Жанр: Любовные романы
Страсть за кадром
... теперь она освободилась от этой
ненависти.
— И у нее тоже были темные волосы? Она тоже была шведкой? —
спросила Бретт.
— Да. История гласит, что темноволосые шведы вышли из рода Бернадота,
одного из маршалов Наполеона в 1810 году, которого звали крон-принц Карл
Джон.
— А у вас есть фотография ее, то есть моей бабушки? — с тревогой
спросила Бретт.
— Да. Нарисованный портрет. Я вышлю тебе его, как только вернусь в
Росин. — Свен нежно похлопал ее по щеке и, заметив браслет, продолжил:
— Я вижу ты носишь свой браслет. Может, в свой день рождения ты хотела
бы получить нечто другое?
Бретт на минуту растерялась.
— Вы строите поезда, не могли бы вы... дедушка... — Это обращение
прозвучало странным для них обоих.
— Да, Бретт, и среди всего прочего я также делаю самолеты.
— Я бы хотела поезд. И двигатель с трубой и смешной рогулькой спереди.
Лицо Бретт засветилось восторженностью и счастьем.
Свен, довольный, рассмеялся.
— Это называется поезд со скороотбрасывателем. Мы давно уже не
выпускаем поезда с таким приспособлением, но, если хочешь, я готов заказать.
Лилиан заказала торт-мороженое домашнего приготовления.
— А я хотел бы того же, что и молодая леди, — галантно сказал
Свен.
Бретт думала заказать землянику по-романовски, но передумала.
— Ванилиновое мороженое, пожалуйста, — решив, что это больше
понравится ее деду.
— Бретт, не думаю, что когда-либо говорила тебе, что в свое время твой
дедушка был неплохим боксером-любителем.
Швед-Ларсен
— так его
называли. — И Лилиан улыбнулась брату: за все последние годы она не
видела его таким.
— Честно, боксером?
— И одним из самых выносливых, хочу добавить. — Свен сжал кулаки и
помахал ими в воздухе. — Я сажал их правой и кончал слева
апперкотом, — сказал он, продолжая показывать свою технику.
Бретт смеялась над дедом. Лизи была права — дедушки добрые. Когда он разжал
свои кулаки и положил руки на стол, Бретт замерла. Она с ужасом увидела, что
указательный и средний пальцы его левой руки были не длиннее мизинца. Это
шокировало и в то же время отталкивало, но она уставилась на его руки и с
непосредственностью двенадцатилетней спросила:
— Это случилось в боксе?
Мгновенно выражение лица Свена изменилось. Он убрал руки со стола и холодно
ответил:
— Нет.
Ледяная тишина спустилась над их столиком. Появился официант, неся поднос с
заказами. Бретт взглянула на деда в надежде увидеть какие-нибудь признаки,
что он доволен ее выбором десерта, но его голубые глаза казались
непроницаемыми и ничего не выражающими. Обращаясь к сестре, он сказал
деловым тоном:
— Лилиан, так как юридически ты являешься опекуном ребенка, мой
доверенный свяжется с тобой, чтобы обсудить некоторые детали счета, который
я открыл на ее имя. Мне уже пора.
Он еще раз посмотрел на Бретт и Лилиан и пошел к выходу. Двое мужчин в
темных костюмах, которых не заметили ни Бретт, ни Лилиан, замкнули за ним
шествие.
Лицо Бретт омрачилось. Ее отец, потом Брайан Норт и Захари ушли. Теперь она
отвратила от себя и деда.
— Я не хотела его огорчить.
Бретт боролась с собой, сдерживая слезы.
— Ерунда, дитя мое. Ты не сделала ничего предосудительного. Это
исключительно его характер, — сказала Лилиан, пытаясь скрыть и свое
огорчение.
— Нет, я расстроила его. Все было так хорошо, пока я не спросила его о
пальцах, — настаивала Бретт.
— Я видела Свена в перчатках. Думаю, это произошло лет одиннадцать или
двенадцать назад.
Когда я его как-то спросила об этом, была та же реакция. Твой дедушка очень
сложный человек. За все годы я так и не распознала его, — с грустью
сказала Лилиан.
В следующую среду Бретт получила посылку. Она раскрыла ее в своей комнате и
нашла две замечательные коробки.
В первой был изысканно обрамленный в пастельных тонах портрет Ингрид, ее
бабушки, с датой — 12 апреля 1936 года — в правом верхнем углу. Волосы
Ингрид были зачесаны наверх, белое кружевное платье открывало плечи, а
вокруг шеи на белой ленте была камея.
Во второй коробке, обшитой коттоном, Бретт нашла камею с надписью:
Моей
любимой. Свен
.
Бретт подошла к зеркалу и надела камею на шею. Одной рукой она подняла свои
темные волосы, другой держала картину.
Может, в самом деле я похожа на
бабушку?
— подумала она.
Еще в коробке Бретт нашла записку на бланке фирмы
Ларсен Энтерпрайсиз
. Она
прочитала:
Как обещал, Свен Ларсен
.
Глава 4
— Знаю, знаю, диета с пониженным количеством сладкого, — вопила
Бретт, стараясь перекричать шум разрывающихся пистонов. Она прошла мимо
зеленого с розовым рождественского дерева, цветущего в окне при входе, и
побежала по холлу, заглядываясь на обложки журналов. Ей еще не верилось, что
она работает на Малколма Кента, всемирно известного фотографа.
Жизнь Бретт заполнилась до краев, и она преуспевала в ней. В ее последнем
учебном году в Далтоне было организовано много школьных конкурсов, и она
побеждала в них с десятипроцентным превосходством над одноклассниками. Никто
не мог соперничать с ней в фотографии.
За последние два года фотография стала ее любимым занятием. Каждый месяц она
проглатывала американские, французские, английские и итальянские журналы, и
все остальные, которые попадались ей под руки, делая пометки в наиболее
понравившихся.
В октябре ее предпоследнего учебного года, внимательно разглядывая доску
объявлений, она прочитала:
Светскому фотографу моделей требуется ассистент.
Денег немного, зато не скучно
.
Они часами обсуждали с Лизи, чем конкретно она должна заниматься. Как
фотограф, она ознакомилась с множеством навыков и секретов. Она узнала
искусство создания композиции и света, но не понимала, что же происходит в
промежутке между процессом фотографии и выходом готовой рекламы. Что бы ни
влекла за собой эта работа, Бретт была убеждена, что ей откроются секреты
так называемых
членов клуба
.
Итак, она позвонила и после нескольких коротких вопросов голосом непонятно
какого пола ей было сказано принести папку с работами в студию на Шестой
авеню, 696 и спросить Грацию. Малколм до сих пор дразнит Бретт за тот шок,
когда она обнаружила, что сиплый тонкий голос принадлежит Малколму Кенту,
одному из ее кумиров.
Сидя на стуле красного дерева в своем кабинете, он медленно и вдумчиво
пролистал ее папку. Бретт заметила его ногти темно-фиолетового цвета, в тон
шелковому кимоно.
— Дорогая, это очень здорово, — сказал он. Бретт не могла поверить
в это. Как многие фотографы-любители, она потратила много времени, выбирая
фотографии для этого просмотра. Она никогда и не мечтала, что кто-то, по
уровню сравнимый с Малколмом, увидит их.
— Текстуры, свет — просто превосходно. Говоришь, ты из высшей школы?
Малколм был очень эмоциональным человеком. Он увидел прекрасные снимки, он
также почувствовал глубину понимания в бриллиантово-зеленых глазах Бретт.
Малколм заметил, что она была одета и разговаривала, как девочка из высшего
общества, но у нее был исключительный талант.
Ему требовался ассистент три вечера в неделю и иногда в выходные дни, чтобы
отвозить и доставлять пленку, проявлять черно-белые снимки, содержать в
порядке оборудование, убирать студию, а также выполнять разные поручения.
Если она хотела работать в этой области, то занятие было исключительно для
нее. Прав он или не прав — покажет время.
Бретт упрашивала и умоляла свою тетку, что ее учеба не пострадает, что
честно будет дома в положенное время, и трагически, как все подростки,
настаивала, что эта работа — самая важная в ее жизни и у нее больше никогда
не появится такой возможности.
Лилиан — опекун Бретт — имела свои представления о работе, однако Лилиан —
художник — ценила мастерство ее наставника и в конце концов разрешила Бретт
работать с Малколмом Кентом.
Со стаканом содовой в руке Бретт шагала к пристройке в школьной форме,
состоявшей из свитера с высоким воротом и голубых джинсов, она казалась выше
своих пяти футов и десяти дюймов. Копна темных локонов была заколота на
затылке серебряной заколкой, подарком тети Лилиан. Несмотря на попытки
стянуть все волосы, они беспорядочно выбивались, скрашивая ее лоб и почти
скрывая ее вдовий бугор. Густые широкие брови придавали озорную
трогательность изумрудно-зеленым глазам.
Работая в студии, гримеры и парикмахеры, клиенты и модели часто говорили
Бретт, что ей надо сбросить лишние десять или пятнадцать фунтов и стать
моделью. Бретт унаследовала от матери ее локоны, однако ее движения не были
столь медлительными и ленивыми, как у Барбары — они были характерными и
резкими. Бретт всегда считала, что ей просто из вежливости делают
комплименты и не обращала на них внимания. Кроме того, ей никогда не
хотелось быть моделью.
Бретт немного подумала: она не считала себя красоткой и не переживала из-за
своей внешности, она решила сама строить для себя заполненную, интересную
жизнь. Упреки Барбары в пору, когда она была маленькой девочкой, все еще
имели свое воздействие, как только она подходила к зеркалу.
Что бы Бретт ни надевала — свитер или слаксы — она слышала голос Барбары:
— Твои ноги и руки торчат из всего. Кажется, ты растешь, чтобы стать
мальчиком.
Всякий раз, когда Бретт заплетала обычную косу, она слышала Барбару:
— Твои волосы — настоящая щетина, они торчат во все стороны.
Маленькая Бретт так боялась ослепительную и очаровательную Барбару, что
никогда не задумывалась о справедливости ее оценок. Но Бретт расцвела в
дерзкую и нежную молодую женщину, у которой была красота дикого цветка,
растущего в солнечной долине. Ее очарование было очевидным, а красота должна
была вот-вот появиться: как только она сама ее почувствует.
— Я все еще не могу понять, как ты ее пьешь, — сказала Бретт
Малколму, передавая ему стакан с содовой.
Малколм, не глядя, взял стакан.
— Они все равно слишком розовые! — сказал он гримеру о губах
блондинки. — Розовато-лиловые. Я хотел бы, чтобы они были розовато-
лиловыми. Подай-ка мне вот то. — И Малколм показал на черный блестящий
ящик с тридцатью двумя цветами губных помад. — Смешай вот эти
два, — объяснил он, сравнивая с оттенком своих ногтей.
Незадачливая гример сделала так, как он сказал, зная, что Малколм обладал
непревзойденным чувством цвета.
— Получше, правда, Бретт? — спросил он, показывая этим, что наконец-
то доволен.
Не ожидая вопроса, Бретт не ответила сразу. Она радовалась, что не попала
под обстрел насмешек Малколма. Вчера после занятий, когда она приехала в
мастерскую, Малколм был настроен по-боевому, радуясь пленке, доставленной из
лаборатории, и попросил Бретт заняться пленкой. Подавая ему две белые
коробки, Бретт напомнила о его собственных поучениях. Он не стал
оправдываться и вышел большими шагами.
Затем, позже, внезапно появившись, он попросил Бретт 70-мм объектив. Она
была уверена, что он подразумевает объектив 110-мм, но уже раз прогневив
его, не решилась возражать, а спросила, что ему все-таки надо. Малколм
подпрыгнул до потолка. Он настаивал, что попросил 110-мм объектив и упрекал
Бретт за то, что она невнимательно его слушает. Бретт сдерживала слезы,
однако в первую же неделю работы в
Кент Студии
она слышала, как Малколм
своим упрямством довел до слез парикмахера, и поклялась, что с ней такого
никогда не случится.
Были дни, когда она хотела бросить все и провести свое свободное от учебы
время по своему желанию — например, делать снимки для школьной газеты или с
друзьями обсуждать материалы в номер.
Но ведь я узнаю столько
нового
, — уговаривала она сама себя.
— Теперь она смотрится великолепно, а я ужасно.
Малколм перевел взгляд с модели на себя. Подчиняясь моде сезона, он носил
красные брюки, свободную шелковую рубашку, белые сатиновые тапочки с
кисточками, а на шее веточку омелы на красной сатиновой ленте.
— Почему мне никто не сказал, что мои брови ужасны? Никогда не видел
картинки хуже этой.
Он вытянул руки и, как хирургическая сестра, подающая скальпель хирургу,
хлопнул пару пинцетов ей в ладони.
Он действительно странный
, — подумала Бретт, выщипывая Малколму
брови. Он был иногда Грацией, а иногда Малколмом, и в соответствии с этим
менялся его гардероб.
Они с Лизи много обсуждали сексуальные наклонности Малколма, и Лизи,
считавшая себя знатоком в этих вопросах, заявила:
— Он бисексуальный, со всеми вытекающими последствиями, Бретт.
Но Бретт не интересовала эта сторона его жизни. Главное для нее — он был
гениален и в своем искусстве стал уже легендой.
Бретт вышла из гримерной и занялась уборкой. Для начала собрала всю, как ей
казалось, ненужную бумагу, затем убрала остатки еды после ленча, полупустые
стаканы с содовой, чашки и вычистила пепельницы.
Когда освободилась гримерная, она навела порядок и в ней. Это последнее, что
она сделала в старом году, и была рада небольшой передышке.
Мысли о каникулах заставили Бретт выполнить все задания: подтвердила поездки
двух моделей и бригады в Козумел в январе, позвонила в
Форд и Элита
,
сообщив им даты и маршруты, потом позвонила в бюро путешествий и
забронировала билеты на самолет. Она и сама хотела бы отправиться вместе с
ним, но надо было возвращаться в школу.
За год работы у Малколма Бретт стала для него незаменимой. Она выполняла
множество обязанностей делопроизводителя у безнадежно безумного и часто
очень сложного Малколма, который в свою очередь рассматривал и критиковал ее
фотографии, иногда предлагая конструктивные решения, а иногда разрывал их со
словами столь едкими, что она должна была заставлять себя взяться снова за
камеру. Когда же Малколм становился совсем невыносимым, она убеждала себя в
том, что научится, чего бы ей это ни стоило.
— Бретт, ты мне нужна, — она услышала голос Винни Кэмбрила,
ассистента Малколма, как только уселась на телефон, и поспешила из
кабинета. — Постой здесь. Я проверю свет.
Винни отдал Бретт экспонометр. Масса огней вспыхнула, и от неожиданности
Бретт вскрикнула, заглушая оркестр Джорджа Мародера. Громкая музыка была
словно частью мастерской
Кент Студии
. Малколм требовал звуков,
возбуждающих всех, кроме него. Наконец довольный, что все сбалансировано,
Винни обратился к Бретт.
— Я сегодня буду проводить опытную съемку. Ты побудешь? —
прошептал он.
— Конечно. Надо только сказать тете, что я задержусь.
Бретт никогда не упускала возможности принять участие в таком мероприятии.
Она вспомнила, как в первый раз Винни попросил ее провести опытную съемку.
Она волновалась большую часть вечера и, в конце концов, попросила день на
подготовку. Малколм и Винни рассмеялись и сказали, что не собираются ее
испытывать. Они разъяснили, что, когда у фотографа появляется новая камера,
другая пленка или непривычное освещение, он, естественно, хочет
поэкспериментировать, для чего звонит в агентство, и ему присылают модели,
которым нужны фотографии для их рекламных альбомов. Модели получают
фотографов, а те, в свою очередь, модели; в общем, каждому достается свое.
Бретт не знала заранее о намеченной Винни такой съемке, но почувствовала,
что опыт будет ценным.
— Разве ты не собираешься на вечеринку к Малколму? — спросила она
его.
— Конечно, но он готовится к ней не раньше полуночи. А мы пока побудем
здесь, — сказал Винни.
Студия 54 должна была закрыться для посетителей из-за вечеринки у Малколма.
Самые темпераментные, самые., неистовые и самые красивые особы Нью-Йорка
должны были съехаться к нему, и эта вечеринка, ожидалось, взорвет мрак. Имя
Бретт появилось в списке приглашенных, но она знала, что тетя никогда не
отпустит ее туда.
В следующем году
, — подумала девушка.
Появилась свита, сопровождаемая Малколмом. Он вел две модели. За ним
шествовала Фозби Касвел, редактор журнала, окруженная двумя ассистентами.
Размахивая ручкой, как скипетром, она с пафосом благословила моделей.
— Они сказочно выглядят! — Стилист произвел свои последние
манипуляции в одежде, поправил волосы и заставил всех встать.
Могучий
Кент осмотрел лампы, модели, грим, прически, одежду и молча кивнул
головой. Винни протянул ему заряженный
Никон
, Бретт включила стерео,
Малколм сбросил свои сатиновые туфли и чертыхнулся.
— Рискнем!
Девочки прыгали, кружились, танцевали и скакали, как дикари.
— Хорошо! — вопил Малколм, мотор жужжал, и он лег к их ногам.
Не всякие модели могли удовлетворить его требованиям. Некоторые не могли это
выдержать физически. Но сегодня он работал с двумя его любимыми моделями,
которые знали, что ему надо.
— Пленка! — крикнула Бретт, подсчитывая кадры.
Малколм передал камеру Винни, чтобы тот перезарядил. Бретт разворачивала
новую кассету, а стилист, гример и парикмахер склонились над задыхающимися
моделями, чтобы подпудрить лицо, подправить прически и одежду.
— Выше прыгай, — ревел Малколм светловолосой модели, прыгающей
через коммуникации.
И она послушалась его. Теперь, лежа на животе, Малколм мурлыкал.
— Расстегивайте жакеты.
Они не колебались, и с каждой расстегнутой пуговицей все больше обнажали
свою бархатную грудь.
Чувствуя изменение настроения, Бретт перекрутила пленку и включила ураганную
песню Марвила Гая.
— Работайте, — стонал Малколм. Блондинка — ее жакет удерживался
одной пуговицей на пупке — стояла с руками на поясе, подзадоривая Малколма
своим телом. Брюнетка обняла себя так крепко, что ее груди выскочили из
жакета, и она с улыбкой коснулась их своими губами. Они чувственно
кружились, а Малколм с камерой умело преследовал их, никогда не позволяя
вульгарности.
Малколм отснял шесть кассет пленки и с измученным, но довольным видом
любовника произнес:
— Я получил сполна.
Фозби Касвел выписала моделям чеки и поцеловала их. Она принимала
эксцентричность Малколма, как и все остальные редакторы и директора всего
мира, потому что в результате получались живые, естественные фотографии,
которые никогда не требовалось переделывать.
Бретт обнаружила расслабившегося Малколма на черном кожаном диване в его
кабинете. Сделав последний снимок, он исчезал, никогда не участвовал в
уборке студии.
— Сегодня ты был великолепен. Не знаю, как ты всегда добиваешься того,
что хочешь, — сказала Бретт почти с благоговением.
— Очень просто: ты должна точно знать, что ты хочешь. — Малколм
строго посмотрел на нее, а Бретт вновь обрела свой высокомерный взгляд, но
прежде чем она успела задать ему еще вопрос, он продолжил:
— Мне нужны сегодняшние пленки не позднее завтрашнего вечера. С трудом
представляю, как я завтра встану.
— Я переложу их бумагой и опущу в почтовый ящик, — ответила Бретт.
Малколм, кивнув, закрыл глаза и повернулся спиной. Бретт бесшумно закрыла
дверь.
Через некоторое время Малколм выскочил из кабинета. Длинная шуба из койота
была артистически наброшена на плечи. Ему надо успеть приготовиться к
устраиваемому им обеду-вечеринке в Студии 54 в Гринвич Виллидж.
— Почему бы тебе не попрыгать немного, а я попытаюсь схватить
момент, — жалобно упрашивал Винни.
Рэндл, золотоволосая, шестнадцатилетняя девица, шести футов ростом, стояла
таращась на него.
— Я прыгала, как акробат, и если мы сделали всего шесть снимков, то
черт меня возьми, — кипела она с алабамским темпераментом.
Бретт установила отражатель им в лицо, чтобы скрыть улыбку. Винни был
безнадежен. Он, как клоун, повторял все за Малколмом, но это не срабатывало.
Место было то же, музыка была такой же оглушительной, но в Винни не было
Божией искры. Бретт посмотрела на Рэндл. Она была профессионалом и легко
могла бы стать одной из моделей, получающих по пять тысяч долларов в день.
Так как съемка затягивалась, Бретт все больше и больше увлекалась Рэндл, ее
вальяжностью перед камерой — качеством, которое Винни продолжал полностью
игнорировать. Она могла поспорить, что Рэндл одними гримасами могла
рассказать целую историю.
— Я получил сполна, — воскликнул Винни и в приподнятом настроении
покинул мастерскую, чтобы проявить пленку в лаборатории. Он должен был
вернуться и сопровождать Рэндл на вечеринку.
Бретт сразу же выключила музыку. Тишина подействовала успокаивающе на нее.
— Спасибо. Эта музыка сводит меня с ума, — сказала Рэндл, когда
Бретт вошла в туалетную комнату, где она стояла обнаженная у сушилки,
остывая после энергичной аэробики.
— Извини, — сказала Бретт, поспешно отвернувшись.
— Ау, сладкая, все нормально, — сказала Рэндл. — Я даже
никогда не задумываюсь над этим. С девчонками ничего страшного, и, в
принципе, многие из этих мальчиков — настоящие лентяи в сексе, поэтому я
чувствую себя в безопасности.
— Я только хотела привести себя в порядок, — пояснила Бретт.
— А что ты вообще здесь делаешь? — спросила Рэндл.
— Занимаюсь всем понемногу, в том числе и фотографией, — серьезно
сказала Бретт.
— Ну-ну, надеюсь, что ты фотографируешь не как Винни. У него нет
таланта к этому. Господь дал промашку. Эта съемка была для меня пустой
тратой времени, — раздражительно сказала Рэндл, хватая свои замшевые
брюки и, к удивлению Бретт, надевая их без нижнего белья.
— О нет! Это не мой стиль, — живо отозвалась Бретт.
— А у тебя какой стиль? — спросила Рэндл, копаясь в сумочке в
поисках расчески.
— Ну, как сказать, он более естественный — мягкий, нежный, —
пояснила Бретт и неожиданно выпалила:
— Я могу показать.
— Я сегодня уже была растерзана одним крокодилом, — посчиталась
Рэндл, энергично расчесывая свои длинные волосы.
— Да нет, ты продолжай делать все то, что ты делала. Кроме того, твой
вечер уже потерян — как насчет всего одной кассеты? — игриво
уговаривала Бретт.
Рэндл рассмеялась.
— Ты уверена, что я не обожгусь во второй раз?
— Все будет безболезненно. Совсем безболезненно.
Бретт бросилась из туалета. Все должно произойти очень быстро. Винни
разозлится, если увидит, что она фотографирует Рэндл. Она зарядила
Никон
,
подхватила две вольфрамовые лампы, отражатель, экспонометр и вернулась.
Рэндл оставалась сидеть на стойке, одна нога была на спинке стула, а другая
упиралась в сиденье. Она все еще была огорчена из-за потерянного времени, ее
грудь была прикрыта только волосами цвета пшеницы.
— Ну и что мне делать? — спросила Рэндл.
— Встань здесь. Минуточку, — ответила Бретт.
Она бегала глазами, словно изучая комнату. Потом закрыла дверь и положила
коробочки с гримом и кисти на стойку, открытую черную кожаную сумочку Рэндл
на стул у ее ноги, а несколько предметов положила так, будто они
рассыпались. Затем проверила все в объектив. Довольная композицией, она
установила софиты, создавая проекцию золотого цвета и рассеянных теней.
Бретт взяла экспонометр, совершенно не обращая внимания на нервное журчание
в животе. Взглянув в объектив, Бретт посоветовала:
— Подпудри лоб и нос. Ты немного блестишь.
Рэндл достала кисточку, окунула ее в пудреницу, стоявшую открытой на стойке,
и посмотрелась в зеркало. — Хлоп!
— Но... — пролепетала Рэндл.
— Я же говорила, что тебе будет легко, — успокаивающе сказала
Бретт.
Рэндл расслабилась и подпудрила лицо:
— Хлоп!
— Ты откуда? — спросила Бретт. Рэндл обернулась, придерживаясь
обеими руками за стойку.
— Ниоткуда, — шепотом пробормотала она, взяв себя в руки,
поставила локоть на коленку, подперев голову рукой и продолжала. —
Можно сказать, ниоткуда. Это несчастный маленький городок с названием
Хедленд в Алабаме, рядом с другим таким же крохотным городком с названием
Дотан. И, пожалуйста, не будь ко мне несправедлива — очень много известных
людей
...Закладка в соц.сетях
