Жанр: Любовные романы
Над бездной
...рочим, — Пейдж, Энджи и меня. Мы надеялись,
что она будет выполнять свою долю общей работы. Теперь же своими же руками
она разрушила наш союз, причем не сказав ни слова, не оставив записки, не
предупредив.
Питер мрачно уставился на свой стакан с пивом. Неважно, что он собственными
глазами видел, как засыпали могилу Мары. Он по-прежнему был не в силах
поверить, что она ушла навсегда. Он даже внутренне негодовал на нее,
полагая, что с ее стороны было свинством позволить смерти завладеть ее
существом с первой же попытки.
И все же Мара была не совсем такой, какой казалась. В чем-то она была мягкой
и незащищенной. И Питер знал об этом. И задавался вопросом, знают ли об этом
другие.
Двери Таверны отворились, на этот раз для того, чтобы пропустить самого
крупного землевладельца — Джейма Кокса. Он владел двумя из трех городских
кварталов, в которых находились почти все местные магазины и которые
образовывали центр Таккера. Кроме того, ему принадлежала почти половина
ветхих двухэтажных домишек в нижней части города, а также много прочей
другой собственности, представляющей реальную ценность. Он был худ и высок и
носил слишком короткую и узкую одежду, которая придавала ему вид
патологического скупца, которым, он, в сущности, и был.
— Итак, она от нас ушла, так? — заявил он, останавливаясь у
загончика, где расположился Питер. — Не могу вам сказать, что испытываю
чрезмерную грусть по этому поводу. Настоящая боль в пояснице — вот кем она
была.
— Между прочим, она вас тоже любила, — прорычал Питер.
— Ну, ей не слишком-то нравилось, чем я занимаюсь в городе, — в
этом можете не сомневаться.
Питеру, признаться, это не нравилось тоже. Не обязательно быть крестоносцем,
каким была Мара, чтобы видеть, в каком упадке была принадлежавшая ему
собственность.
— Надеюсь, вы не будете возражать, что нижняя часть города выглядит
ужасно. Вам что, трудно навести порядок в своих владениях?
— Это обязанность жильцов. В договоре, которые они подписывают, об этом
ясно сказано.
— Дома нуждаются в элементарной покраске. А это уже ваше дело.
— Я покрашу дома, как только они вычистят дворы. Уж это точно их
обязанность.
— Прекратите, Джейми. Вы состоятельный человек.
Джейми нахмурился.
— Господи, да вы говорите в точности как она. Если вы собираетесь стать
ее преемником и начать с того, на чем она остановилась, то советую вам не
беспокоиться. Мне наплевать, что вы родились в этом городишке, у вас ничего
не получится, как не получилось у нее. Наш городишко существует еще только
потому, что здесь за все плачу я. И это дает мне кое-какие преимущества.
— Но ведь она была права. — Имело смысл продемонстрировать
собственное благородство и признать за Марой кое-какие заслуги. —
Особенно это касается кинотеатра. Ведь он — настоящая ловушка в случае
пожара.
— Не ловушка, а подлинная золотая жила. Там показывают роскошные фильмы
в конце недели, да и в другие дни тоже есть что посмотреть. К тому же у нас
бывают концерты, и все места обычно распродаются. Я оставил несколько
билетиков, имейте в виду, на случай, если вам потребуется парочка.
— Нет, спасибо. Я не член клуба самоубийц, — проворчал Питер.
Джейми неохотно рассмеялся и похлопал Питера по плечу, проходя в глубь зала.
— Готов поклясться, что от нее вы тоже ничего подобного не ожидали.
Питер не успел ничего ему ответить и почувствовал новый приступ раздражения
против Мары. В некотором смысле Джейми был прав. Питер никогда не думал, что
она способна на самоубийство, и не считал ее трусливой, но, как выяснилось,
именно трусихой она и была. Если бы у нее сохранилась хоть капля мужества,
она бы не пошла на такое. Она бы мужественно встретила свои горести и нашла
бы выход из положения.
Но, с другой стороны, особой печали, что все закончилось так, как
закончилось, он тоже не ощущал. Так размышлял Питер, потягивая прохладный
успокаивающий напиток. Да, у Мары были редкие приступы нежности, тогда она
казалась неотразимой, несколько раз она выглядела даже легкомысленной, чем
немало его позабавила. В других же случаях более трудной в обращении женщины
он и представить себе не мог.
Нет, Мару незаменимой не назовешь — и как врача, и как любовницу.
Доказательство последнего восседало прямо перед ним в настоящий момент.
Он обвел глазами Таверну, а затем перевел их на Лейси. Вдруг он
почувствовал, что ему больше не хочется ни пива, ни гамбургеров. У него
возникло желание съесть филе-миньон и выпить хорошего красного вина.
— Мы вполне можем провести время получше, чем сейчас здесь, —
пробормотал он. Кинув на стол несколько банкнот, он вылез из своего
загончика и, ухватив Лейси за руку, направился к выходу.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Фотография в белой плетеной рамке стояла на привычном месте на каминной
полке. Это была черно-белая фотография, семейный портрет, на котором в
центре красовалась весьма молодая Нонни, а шестилетняя Пейдж устроилась у
нее на коленях. Родители Пейдж, Хлоя и Пол, расположились по обе стороны
Нонни. Они выглядели моложе своих двадцати пяти лет и были запечатлены
камерой в тот момент, когда более всего походили на насекомых, застигнутых
врасплох вспышкой и готовых в следующее мгновение в ужасе улететь.
Они и в самом деле налетались вдоволь. Исчезли они, как мотыльки. Пейдж
хорошо помнила тот день. День своего рождения, на который она возлагала
такие большие надежды.
Мы исполним все твои желания, — написала ей в письме Хлоя из Парижа за
несколько недель до этого события. — Этот день будет только твоим
.
Поэтому Пейдж запланировала сначала праздничный завтрак, затем поездку из
пригорода
Парк дубов
в Чикаго для покупки подарка в связи с этой датой,
затем поход в кино и, наконец, обед в стенах дома, приготовленный ею вместе
с Нонни. Она хотела, чтобы ее родители наконец увидели, какой взрослой она
стала, какой умелой, хорошенькой и воспитанной. Она до ужаса хотела им
угодить и, как ей показалось, она весьма преуспела в этом. Все было просто
великолепно. Хлоя и Пол убеждали ее, что все прекрасно, — и она в том
числе.
Было около девяти, когда в комнате у Нонни был сделан этот самый снимок —
буквально перед самым обедом. Сразу же после обеда ее родители,
нацеловавшись с ней вволю и наградив ее градом нежных тычков и хлопков, к
глубокому огорчению Пейдж, оставили ее в гостиной, где ей пришлось наблюдать
через окно, как они усаживаются в автомобиль и уезжают.
Раньше Нонни всегда придумывала благовидные предлоги, объяснявшие отсутствие
ее дочери и зятя, ссылаясь то на всевозможные дела, то на друзей дочери и
зятя, то на их отъезд в отпуск. Она надеялась, что девочка не обращает
внимания на эти частые отъезды и по-своему, по-детски воспринимает время. На
этот раз она оказалась более честной.
— У твоих родителей имеется то, что называется
склонность к
бродяжничеству
, — объяснила она Пейдж, которая и теперь, спустя
тридцать три года, помнила каждое слово этого разговора. — Им нравится
постоянно находиться в движении и все свои дела делать по пути. Они не могут
долго усидеть на одном месте.
— Но почему?
— Потому что у них сильно развита любознательность ко всему новому,
которую невозможно удовлетворить полностью. Это-то и заставляет их
путешествовать. В прошлом году они были во Франции, а в этом — поедут в
Италию.
— А почему не в Чикаго? — спросила Пейдж. Чикаго казался ей
огромным городом, в котором можно было увидеть столько нового и
интересного. — Если бы они поехали путешествовать в Чикаго, я могла бы
их видеть все время.
Нонни кивнула в знак согласия.
— Совершенно верно. Но они уже изучили Чикаго, когда были мальчиком и
девочкой твоего возраста. Когда люди вырастают, им приходится уезжать все
дальше и дальше, чтобы удовлетворить свое любопытство.
— Никто из родителей моих друзей так не поступает. Они сидят дома. Я
хочу, чтобы мои тоже были со мной дома.
— Я знаю, что тебе этого хочется, пышечка, — сказала Нонни, давая
ребенку дружеский тычок и прижимая Пейдж к себе. — Но дело в том, что
твои родители не такие, как все остальные.
— Они меня ненавидят.
— Неправда.
— Они совсем не хотят меня видеть и со мной общаться.
— Совсем не так. Ты для них — свадебный подарок, который они поднесли
друг другу. Они очень любят тебя. Но только по-своему. Они ведь отличаются
от всех прочих.
— Но почему?
— Прежде всего потому, что твоему отцу не надо работать. Его родители —
очень богатые люди. У него достаточно денег, чтобы покупать хорошие вещи для
тебя и много путешествовать с твоей мамой.
— А почему я не могу путешествовать вместе с ними?
— Потому что тебе надо ходить в школу. Но они все-таки берут тебя с
собой иногда. Помнишь, как в прошлом году вы все вместе поехали в Нью-Йорк?
Ведь тебе понравилось?
Пейдж кивнула.
— Да. Но я тогда очень устала и была просто счастлива вернуться домой.
Неужели они никогда не устают?
— Нет. Именно это и отличает их от других людей.
— А еще что?
— Любознательность, о которой я тебе уже говорила. Детский разум Пейдж
представлял себе любознательность чем-то вроде кори.
— Но когда же они поправятся?
Нонни снова потрепала ее по плечу.
— Они не больны. Некоторые считают, что они живут как в сказке.
— А они счастливы?
Нонни ответила на ее вопрос не сразу, при этом на ее губах проступила
неуверенная улыбка.
— Я надеюсь.
Так Пейдж впервые получила урок реальности, причем в полном объеме. Находясь
в объятиях Нонни, она долго думала о том, в чем же заключается счастье ее
родителей, которые защищали ее от внешнего мира, и в конце концов, так и не
придумав, как смягчить удар суровой действительности, она расплакалась.
— Что с тобой, пышечка? — участливо спросила Нонни.
— Но я так старалась. Я ничего не пролила, не кусала ногти, я даже
отдала им самые большие и лучшие куски праздничного пирога, а себе взяла
совсем маленький. Я думала, что я сегодня такая хорошая.
— Но ты и в самом деле была хорошей, поверь мне. Ты всегда хорошая,
пышечка. Ты самая хорошая маленькая девочка во всем Иллинойсе, во всех
Соединенных Штатах, в целом мире. Но твои родители не остаются дома не
потому, что ты хорошая или плохая. У них есть деньги и ненасытная
любознательность, а также неиссякаемая энергия, которая их постоянно
подхлестывает.
— Ну а как же я? — разрыдалась Пейдж, и тогда Нонни усадила ее к
себе на колени и, крепко сжав за плечи, посмотрела ей прямо в глаза.
— А ты — моя — вот как мы распорядимся тобой, — произнесла Нонни с
неожиданной яростью, о которой Пейдж помнила потом всю жизнь. — Ты
никогда меня не оставишь.
— Что это значит?
— Это значит, что ты отличаешься от своей мамочки. Она, например,
никогда не позволяла мне обнимать ее так, как я обнимаю тебя. В ней уже
тогда бурлила энергия. Она постоянно носилась всюду, совала свой нос, куда
не надо, то есть любопытство из нее так и лезло. Я не хочу сказать, что ты у
нас совсем не любознательная, просто у тебя все это в норме. Ты будешь более
счастливой, чем твоя мать, Пейдж. Ты спокойнее и уравновешеннее своей матери
и в жизни сделаешь много хорошего.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю. Ты совершишь много достойных поступков. Я тебе обещаю.
В течение долгого времени Пейдж ждала, когда осуществится обещание Нонни.
Она хорошо училась в школе, у нее было много друзей, и она становилась все
ближе и ближе с Нонни с каждым прожитым вместе годом. Тем не менее Пейдж
продолжала винить себя за постоянное отсутствие родителей. Чего она только
не придумывала, чтобы задержать их подольше, когда они приезжали — она
старалась одеваться по-особенному, по-особенному говорить и вести
себя, — но ничто не могло надолго удержать их в родных стенах. Обычно
она наблюдала за их отъездом из окна гостиной.
Естественно, окружающие задавали ей вопросы об образе жизни, которую вели
Хлоя и Пол. Некоторое время ей удавалось отделываться общими фразами,
которые в детстве она слышала от Нонни.
Склонность к бродяжничеству
—
стало частью ее словаря задолго до того, как ее друзья стали понимать
истинное значение этих слов.
Где мои родители? О, они на Аляске. У них склонность к
бродяжничеству
, — говорила она с вызовом, пытаясь бравадой скрыть
душевную боль.
Затем она поступила в школу высшей ступени — весьма привилегированное
учебное заведение, и круг ее друзей изменился. Пейдж стала взрослой и
достаточно разумной, чтобы понять, что такое путешественник-космополит.
Кроме того, она стала еще и достаточно светской, чтобы завести друзей, у
которых родители ничем не отличались от Хлои и Поля, и более агрессивной.
Когда ее спрашивали о родителях, она обыкновенно отвечала, что они умерли до
тех пор, пока они и в самом деле не погибли в авиационной катастрофе. После
этого она перестала рассказывать придуманную историю их смерти.
Иногда родители оставались дома на более длительный срок. Они или
останавливались у Нонни, или проводили время в имении родственников Пола.
Каждый раз Пейдж чувствовала себя наверху блаженства, сознавая, что Хлоя и
Пол наконец-то где-то рядом. Только однажды летом, когда ей исполнилось
семнадцать, Пейдж окончательно уяснила для себя, что все ее ожидания иметь,
наконец, нормальных родителей не имеют под собой основы. Нонни была права.
Ее родители были просто не в состоянии вести оседлый образ жизни. Чем больше
они проводили времени на одном и том же месте, тем раздражительнее,
беспокойнее и нетерпеливее они становились.
В конце того лета, когда ее родители снова собрались уезжать, Пейдж не
стояла у окна гостиной, чтобы наблюдать их отъезд. Она поцеловала их на
прощание и затем отвернулась, чтобы проводить Нонни в дом, как ни странно,
чувствуя облегчение, что Хлоя и Пол наконец уезжают и она может вернуться к
привычной жизни.
Урок, который она извлекла из разговора с Нонни в день своего шестилетия, в
конце концов был усвоен. Конечно, потребность Пейдж в родительской любви и
ласке оставалась прежней, и, хотя она знала, что и впредь все семейные
праздники будут причинять ей боль, иллюзий у нее больше не осталось. Хлоя и
Пол не могут иначе любить. Им не дано. Зато у нее есть Нонни.
Я всегда буду рядом с тобой
, — обещала ей Нонни, укрывая Пейдж
одеялом, когда она укладывалась спать в день своего шестилетия. Позже Пейдж
поняла, что Нонни ее не обманула. Она сама покинула ее, когда стала учиться
в колледже, когда поступила в медицинский институт. К тому времени, когда
Пейдж проходила практику в Чикаго, Нонни переехала жить в свой старый дом в
Вермонте. Несмотря на это, они постоянно поддерживали связь и делились
своими переживаниями и житейским опытом, становились все ближе друг к другу.
Хотя Пейдж продолжала любить родителей, свою душу она раскрывала только
Нонни.
Вот почему Пейдж поднялась в воскресенье чуть свет, искупала и накормила
Сами, затем упаковала большой чемодан, прикрепила детское сиденье к
автомобильному креслу и отправилась к Нонни.
Оторвав наконец глаза от семейной фотографии в белой плетеной рамке, она
неожиданно вздохнула полной грудью. Она впервые могла так дышать с тех пор,
как умерла Мара. Нонни действовала на нее успокаивающе, само ее присутствие
уже оказывало на Пейдж благотворное влияние, хотя Нонни не успела сказать и
слова. Да и сам ее дом выглядел приветливо и весело, как его хозяйка. Это
был крошечный домик с садом, выкрашенный в красный и белый цвета. Нонни
приобрела его, продав прежний большой, выстроенный в викторианском стиле
особняк.
— Только два цвета — красный и белый? — как-то раз спросила ее
Пейдж.
— Да, только красный и белый. Я обожаю эти два цвета. Я люблю их с
самого детства. Только в детстве у нас не хватало денег, чтобы украсить дом
таким образом.
— А мне казалось, что тебе больше по вкусу голубой. Ведь наш дом в
Чикаго был отделан голубым цветом.
— Это из-за твоей матери, хотя она, признаться, редко проводила там
время. Так вот, когда я переехала сюда и купила викторианский дом, проще
всего было оставить все как есть. Но сейчас мне хочется, чтобы все вокруг
было красным и белым. И не вздумай мне говорить, что я слишком старая. Может
быть, со временем я перееду в дом престарелых, но все равно не стану похожей
на тамошних старых фурий. Итак, — заключила она, вздыхая, — я
хочу, чтобы все вокруг было красным и белым.
Заразившись энтузиазмом Нонни, Пейдж сама помогла ей обставить домик, и,
хотя она боялась, что со временем цвета потускнеют, ничего подобного не
случилось. Напротив, эти два цвета перешли и на Нонни — она стала носить
одежду, выдержанную в этой цветовой гамме. Например, она любила белые
платья, юбки и блузки и даже строгие костюмы, а в украшениях — кольцах,
ожерельях и даже ленточках, стягивающих волосы, — отдавала предпочтение
красному. Сегодня на ней были воздушная, так называемая
летящая блуза
и
крохотные красные туфельки. Принимая во внимание, что она сохранила
стройность фигуры и хрупкость — именно этим на нее походила Хлоя, в то время
как длинноногая Пейдж больше походила на Пола, — Нонни казалась
сказочным эльфом.
Она сидела на своем любимом белом плетеном стуле и держала на руках Сами,
которая очень внимательно изучала ее.
— Гм, ребеночек, честное слово, ребеночек. Тебе следовало позвонить мне
сразу, как только девочку привезли!
— Ты знаешь, я находилась тогда в состоянии тихого помешательства, и
мне не хотелось перекладывать на кого-либо свои трудности. Кроме того, с тех
пор, как я открыла дверь и обнаружила за ней Сами, у меня не было
возможности перевести дух.
Субботу Пейдж посвятила перевозке из дома Мары наиболее громоздких
предметов, предназначавшихся для девочки, в свой дом. Это ей удалось
осуществить только благодаря самоотверженной помощи возбужденных соседей.
Потом последовала поездка в Маунт-Корт и целая куча вопросов, на которые ей
пришлось давать исчерпывающие ответы, и, наконец, новый круг вопросов,
которые ей задавал представитель агентства по вопросам усыновления, и новые
поездки.
— Какая она милая малышка, — агукала над ребенком Нонни.
Пейдж присела рядом и попыталась поймать взгляд Сами. На секунду взгляд
девочки переключился на нее, но потом снова вернулся к Нонни.
— Слушай, она настоящее золото, а не девочка. Ночью спит, не
просыпаясь, плачет редко. Думаю, что она еще не отошла от путешествия.
Возможно, она перестанет спать так много, когда чуть-чуть окрепнет, но
здоровье у нее неплохое. Я попросила Энджи осмотреть девочку.
— Почему Энджи? — спросила Нонни, преисполненная семейной
ревностью. — Почему этого не сделала ты?
— Врачу не стоит исследовать и лечить своих близких. Я, разумеется, не
утверждаю, что Сами принадлежит мне, — быстро добавила она. — Я
просто оставила ее у себя, пока для девочки не найдут настоящих приемных
родителей. Мне показалось, что Энджи будет более объективной. Она и в самом
деле мне очень помогла вечером в пятницу, говорю об этом со всей
откровенностью. — Тут Пейдж подавила неожиданно охватившую ее
дрожь. — Я не понимаю, чтобы раньше я когда-либо доходила до такого
состояния.
Нонни бросила в ее сторону озабоченный взгляд, а потом, взяв в свои руки
крохотные ручки девочки, стала играть с ней в ладушки.
— Что случилось?
Пейдж выпрямилась, вздохнула, а потом откинулась на спинку стула.
— Коротко об этом не скажешь. Это было сочетание всего, навалилось все
сразу. Смерть Мары, похороны, общение с семейством О'Нейлов. Потом привезли
Сами, и я настояла, чтобы ее оставили у меня, потом позвонили девочки из Маунт-
Корта, и я помчалась туда. Помчалась и столкнулась с новым директором. Это
была, что называется, последняя капля. К счастью, когда я вернулась в Маунт-
Корт в субботу, он не показывался. Короче, похоже на то, что у меня словно
бы сдала иммунная система, и именно в этот момент я оказалась один на один с
огромной ответственностью. — Она погладила темные шелковистые волосы
Сами. — Ответственность такая большая, а девочка такая маленькая. Чуть
не забыла сказать, что ко всему прочему у ребенка амебная инфекция: ей
предстоит сделать массу самых разнообразных прививок, с ней необходимо
проводить специальный комплекс упражнений для наращивания мышечной массы, не
говоря уже о языковом барьере. И притом что до сих пор у меня не было ни
малейшего опыта в воспитании малышей.
— К моему величайшему сожалению, — заметила Нонни без
улыбки, — ты вечно нянчишься с чужими детьми, но только не с
собственными.
— К моему полному удовлетворению.
— Так-то уж и полному? — вставила Нонни.
— К полнейшему. Кроме того, когда столько работаешь, времени на
собственного ребенка совсем не остается.
— Ну так зачем же ты повесила себе на шею эту малышку?
Пейдж открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала.
— Я и в самом деле растерялась, — наконец произнесла она с
выражением полнейшего недоумения на лице. — Я же говорю тебе, у меня
словно пропал иммунитет. Чувство здравого смысла куда-то улетучилось. Я
переживала за Мару, думая о том, что возьму на себя все то, что она начала,
но не успела закончить. И вдруг у дверей оказалась Сами, и мне показалось,
что чрезвычайно важно, чтобы и это я взяла на себя тоже. — Сейчас Пейдж
выступала чрезвычайно самокритично. — Это было совершено под
воздействием минутного импульса. Я решила, что это будет великолепно —
воспитывать девочку и преуспеть одновременно на работе и в общественной
деятельности. На самом деле реальность — вещь суровая.
— Если справляются другие, значит, справишься и ты.
— Да, но насколько хорошо я буду справляться? Смогу ли я дать этому
крошечному существу все то, в чем она нуждается? А ведь ей требуется много.
Ей нужно, чтобы с ней разговаривали и играли. Чтобы к ней прикасались,
наконец. Нужно, чтобы кто-нибудь научил ее садиться и держать прямо спинку,
а впоследствии — стоять и ходить. Нужно, чтобы ей регулярно подавали
бутылочку с молоком, да и другую пищу, которую употребляют такие малютки...
Ведь ей уже четырнадцать месяцев.
— Она уже такая большая? — спросила Нонни с удивлением.
— Такая большая, — произнесла Пейдж в ответ. — Я ведь к этому
и клоню. Ей нужно больше любви и заботы, чем кому бы то ни было. Иначе она
никогда не нагонит своих сверстников. Так вот, я не уверена, что сумею ей
все это обеспечить.
— Конечно же, ты сумеешь.
— Со всеми обязанностями, которые мне приходится выполнять?
— Ты же постоянно твердила, что человек должен уметь правильно
распределять свое время.
— Звучит неплохо, только как это будет на практике, — проворчала
Пейдж.
— Ты скоро узнаешь, как это на практике, — ответила Нонни, и лицо
ее неожиданно просветлело. — А ведь я могу тебе помочь. Я могу сидеть с
малышкой, пока ты будешь на работе.
— Ничего подобного. Воспитание малышей — дело трудное.
— Ну и что?
— Ты уже отработала свое, причем дважды. Сначала с Хлоей, а потом со
мной.
— И что же из этого? Почему я не могу повторить все в третий раз? Мне
только семьдесят шесть. Моей подруге Элизабет восемьдесят два, а она все еще
сидит со своими правнуками.
— Но эта девочка не твоя правнучка, — напомнила ей Пейдж. —
Она останется со мной только на короткое время.
— Тем более я в состоянии помочь. Моя подруга Сильвия работает три дня
в неделю в дневном центре по уходу за детьми в городе, а ей восемьдесят
один.
— Мне нужно, чтобы с ней сидели пять дней в неделю. После смерти Мары
моя часть работы значительно увеличилась.
— Я в состоянии быть с ребенком п
...Закладка в соц.сетях
