Жанр: Любовные романы
Блудная дочь
...а уголком передника и что-то приговаривая
по-испански; перед ней стоял пластиковый бачок для мусора с целой горой
скомканных бумажных салфеток.
— Лидия, что случилось? — спросила Шелби, подходя к столу, чтобы
налить себе кофе.
— Что? Ах, это ты,
nina. Нет-
нет, ничего.
Она поднялась и, словно вспомнив что-то, поспешно пошла в гостиную. Шелби
последовала за ней.
— Лидия, я же вижу, что ты плачешь! Прости, не хочу лезть к тебе в
душу, но я ведь не слепая и не глухая. Я вижу, тебя что-то расстроило. Что-
то серьезное.
Экономка слабо улыбнулась. Шелби заметила, что роскошные цветы в высокой
вазе на столе начинают вянуть должно быть, простояли здесь уже не один день.
А вот хрусталь на полках за стеклом блестит, словно его каждый, протирают.
— Ничего страшного, милая. Просто беспокоюсь об Алоис. Она моя подруга и... да и родственница.
Об этом Шелби слышала впервые.
— Эстеваны — твоя родня?
—
Si. To есть нет, не
Эстеваны. Рамон мне не родня. Дурной он был человек, упокой господь его
душу, — она размашисто перекрестилась, — настоящий тиран!
— Тиран?
—
Si. И еще того хуже. Вечно
командовал, хотел, чтобы все всегда было, как он хочет. А если кто-то ему
противоречил, он... — как это по-английски? — взрывался. Начинал
вопить, кулаками размахивать. — И Лидия сделала энергичный жест,
показывая, как покойный Рамон размахивал кулаками. — Да, дурной человек
был Рамон. Но как бы там ни было... — Она склонила голову, и солнечные
лучи безжалостно высветили седину в густых темных волосах. — Как бы там
ни было, он женился на Алоис, а она двоюродная сестра Пабло, моего деверя.
Садовника Пабло? — уточнила Шелби, прислонившись к стене и отхлебывая
кофе. Странно, почему раньше она ничего об этом не знала?
Si. Лидия вынула из вазы увядающие цветы, и головки их бессильно повисли у нее в
руке.
Зачем эти цветы?
— подумалось вдруг Шелби. К чему обожествлять
умершую жену, которой, когда она была жива, отец даже не считал нужным
хранить верность? Что это — запоздалая любовь или чувство вины?
Мы с Алоис росли вместе, — продолжала Лидия. — В одной деревушке в
Мексике, неподалеку от Мацатлана. Слышала о Мацатлане? Это курорт у моря.
— Да.
— Потом обе наши семьи переехали ближе к границе, — рассказывала
экономка. — Давно это было, мы были еще девчонками.
— А оттуда приехали в Бэд-Лак? Лидия кивнула, вдруг помрачнев:
—
Si. Приехали сюда.
Она побрызгала на темную полированную поверхность стола лимонным соком и
принялась сосредоточенно тереть его губкой.
— Значит, Пабло — отец Марии, твоей племянницы? — уточнила Шелби.
Все-таки странно, почему она раньше этого не знала? Лидия кивнула, не
поднимая глаз:
— Верно. Еще у него три сына — Энрике, Хуан и Диего.
— Лидия, объясни мне, что происходит? Вчера ты расстраивалась из-за
того, что у Марии проблемы с дочерью. Сегодня плачешь оттого, что Алоис
Эстеван едва не покончила с собой, а ведь до сих пор я даже не знала, что вы
в родстве! — Лидия открыла рот, чтобы ответить, но Шелби торопливо
продолжала: — И еще этот твой разговор с судьей — о каких-то тайнах, которые
мне пора узнать!
— Я тебе сказала, поговори с отцом, — отрезала Лидия, по-прежнему
не глядя ей в глаза.
— Пробовала. И не раз. — Шелби со стуком поставила на стол
опустевшую чашку кофе. — Он молчит!
— Заговорит. Всему свое время.
— Ты так говоришь, словно у меня в запасе целая вечность!
— Девочка моя, ни у кого из нас нет в запасе вечности, — ответила
Лидия и вдруг часто-часто заморгала.
Шелби почувствовала, что оборона экономки почти пробита. Острая жалость
пронзила ее, но она твердо решила довести дело до конца.
— Послушай, Лидия, — заговорила она, нежно касаясь плеча женщины,
заменившей ей мать, — что бы ни скрывал от меня отец, я должна об этом
знать. Все мы живем в этом доме, и его секреты касаются нас всех!
— О,
ninа — простонала Лидия.
Темные измученные глаза ее наполнились слезами. — Ради бога, девочка
моя милая, не расспрашивай, я все равно ничего не могу тебе сказать!
— Не можешь или не хочешь?
— Это одно и то же.
Лидия стиснула зубы и вновь принялась полировать стол — с таким усердием,
словно от этого зависела ее жизнь.
— Но судья никогда мне ничего не расскажет!
Шелби хотелось схватить экономку за плечи и как следует встряхнуть, но в
темных глазах Лидии, в горестной складке рта она прочла такую муку... нет,
не одну только муку — страх.
— Лидия, прошу тебя! — взмолилась она. — Если ты что-нибудь
знаешь об Элизабет — скажи! Ты сама мать. Можешь ты понять, каково это — не
знать, где твой ребенок и что с ним?
— Прости меня,
nina. Я ничего
не скажу.
— Ради бога, Лидия, она моя дочь! Единственная дочь! Прошу тебя.
В этот миг послышался звонок в дверь — приятный мелодичный звон, но для
Шелби он прозвучал словно выстрел из ружья.
— Прости, — с явным облегчением проговорила Лидия, положила губку
и, вытирая руки о передник, поспешила к дверям.
— И не смей уходить от разговора! — воскликнула Шелби, устремляясь
за ней, словно охотничий пес, почуявший добычу.
Экономка открыла дверь — и у Шелби упало сердце. На пороге, как и обещала,
стояла Катрина Неделески — с аккуратно приклеенной улыбкой и солнечными
очками в руках. Увидев ее, Лидия ахнула и схватилась за сердце; от смуглого
лица ее отхлынула кровь.
—
EspirituSanto!emphasis> — выдохнула она и перекрестилась.
— Что такое? — непонимающе спросила Шелби, смутно чувствуя, что ей
вовсе не хочется это знать. Слишком ясно чувствовался страх в голосе Лидии,
слишком давило на сердце дурное предчувствие. — Вы знакомы?
— Нет. — Лидия глубоко, прерывисто вздохнула, дрожащей рукой
провела по волосам и повторила: — Нет.
Катрина прищурилась. Улыбка ее сделалась еще фальшивее — хоть и казалось,
что фальшивее просто не бывает.
— Меня зовут Катрина Неделески, — представилась она, протягивая
руку. — В самом деле, мы никогда не встречались.
— Это Лидия Васкес. Мы, кажется, договорились, что вы позвоните перед
тем, как прийти.
— Ах да, действительно. — Катрина скорчила гримаску. —
Извините. Совсем из головы вылетело.
Шелби ни на секунду ей не поверила. Ей не верилось, что Катрина способна
вообще что-то забыть.
— Рада познакомиться, — пробормотала Лидия, неохотно коснулась
руки Катрины и тут же, словно обжегшись, отпустила. Не снимая с лица улыбки,
Катрина обернулась к Шелби:
— Знаете, здесь, в Восточном Техасе, все мне твердят, что я им кого-то
напоминаю.
— Вот как? — Сердце Шелби вдруг тяжело и гулко забилось. — И
кого же?
— Не слушай ее, все это глупости, — беспомощно пробормотала Лидия.
— А вы не догадываетесь? — Катрина уперлась в Шелби жестким
взглядом голубых глаз. Шелби вздрогнула. Она ничего еще не понимала, но
чувствовала, что разгадка совсем близко. Еще мгновение — и она поймет.
— Ну что, ничего в голову не приходит? — Катрина закатила глаза и
театрально вздохнула. — Ладно, терпеть не могу мелодрамы, так что
давайте сразу перейдем к развязке. Я ваша сестра, Шелби. Сводная. Судья Коул
— мой отец.
Глава 14
— Думаю, вам лучше войти в дом и все объяснить, — проговорила
наконец Шелби, не в силах скрыть недоверия.
Она всматривалась в стоящую перед ней женщину, ища сходства между ней и
судьей. Сходство и вправду было: у обоих ярко-голубые глаза, но ведь этого
явно недостаточно! Да, Катрина рыжая, но кто знает, природе или краске для
волос она обязана огненным оттенком коротких прядей, уложенных в безупречную
прическу? Пока что Шелби знала одно: этой женщине она не доверяет. Ни на
йоту.
— Лицом и фигурой я пошла в мать, — объяснила Катрина, словно
угадав ее сомнения.
— Удобно.
— Совершенно верно. — И она снова сверкнула холодной,
самоуверенной улыбкой, уже начинающей действовать Шелби на нервы.
— Почему я ничего о вас не знаю?
— Потому что я — секрет судьи Коула. Его страшная тайна.
Внезапно вспомнив, что Лидия все еще здесь, Шелби оглянулась. Экономка
смотрела на Неделески, словно на привидение; убитое лицо ее лучше всяких
слов подтверждало, что женщина в дверях не лжет.
— Почему же вы прежде не давали о себе знать?
— Ждала подходящего времени. — И теперь настало такое время?
— Вот именно.
Что ж, почему бы ее и не выслушать
, — решила про себя Шелби. Только
лучше не тянуть. У нее на сегодня есть еще одно дело — съездить в
Куперсвилл, сделать дубликаты ключей и возвратить оригиналы на место, пока
судья не обнаружил пропажу.
— Входите, — предложила она, распахнув дверь. Сказать по правде,
Шелби отнеслась к заявлению Катрины с большим недоверием. Не потому, что
считала отца образцом целомудрия — разумеется, в прошедшие двадцать с чем-то
лет судья Коул не жил монахом. И, конечно, немало женщин сочли бы за честь
разделить с ним ложе. Но, сколько Шелби знала отца, он никогда бы не
допустил рождения незаконного ребенка! Осторожность была для него превыше
всего. И потом, сколько, интересно, лет этой Катрине? Жасмин Крул умерла
двадцать три года назад, а Катрина явно старше.
Нет, с этой дамочкой надо быть поосторожнее. Может быть, репортер из нее и
недурной; но с первого взгляда ясно, что Катрина Неделески способна на любую
пакость. И этим, с горечью призналась себе Шелби, она тоже напоминает отца.
— Мы можем поговорить в гостиной.
— Что ж, показывайте дорогу.
Лидия, пепельно-бледная, с дрожащей улыбкой, пробормотала что-то о
прохладительных напитках и скрылась за дверью.
— Очень мило, — заметила Катрина, поправляя сумочку.
С самоуверенностью человека, пришедшего в собственный дом, она разглядывала
блестящие мраморные полы, широкую лестницу и картины на стенах. Наконец
взгляд ее устремился на столик розового дерева, уставленный фотографиями
Шелби и ее отца.
— Очень, очень мило!
Она подошла к столику и дотронулась до снимка в серебряной рамке. Взгляды
двух женщин встретились в зеркале, и на миг в холодных голубых глазах
Катрины отразились чувства, которые она предпочитала скрывать, — жгучая
зависть, гнев и отчаяние.
Она страстно хочет быть на моем месте
. Эта мысль поразила Шелби, словно
удар под дых. Возможно ли? Неужели Катрина говорит правду? И они в самом
деле сестры?
— Сюда, — проговорила Шелби и двинулась к дверям гостиной,
стараясь изгнать из памяти тревожную картину — две женщины в зеркале, обе
рыжеволосые и голубоглазые, словно у них и в самом деле один отец.
В гостиной, выдержанной в благородных винно-красных тонах, с высокими
окнами, выходящими в сад, и огромным, никогда не разжигавшимся мраморным
камином — еще одним алтарем в память о Жасмин Коул, — Шелби закрыла за
Катриной двери и, остановившись напротив, взглянула ей прямо в глаза.
— Давайте-ка договоримся с самого начала, — произнесла она. —
Ничто из того, что будет здесь сказано, за пределы этого дома не выйдет.
Если вы посмеете хоть слово напечатать без моего письменного разрешения, я
вас затаскаю по судам и вашей журналистской карьере придет конец.
— Послушайте, Шелби, — хладнокровно ответила Катри-на, —
моего редактора интересует только убийство Эстевана и свидетельские
показания Калеба Сваггерта. Мне поручено выяснить одно — кто же на самом
деле его убил. Эстевана то есть. Если подтвердится, что и Калеб убит, я,
конечно, и об этом напишу.
— Ну, здесь я ничем не могу вам помочь: об убийстве Эстевана мне ничего
не известно.
— А я к вам пришла и не за этим, — усмехнулась Катрина,
беззастенчиво разглядывая белый рояль.
— Вот мы и подошли к сути дела. — Шелби пересекла комнату и села
на мягкий пуфик. — Что вам нужно?
Несколько секунд Катрина молчала, глядя через окно в сад, где розы клонили к
земле тяжелые полураскрывшиеся бутоны.
— Видите ли, — заговорила она наконец, отходя от окна и
присаживаясь на антикварную кушетку, — я не просто репортер. Я пишу
книгу.
У Шелби упало сердце. Так она и знала!
— О чем?
— О загадочном убийстве Эстевана, разумеется. Это основной сюжет: но
вообще в книге будет описан Бэд-Лак и все его мрачные тайны! — блестя
глазами, рассказывала Катрина.
— И в том числе ваша история?
— Ну конечно!
— Для начала, пожалуйста, объяснитесь, — устало попросила Шелби.
Она хотела бы думать, что перед ней притворщица, ловкая шантажистка —
однако, к ужасу своему, убеждалась в том, что сходство между отцом и
Катриной с каждой минутой становится для нее все очевиднее. — Почему вы
считаете, что судья — ваш отец?
Уголком глаза Шелби заметила под окном какой-то серебристый блеск. К дому,
ослепительно сверкая на солнце, подъезжал
Мерседес
ее отца.
— Подождите-ка. Кажется, у вас появилась возможность все рассказать
самому судье! Похоже, у него изменились планы — он вернулся домой!
Украденные ключи в кармане жгли ей бедро. Может, вернуть их на место, пока
отец не вошел в дом?
— Отлично. Так будет даже легче, — с недрогнувшей улыбкой отвечала
Катрина.
В этом Шелби очень сомневалась. Самой ей никогда не было легко с отцом.
— Я попрошу Лидию послать его прямо сюда, — сказала она и вышла в
фойе, откуда уже доносились торопливые тяжелые шаги экономки. Лидия с двумя
высокими бокалами холодного чая на подносе уже подошла к дверям гостиной,
когда заметила через окно подъезжающий к крыльцу
Мерседес
судьи.
—
Dios!— прошептала она.
Поднос в ее руках задрожал. Шелби кинулась на помощь. Она успела схватить
накренившийся поднос за край, но было поздно. Бокалы полетели на пол;
ломтики лимона и кубики льда рассыпались по мрамору, холодный чай
выплеснулся Шелби в лицо и на блузку. Входная дверь распахнулась, и в дом,
тяжело опираясь на трость, вошел судья Коул — раскрасневшийся, с бисеринками
пота на лбу.
— Что здесь творится? — прорычал он.
— Ох, судья. — Испуганно сглотнув, Лидия присела и принялась
подбирать быстро тающие кубики льда. — Простите... простите... я не
ожидала, что вы так рано вернетесь.
— Встречу в Сан-Антонио пришлось отложить.
— Сейчас... сейчас вытру. — как потерянная, бормотала Лидия.
— Да что происходит? — требовательно спросил Рыжий Коул.
— Здесь человек, с которым, думаю, тебе стоит встретиться, —
ответила Шелби, вытирая носовым платком забрызганное лицо.
— Кто там еще? Что за...
Взгляд его метнулся от Шелби к дверям гостиной — и сквозь стеклянные двери судья разглядел Катрину.
— Господи Иисусе! — прошептал судья. За миг он постарел лет на
пятнадцать.
И в этот самый миг Шелби убедилась: Катрина говорит правду. Нагловатая
репортерша из Далласа — действительно ее сводная сестра. В горле у Шелби
пересохло, накатило головокружение, и ей показалось, что сейчас она рухнет
без чувств. Отец лгал ей. Все эти годы лгал.
— Думаю, нам нужно поговорить, — выдавила она наконец. — И на
этот раз будем говорить правду.
Судья ответил не сразу. Бледный, потерявший свой обычный апломб, он
неотрывно смотрел на свою младшую дочь.
— Верно, девочка моя, — проговорил он наконец, не отрывая взгляда
от Катрины. — Мне давно надо было повести дело начистоту. И, думаю,
сейчас самое время.
Итак, Калеб Сваггерт убит.
Кому-то помешал умирающий старик. Кто-то не захотел дожидаться, пока природа
сделает свое дело. Но кто? С этой мыслью Шел Марсон подъехал к дому. Еще
издали он заметил, что тарелка антенны на крыше снова покосилась — надо
будет поправить. Пегги Сью, должно быть, уже внесла ее в список домашних
дел, который пишет на листочках из тетрадок Тимми и прикрепляет магнитом к
холодильнику. Дел много: покрасить дверь, починить умывальник на дворе, а
теперь еще и на крышу лезть. Придется ей подождать. Сейчас у Шепа других дел
по горло.
На руках у него — уже второе убийство. Шериф и прокурор ждут результатов
расследования. Чем не повод сделать себе имя и пройти в шерифы на следующих
выборах?
Доктора из больницы уверены, что Калебу помогли сойти в могилу раньше срока,
так что вскрытие будет чистой формальностью. Синяки на худой морщинистой шее
ясно показывают, что Калеба сперва схватили за горло, а потом, по всей
видимости, придушили подушкой. Но кто это сделал? Кто так боялся откровений
умирающего, что не захотел подождать неделю или две — пока естественный ход
болезни не отправит Сваггерта стучаться в райские врата?
Шеп остановил пикап перед гаражом и вылез из машины, отдуваясь и вытирая
пот. Рубашка на спине и под мышками была совершенно мокрой. Что-то лето в
Техасе с годами становится все жарче или, может, просто он стареет и
набирает лишние фунты? Машина Пегги Сью стояла в гараже — значит, она с
ребятишками дома. Мысль о том, что семейство в сборе и ждет его, почему-то —
Шеп сам не понимал почему — наводила на него глухую тоску.
На провисшей веревке болталось мокрое белье, и вид его наполнил Шепа таким
отвращением — аж тошно стало. Ничто в этом доме его не радовало, ничто не
возбуждало сентиментальных чувств, какие, если верить книгам и телесериалам,
испытывает человек к родному гнезду, где прожил лет двадцать с лишним.
Облезший, покосившийся домишко все чаще представлялся Шепу не убежищем, а
западней. Поговорка:
Мой дом — моя крепость
казалась ему злобной
насмешкой.
Мысли Шепа уже в который раз обратились к Вианке Эстеван. Вот горячая
девчонка — в ней женственности в десять раз больше, чем было в Пегги Сью в
лучшие ее годы! Шеп готов был спорить на что угодно, что и в постели эта
мексиканочка — настоящая тигрица.
Он передвинул табачную жвачку из-за щеки под язык и наклонился, чтобы
почесать за ушами Скипа. Пес рванулся с цепи, попытался прыгнуть Шепу на
грудь.
— Лежать, приятель, лежать! — пробормотал Шеп.
Он чувствовал себя виноватым за то, что держит пса на привязи. Скип ничем не
провинился; и хочет-то он всего-навсего сделать подкоп под соседский забор и
обслужить суку Фентонов. Что в этом дурного? Так уж природа устроила.
Черт возьми, ему ли этого не знать? Полтора часа, проведенные с Вианкой в
больнице, стали для него настоящим испытанием на стойкость. Бедняжка рыдала
у него на плече: сквозь рубашку он чувствовал, как дрожат ее губы, упругие
молодые груди прижимались к его груди, и вся сила воли понадобилась Шепу,
чтобы не обнять девушку, не поцеловать, не начать шептать на ушко какие-
нибудь дурацкие, ничего не значащие утешения. Но он оставался холоден и
невозмутим — по крайней мере, выше пояса. О том, что творилось в штанах, и
вспоминать не хочется. Одно радует — малышка была так расстроена, что,
скорее всего, ничего не заметила.
Старуху отправили прямиком в психиатрическое отделение. Через полчаса к
Вианке вышел врач и заговорил о том, что в Остине, мол, есть прекрасная
клиника для пожилых людей, у которых проблемы с психикой. Вианка отказалась.
Когда же он спросил, не лучше ли будет ее матери в комфортабельном доме
престарелых, она едва не плюнула ему в лицо.
— Только не
madrel— воскликнула она,
решительно замотав головой, а затем объявила, что хотела бы как можно скорее
вернуть мать домой. Наконец подъехал Роберто, и у Шепа появился благовидный
предлог смыться.
— Благодарю вас, офицер, — сказала на прощание Вианка, поднимая на
него огромные заплаканные глаза. — Не знаю, что бы я делала, если бы не
вы.
Шеп прохрипел, что просит называть себя по имени, и, не чуя под собой ног от
восторга, поплыл к выходу.
— Шеп!
Пронзительный голос Пегги Сью разорвал его мечты в клочья. Шеп выпрямился,
рядом напрягся и глухо гавкнул Скип. Обернувшись, Шеп увидел на пороге жену.
— Ты купил гамбургеры и лук, как я тебя просила?
— Ты понимаешь, какое дело... совсем забыл! — с сокрушенным видом
признался Шеп.
Вокруг рта и над бровями Пегги Сью прорезались глубокие морщины. Шеп
постарался придать лицу кроткое и виноватое выражение.
— Сейчас съезжу на рынок, все куплю.
— Так поторопись! Не могу же я все сразу делать — и готовить, и за
детьми смотреть, и в магазин бегать!
Измученная, издерганная, преждевременно постаревшая женщина. В глазах —
тоска и отвращение ко всему на свете. Думала ли юная Пегги Сью, когда
выходила замуж за молодцеватого парня Шепа Марсона, что ей выпадет такая
судьба?
— Я мигом обернусь.
И Шеп зашагал к своему пикапу с таким облегчением, что сам себе удивился.
Когда же, черт возьми, он успел так возненавидеть родной кров? А ведь когда-
то любил возвращаться домой после трудного дня — опуститься в любимое
кресло, посмотреть новости, проглядеть газету, а потом развалиться на диване
и позвать сыновей:
Ну, идите сюда, пострелята!
Сколько шуму и возни, сколько смеха и визга! А Пегги Сью на кухне гремит
кастрюлями, и чистый сильный голос ее, распевающий какую-нибудь добрую
старую песню, разносится по всему дому. Когда он в последний раз слышал ее
пение? Год, два, десять лет назад? Как ни старался, Шеп не мог припомнить.
Он уже садился в машину, когда из-за угла, громко топоча ботинками, вылетели
Кендис и Донни. Завидев их, Скип принялся рваться с цепи и поднял отчаянный
лай.
— Папа, я с тобой! — кричал Донни.
— Нет, я, нет, я!
Кендис оттолкнула брата с дороги, и Шеп в который раз подумал, что дочурка у
него молодчина. А вот от Донни толку не будет — слабак и слюнтяй. Вот и
теперь, вместо того чтобы дать сдачи, разревелся! В кого он такой? Старшие
сыновья такими не были. Шеп открыл пассажирскую дверцу, и ребятишки залезли
в машину.
— Помните, что надо сделать, когда садитесь в машину? — спросил
он.
Они, разумеется, не помнили, и Шеп велел им пристегнуться. Всю дорогу дети
болтали без умолку: то обсуждали какие-то свои ребячьи дела, то шпыняли друг
друга — точнее, шпыняла брата Кендис, а тот только огрызался да шмыгал
носом. В конце концов Шеп, не выдержав, протянул ему свой носовой платок.
Добравшись до лавки Эстеванов, Шеп пообещал обоим по мороженому, если будут
сидеть смирно, и вошел в магазин. Он надеялся хоть одним глазком взглянуть
на Вианку — однако ее здесь не было. Рябоватый парнишка-мексиканец лет
двадцати, которого Шеп, кажется, уже видел, но не мог припомнить имя, явно
занервничал, заметив на покупателе полицейскую форму; он не поднимал глаз и
отсчитал сдачу, не произнося ни слова.
Должно быть, нелегал
, —
подумал Шеп. Впрочем, сейчас ему до этого дела не было.
— Вианка здесь? — спросил он, забирая пакет с покупками. Парень
покачал головой, и черные блестящие, словно маслом смазанные, волосы его
мотнулись влево-вправо.
— Нет? А не знаешь, когда она вернется? Снова короткий взмах волосами и
пожатие плеч.
— Она еще в больнице?
Парень, чуть замешкавшись, кивнул.
—
Si, в больнице, —
ответил он, показав дырку между передними зубами.
— А тебя как зовут?
Парень испуганно вскинул на него глаза:
— Энрике.
Ах да, Энрике! Теперь Шеп его вспомнил. Один из сыновей Пабло Рамиреса. Они,
кажись, приходятся Эстеванам сродни.
— Спасибо, Энрике.
Шеп вышел. Увидеть Вианку так и не удалось, и это огорчило его. Глупо,
конечно, да и не
...Закладка в соц.сетях
