретт. Он мог себя контролировать, пока она не вошла в
его жизнь. Она дала ему возможность снова почувствовать радость жизни, но он
не мог делить ее со своим горем. Понимая, что сейчас он не сможет вернуться
и быть со всеми, он взялся за телефон.
— Бретт, это я. Я звоню снизу. Возникли кое-какие проблемы с филиалом в
Санниуэйл, и мне необходимо ненадолго заехать в контору. Это срочно. Мама и
Лизи переполошатся из-за моего отъезда. Не смогла бы ты за меня им сказать
мое
до свидания
? Спасибо.
Бретт сразу почувствовала изменение настроения Дэвида. Когда он заехал к ней
на обед два дня спустя, то выглядел очень удрученным. Она поинтересовалась
причиной его плохого настроения и услышала, что проблемы в Санниуэйл
серьезнее, чем могли показаться на первый взгляд, и ему придется ехать в
Калифорнию, чтобы решить все дела на месте. Понимая, что трудности дочерней
компании иногда могли поглощать его всего, она постаралась быть
ненавязчивой, только спросила, не хочет ли он рассказать ей об этом. Он
отказался. Когда она перевела разговор на фотографии, снятые в воскресенье,
он сказал, что лучше посмотрит их в другой раз. Бретт поняла, что ему
необходимо побыть одному.
В каморке — комнате, где находились стереоаппаратура, телевизор,
видеомагнитофон и роскошный кегельбан, — Дэвид без отдыха полтора часа
занимался подсоединением кабелей и затем сказал, что ему надо уйти. Он бы
ушел даже без прощального поцелуя, если бы Бретт сама не встала между ним и
дверью. После легкого поцелуя он удалился. Следующие десять дней он был в
Калифорнии, оттуда полетел на неделю в Южную Корею на переговоры о создании
совместного предприятия. Бретт вдруг поняла, что звонила только она, и
решила подождать, дать ему возможность позвонить ей. Но она не слышала
Дэвида, пока он не вернулся в Нью-Йорк. Бретт спросила Лизи, что могло бы
беспокоить ее брата, но подруга ничем не смогла ей помочь.
По возвращении Дэвида дела пошли еще хуже. Он оставался по ночам в конторе,
иногда даже работал в выходные дни. Бретт предлагала ему принести еду или
просто прийти и поддержать компанию, но он всегда отказывался.
Это было похоже на то, что кто-то медленно перекрывал ей кислород, и она
начинала задыхаться. Наконец Дэвид позвонил сам:
— Бретт, мне надо поговорить с тобой, — сказал Дэвид.
— Ты можешь прийти сегодня, — ответила она.
— Я буду у тебя около девяти.
— Хорошо, Дэвид, может, пообедаем вместе?
— Нет, — ответил он.
Что с ним случилось? Почему он так странно себя ведет?
— Бретт задавала
себе этот вопрос весь вечер. Она намеренно занималась в темной комнате до
половины девятого, а потом поднялась наверх. Но звонок в дверь раздался
только в половине одиннадцатого.
— Где ты был? — выпалила Бретт.
— Работал, — сказал Дэвид.
— У тебя под рукой не было телефона?
— У меня не было времени позвонить. Не хотел на тебя тратить
время, — сказал Дэвид.
Бретт не могла поверить услышанному. Она включила свет в приемной, не желая
ждать, когда они поднимутся наверх.
— Так как сейчас уже поздно, я не буду отрывать у тебя много
времени, — сказал он. — Последние несколько месяцев мы виделись
очень часто. Для меня это было наслаждением. Но неожиданно чувства мои
угасли, и я больше ничего не хочу.
— Угасли? Значит, конец твоим чувствам? Мы месяцами разделяли самые
сокровенные часы вместе, а теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что твои
чувства угасли!
Бретт была ошеломлена.
Дэвид вздрогнул, тяжело вздохнул и продолжал:
— Ты хочешь, чтобы я постоянно был откровенным с тобой. Я откровенен. И
не собираюсь извиняться за чувства, которых уже нет.
— И ты говоришь, что это было приятным для тебя, но сбегаешь — так?
— Называй это как хочешь. Я все сказал, — проговорил Дэвид.
Неуверенность Бретт исчезла, она моментально успокоилась и бесстрастно
посмотрела на него:
— Уходи отсюда. Пошел вон. Я не могу больше видеть тебя.
Бретт повернулась и стояла спиной до тех пор, пока не услышала, что дверь
захлопнулась.
— Как я могла так ошибиться! Ее голос эхом отозвался в пустом доме. Она
сделала несколько кругов по комнате, потом еще и еще — обожженная человеком,
которому она так доверяла.
Я не буду плакать! Он не заставит меня плакать!
— уговаривала она себя. Она кинулась в ванную, встала под обжигающую ледяную
струю воды. Потом ее начало трясти, но она не плакала.
На следующий день у нее было несколько клиентов, и она вернулась в студию
после полудня с четырехдневной работой для Новы Скотий, пригласившей ее
работать в
Севентин
. Она только собралась рассказать все Терезе, как
увидела ее огорченное лицо и замолчала.
— Боюсь, у меня грустные новости для тебя: около часа назад звонил Тодд
Бэнкс и сказал, что рано утром умер Малколм.
Бретт прижала папку к груди.
— Ему стало хуже на той неделе, когда я его видела, — сказала она
почти про себя. — Он заставил поклясться меня на кипе журналов мод, что
я никому не скажу, что его зовут Ел Кули. Малколм был веселым человеком. А
потом он стал опускаться и изменился до неузнаваемости. — Слезы одна за
другой катились по ее лицу.
Тереза подошла и обняла ее.
— Почему иногда бывает так плохо... и все сразу? Вчера ночью один
человек, которого я считала самым преданным, нежным и честным на свете,
объявил мне, что его чувства угасли, и ушел. Тереза, я была так счастлива с
ним, и вдруг — все кончилось. А сегодня Малколм ушел, — сказала Бретт
сквозь слезы.
— Моя мама обычно говорит, что беда никогда не приходит одна, —
сказала Тереза, успокаивая ее.
Тереза набрала номер телефона:
— Джефри Андервуда, пожалуйста, — сказала она и стала
ждать. — Мистер Андервуд. Прошлой ночью Бретт и человек, с которым она
встречалась... Да, Дэвид Пауэл. Они в чем-то не договорились. Они
расстались.
Глава 29
Бретт решила не поддаваться депрессии и не уединяться, как тогда, после
разрыва с Лоренсом.
Если Дэвид хочет скрыться и быть ничтожеством,
пусть
, — думала она. Нельзя сказать, что этот непонятный уход не
трогал ее, она очень переживала, а безвременная смерть Малколма еще больше
усиливала ее страдания. Но она не собиралась купаться в жалости к себе.
Бретт ожидала, что Джефри обидится на то, что она была с Дэвидом, но он
удивил ее, став еще более нежным. Он не давил, но дал ей понять, что жил
ради нее. Он спокойно рассчитал свое ухаживание, используя каждую
возможность. Он звонил ей по два-три раза в день, и Бретт изумлялась, как он
узнавал, когда она была свободна и могла поговорить с ним.
— Я просто думал о тебе, поэтому решил позвонить, — говорил он.
И когда летняя жара пошла на убыль, они стали часто проводить время вместе.
Вспоминая, как ее решение поехать в Монте-Карло помогло ей освободиться от
затянувшейся депрессии после Лоренса, и то радостное настроение, когда она
вела машину, а в волосах играл ветерок и лицо согревало ласковое солнце,
Бретт позвонила Джефри с просьбой помочь ей выбрать машину. Она продала свой
пежо
, перед тем как уехать из Парижа.
Джефри с у довольствием согласился, и они потратили два дня, прежде чем
Бретт остановилась на серебристом
ягуаре
с открывающимся верхом. Она
хотела чего-то быстрого и гладкого, как бы ожидая, что плавная езда на
большой скорости скорее унесет ее от боли, которая все не исчезала. Джефри
согласился с выбором, но объяснил, что
ягуар
не очень практичная машина
для ее работы, и Бретт купила еще
ренг ровер
.
Каждый уик-энд и иногда в свободные вечера на неделе Бретт выводила машину
из гаража и уезжала из города. Часто она забирала с собой Лилиан, и они
изучали часть Гудзоновой долины или извилистые дороги на Нью-Джерси. Они
останавливались у обочин дороги, чтобы поесть, и возвращались в город,
нагруженные свежими яйцами, купленными на фермах.
Когда случалось, что Лизи была свободна, Бретт выводила свой
ровер
, и,
усадив Эмму и Камерона в автомобильные креслица, они пускались в
путешествия.
Лизи сочувствовала Бретт, но не могла ничем ей помочь, так как сама не знала
причину поведения брата. Дэвид навещал своих племянников, но всегда, когда
Лизи и Джо не было дома, а близнецы были под присмотром няни. Лизи знала
только, что он работает по шестнадцать часов в сутки, точно так, как работал
после смерти Кэт. Она только однажды попыталась завести разговор с ним о его
отношениях с Бретт и столкнулась с неожиданной враждебностью. Около года
после несчастного случая они не могли говорить о Кэт, и Лизи очень
надеялась, что боль когда-нибудь отпустит его. Ей не очень нравились частые
встречи Бретт с Джефри Андервудом, но она слишком часто вмешивалась в личную
жизнь подруги, поэтому решила молчать.
— Ты не сможешь этого сделать! Я думала ты меня любишь! — плакала
Барбара.
Смесь туши и слез оставляли следы на бледной белой коже, и она становилась
похожей на клоуна. Они только что закончили свою любовную прелюдию,
расписанную как по нотам, и устроились в белом коконе постели.
— Я же делаю это для тебя, для нас, — сказал Джефри, садясь поверх
одеяла. — Я все обдумал. Нашим ответом может быть только Бретт. Она —
ключ к деньгам. Конечно, я мог бы увеличить твое содержание и без того,
чтобы ставить в известность твоего отца, и даже выдать себя за подставное
лицо корпорации, с которой
Ларсен Энтерпрайсиз
имеет дело. Я могу вытянуть
большие суммы еще из одной, но это все равно будет не то, что ты
заслуживаешь. А Бретт отдаст их все, и ее финансовое состояние будет на
нуле. Если я на ней женюсь, то смогу контролировать, какое у нее имущество
на данный момент, а также ее наследство. Ее собственный портфель ценных
бумаг почти утроился за последние два года, а она даже не знает об этом.
— Но это может продолжаться вечно. Я не думаю, что мой отец когда-
нибудь умрет. Он слишком вредный! Даже дьяволу он не нужен. Кроме того, если
ты женишься на ней, ты должен будешь... спать с ней. Я не вынесу даже мысли
об этом, Джефри, — волновалась Барбара.
Джефри знал, что должен убедить Барбару в том, что это единственный выход.
Он использовал ее для получения информации о Свене, и, хотя был уверен в ее
глупости, для выполнения плана женитьбы на Бретт ему необходимо было ее
сотрудничество, иначе все, что он создал, могло рухнуть. Он взял ее руку в
свои и сказал:
— Послушай, Барбара, если мы будем продолжать действовать, как сейчас,
нас разоблачат. Я могу схоронить что-то, на что ревизорам потребуются годы,
чтобы найти, но в конце концов они найдут. Я сгорю, буду лишен всего, и мы
не получим ничего.
— Но мы будем обладать друг другом, — жалостно сказала Барбара.
— Как ты думаешь, как долго мы протянем без денег, Барбара? Нам нужен
определенный минимум для проживания, а моя идея и заключается в том, чтобы
поднять этот уровень, а не снизить его.
Барбара задумалась на момент, понимая рациональность Джефри.
— Но я тебя люблю. Если ты на ней женишься, мы больше не сможем
видеться и... я думаю, что умру.
Этим ты только развяжешь мне руки
, — подумал Джефри.
Он должен жениться на Бретт. Свен четко разъяснил ему, что, как только он
станет его зятем, он будет вторым в компании. Свен стар, и в отличие от
Барбары Джефри верил в его смертность. Рано или поздно, естественно, Свен
умрет, и если у Джефри и Бретт будет сын, это гарантия, что Джефри станет
владельцем состояния Ларсена.
— Я тоже тебя люблю, Барбара, — выдавил он. — И то, что я
должен войти в любовную связь с твоей дочерью, ранит меня так же, как и
тебя, но я должен сделать это. Мужчина должен идти на подвиг ради любимой
женщины. Я не хотел говорить тебе об этом. — Он посмотрел на пол, затем
на Барбару. — Я надеялся, ты поймешь меня... твой отец умирает, —
солгал Джефри. — Это самая большая тайна. Если хотя бы одно слово о его
болезни просочится, это коснется не только будущего
Ларсен Энтерпрайсиз
и
нашей материальной безопасности, но и всей экономики. Ларсен владеет и сам
управляет своей компанией, а большинство из его конкурентов нет. Если эта
информация попадет в дурные руки, это может вызвать бешеную активность на
основном рынке и нарушить финансовую стабильность всей транспортной
индустрии в целом. Доктора дают ему не больше года. Он показывался различным
специалистам мира, и прогноз все тот же. Итак, ты видишь, я не буду долго с
Бретт. Когда он умрет, я возьму управление в свои руки, тем самым смогу
маневрировать связями, которые принесут нам денег намного больше, чем мы
смогли бы израсходовать за всю жизнь.
— Он действительно умирает? Справедливость восторжествовала, —
сказала она. — Ты обещаешь, что это не займет много времени?
— Обещаю, дорогая.
— У меня был прекрасный день, Джефри. Не смог бы ты зайти ко мне
ненадолго? — спросила Бретт.
— У тебя не могло бы быть мысли лучше этой, — сказал Джефри.
Джефри встретился с ней ранним утром у гаража, и они поехали в Пенсильванию.
Ярко-янтарный, желто-золотой и другие оттенки красного осеннего пейзажа
превратили город в живописную картину.
Расположенный на полпути между Нью-Йорком и Филадельфией забавный маленький
городок был населен в основном отдыхающими из обоих городов, пожелавшими
убежать от лихорадки городской жизни. На главной улице рядами располагались
галереи, сувенирные и свечные лавки, булочные и книжные магазины, и Бретт с
Джефри паслись там добрую половину дня.
Бретт увидела лампу из цветного стекла восемнадцатого столетия и поняла, что
не сможет без нее жить. И Джефри купил ее. Ему же понравились два белых
кресла, которые, как он выразился, прекрасно смотрелись бы у него в
вестибюле. И Бретт купила их и оплатила доставку их в Нью-Йорк. На окраине
города они съели свиные отбивные с картофельными котлетами и запили сидром.
Джефри уговорил владельца продать им две бутылки домой. Хозяин ресторанчика,
решив, что они влюбленные, отдал им все, что они попросили.
Они вернулись домой к Бретт. Она разогрела сидр и принесла его в гостиную в
высоких оловянных кружках, а Джефри разжег огонь в камине. Они устроились
рядом на диване.
— Ты всегда знаешь, что надо делать, Джефри. Откуда тебе все известно
обо мне? — спросила она.
— Потому, что я забочусь о тебе, дорогая. И не более того. Я слишком
долго ждал, чтобы сказать тебе это. Я люблю тебя, Бретт, и хочу связать свою
жизнь с твоей в заботах о тебе.
Это были те слова, которые она хотела услышать. Она мечтала услышать их от
Лоренса, затем от Дэвида. Но сейчас они пришли от Джефри, человека, который
был постоянно рядом с ней, тихо дожидаясь своей очереди.
Он должен был это сделать, — подумала Бретт. — Он потратил годы
на то, чтобы мы с ним оказались вместе. Я смогла бы научиться его любить. Я
знаю — смогла бы
.
— Джефри, ты говоришь...
Он потянулся и взял ее за плечи.
— Я говорю, я бы хотел жениться на тебе, Бретт. Ты хочешь стать моей
женой?
Бретт не надо было долго себя уговаривать. Джефри хотел ее. Не как Лоренс,
который хотел не только ее. Не как Дэвид, который сам не знал, чего хотел. И
более того, Бретт хотела быть желанной. В глубине души она страстно хотела,
чтобы все узнали, что ее любят. Ее отец бросил ее до ее рождения. Барбара
отказалась от нее без борьбы. Лоренс своим притворством надсмеялся над ее
любовью, а Дэвид оставил ее, ничего толком не объяснив.
— Да, я согласна выйти за тебя замуж, Джефри.
Они помолчали, не глядя друг на друга. Джефри не мог поверить в то, что она
так быстро согласилась. А Бретт, которая была совершенно к этому не
подготовлена, удивлена тому, с какой легкостью приняла его предложение.
— Давай все сделаем по закону, — предложил он. — Я знаком с
одним судьей, и, если ты не хочешь венчаться в церкви, о
...Закладка в соц.сетях
