Жанр: Любовные романы
Над бездной
...о своим спасением, своим спасательным
кругом. Что же произошло?
— Я не знаю! — выкрикнула Пейдж.
— Почему же она не сказала, что ребенок уже в пути?
— Представления не имею! — ответила Пейдж, вновь срываясь на крик.
Слова ее полились на Энджи, как из рога изобилия. Она напомнила подруге, как
часто Мара говорила о том, что она неудачница, что ей вечно не везет — в
противовес рассуждениям о
спасательном круге
. Энджи решила, что подобные
рассуждения со стороны Мары выглядели скорее как шутка. А может быть, и нет.
— Возможно, всему виной ее суеверие. Возможно, она боялась говорить нам
о приезде девочки, потому что не хотела сглазить.
— Напрасно она так. Обмолвись она хоть словечком, мы бы хоть как-то к
этому подготовились.
— Это в том случае, если бы мы знали о ее планах самоубийства.
— Даже если бы не знали. Она была просто обязана рассказать нам о
ребенке. Ведь мы считались ее подругами. Она непременно должна была сообщить
нам, когда приезжает девочка. Она должна была поставить нас в известность о
своем кризисном состоянии, о том, что она принимает валиум.
— Я выезжаю к тебе, — неожиданно сообщила Энджи. — Дай мне
пять минут, чтобы закончить дела дома, и жди.
Пейдж прерывисто дышала в трубку.
— У меня все в порядке. Тебе незачем ехать.
Но Энджи все-таки решила поехать. Пытаясь повернуть жизнь в привычное русло,
она тем не менее не могла отделаться от мыслей о Маре. Она никак не могла
забыть, какое ужасное впечатление произвела на нее та черная глубокая яма в
земле, в которую сегодня утром опустили гроб с телом Мары. Она продолжала
спрашивать себя, все ли она сделала, чтобы предотвратить несчастье, и вот
теперь, хотя она и помыслить не могла, что и Пейдж была на грани
самоубийства, Энджи решила не рисковать.
Она хотела поговорить с Пейдж.
И она должна была увидеть ребенка.
Бен лежал, распростершись на диване, и переключал телевизор с одного канала
на другой. Его альбом для набросков находился рядом, на случай, если вдруг
он наткнется на что-нибудь стоящее, что можно увековечить с помощью
карикатуры. Энджи, впрочем, знала, что это скорее привычка, чем серьезное
занятие. Он смотрел на все отсутствующим взглядом, и было ясно, что он ни на
чем не может сосредоточиться. Смерть Мары потрясла его не меньше, чем
других.
Энджи попыталась вывести его из этого состояния.
— Милый, я собираюсь навестить Пейдж. Помнишь ту маленькую девочку,
которую Мара хотела удочерить? Она из Индии. Так вот, ее сегодня привезли.
Сегодня — не понимаешь? Пейдж взяла ее к себе.
Отсутствующий взгляд Бена сменился удивлением, хотя это никак не выразилось
в его поведении.
— Ее ждали только через несколько недель.
— Так говорила Мара. Но девочка уже здесь, и по голосу Пейдж я поняла,
что подруга в панике.
— Пейдж умеет заботиться о детях. Она педиатр.
— Когда дело касается собственных чад, педиатры теряют голову больше,
чем кто-либо другой.
— О тебе такого не скажешь.
— Но я исключение. Кроме того, я же не работала четыре года и целиком
могла посвятить себя Дуги. И у меня есть ты. У Пейдж нет мужа, который мог
бы помогать ей, пока она занимается воспитанием ребенка. Бен решил отбросить
в сторону недомолвки.
— Она что, решила оставить девочку у себя?
— Не знаю. Я выясню, когда съезжу к ней.
— А сама-то ты за или против?
— Я — сторона нейтральная. Я просто послушаю, что мне хочет сообщить
Пейдж.
Бен резко приподнялся на диване и сел. Его взгляд снова скользнул по экрану
телевизора. Энджи знала, что муж сердится. Он сердился на Мару, так же как,
впрочем, и Энджи. Для них ее смерть выглядела как бессмысленная потеря
человеческой жизни. Не говоря уже о том, что они лишились преданного друга и
опытного врача.
— Я пойду и скажу Дуги, что уезжаю, — тихо проговорила
Энджи. — Сделай мне одолжение, если зазвонит телефон, постарайся снять
трубку сам. Если будут звонить из клиники, пусть перезвонят Пейдж. Если же
это будет Мелисса, проследи, чтобы он разговаривал не слишком долго.
— Почему бы и нет? Похороны сильно сказались на его нервах. Было бы
неплохо, чтобы парень чуточку развеялся. Кроме того, сегодня пятница. Завтра
ему не надо идти в школу.
— Неужели ты не понимаешь, что у него роман, а ему всего четырнадцать?
— Самый подходящий возраст, чтобы потрепаться с девчонками по телефону.
— Кстати, о твоем смокинге, — напомнила Энджи мужу. — Тебе
следует сходить на чердак и принести его сюда. Если он сидит не так, как
прежде, то его завтра же надо отнести к портному.
Бен поудобнее устроился на диване.
— Церемония награждения состоится только через шесть недель.
— Совершенно верно, — заметила Энджи, стоя в дверях, — но в
последний раз ты надевал его шесть лет назад. Даже если он сидит хорошо,
вполне возможно, что он вышел из моды или потерял вид. В таком случае нам
придется купить новый. Когда ты получишь эту награду, то станешь настоящей
знаменитостью. — Энджи гордилась своим Беном. Он был талантливым
карикатуристом. — Хочу, чтобы ты выглядел лучше всех.
Энджи стала подниматься по лестнице в комнату Дуги. Дверь оказалась
закрытой. Она постучала, открыла ее и заглянула внутрь. Дуги лежал
растянувшись на диване и в этой позе очень напоминал Бена. Но в отличие от
отца он был настроен весьма агрессивно. Потому что его побеспокоили. Он,
должно быть, следил за Энджи и знал, когда она закончила говорить с Пейдж.
Сейчас он разговаривал по телефону сам.
Он быстро прикрыл трубку ладонью.
— Ты никогда не даешь мне возможность сказать —
войдите
.
Энджи улыбнулась.
— Я твоя мама. Мне разрешений не надо. — Она умолкла, вспомнив о
Маре. — У тебя все нормально?
Мальчик пожал плечами.
— Надеюсь.
— С кем это ты разговариваешь?
— С ребятами из школы.
Энджи догадывалась, что это означает. Вероятно, кучка мальчиков и девочек
сгрудились вокруг телефонного автомата, находившегося в общежитии.
— И с Мелиссой тоже?
Он опять пожал плечами.
— Разговаривай, конечно, только недолго, — предупредила его Энджи
с таким выражением, словно отпускала ему какую-то вину, а затем добавила: —
Я еду сейчас к Пейдж ненадолго. Помнишь о ребенке Мары? О маленькой девочке,
которую она хотела удочерить? Так вот, ее сегодня привезли.
У Дуги от удивления отвалилась челюсть.
— Пейдж взяла ее себе.
— И что же она собирается с ней делать?
— Именно это мы и будем обсуждать. Меня, возможно, не будет дома
несколько часов. Почему бы тебе не вытащить отца на воздух и не перекинуться
в баскетбол? Фонари опять работают.
— Я хотел сходить в
Рилс
.
Энджи сразу ощутила беспокойство. Видеосалон с баром, где торговали
безалкогольными напитками, превратился в место постоянных сборищ учеников из
Маунт-Корта с тех пор, как в общежитии разрешили иметь видеомагнитофоны.
— И кто же там будет? — мягко спросила она. Дуги в очередной раз
пожал плечами.
— Да так, знакомые ребята.
— А Мелисса?
Дуги опять дернул плечом.
— Если она захочет прийти вместе со всеми. Да ты не волнуйся, мама.
Ничего страшного не произойдет. Им всем надо возвращаться к десяти часам.
Энджи вздохнула.
— Мне бы хотелось, чтобы ты не ходил туда, Дуги. По крайне мере,
сегодня.
— Мара не стала бы возражать.
— Только не сегодня.
Мальчик поплотнее закрыл рукой телефонную трубку.
— Почему нет?
— Потому что компании всегда попадают в какую-нибудь историю. Помнишь,
прошлой весной компанию молодых людей забрали в полицию за то, что они
швыряли банки от пива в военный мемориал в центре города? Их соревнование в
меткости посчитали неуважением к памяти павших, кроме того, все они,
несмотря на юный возраст, были выпивши.
— Но ведь мы собираемся в
Рилс
.
— Рилс находится в одном квартале с аптекой, с заведением, где играют в
карты, и, как это ни странно, с винным магазином. Ребятам ничего не стоило
сунуть немного денег какому-нибудь водителю грузовика и попросить его купить
им пива. И это заставляет меня волноваться, Дуги.
— Ты что, мне не доверяешь?
— Конечно же, я доверяю тебе. Я не доверяю кое-кому из вашей компании.
— Они нормальные ребята.
— Совершенно в этом уверена. Все дети нормальные. Некоторые, правда,
или закомплексованы, или агрессивны. Но в целом они, конечно, хорошие.
Только иногда объединяются, чтобы совершать глупые поступки.
— Мам, — шепотом пожаловался сын, — мне уже четырнадцать.
Твоя опека иногда бывает просто невыносимой.
В этом году Энджи приходилось мириться с тем, что ее сын начал высказывать
подобные замечания. Семиклассники из Маунт-Корта должны были возвращаться в
общежитие к восьми часам, за исключением тех случаев, когда их сопровождал
взрослый. Впрочем, гарантировать, что среди невинных семиклассников не
найдется любителей более поздних прогулок, было нельзя. Просто до сих пор
Дуги еще не приглашали на ночные гуляния. Энджи вздохнула.
— Ну пожалуйста, Дуги, ради меня. Последние дни были очень трудными для
меня, и это не прошло даром. Меньше всего мне хотелось бы расстраиваться из-
за тебя, а ведь я буду — если ты пойдешь на встречу с друзьями и подружками
в Рилсе. В другой раз, может быть...
— Но...
— Твой отец нуждается в поддержке. Он в подавленном настроении.
— Но...
Энджи подняла руку, чмокнула его и ушла. На первом этаже она упаковала белье
для стирки, взяла ключи от автомобиля и, крикнув Бену, что уходит,
направилась к двери. Она пыталась собраться с мыслями. Она подумала о том,
насколько легче было бы Пейдж, если бы ей не нужно было работать по утрам.
В субботу прием шел с девяти до двенадцати. В первую очередь принимали
пациентов с острыми болями, а таких по субботам обыкновенно бывало мало. На
дежурстве достаточно было одного врача, и вопрос, кто будет дежурить в
субботу, всегда являлся поводом для дружных споров и добродушных перебранок.
Энджи подумала, что было бы неплохо, если бы Питер согласился заменить на
дежурстве Пейдж. Она вернулась на кухню и позвонила ему.
Таверна была самым известным заведением в городе и оставалась таким, сколько
себя помнил Питер Грейс. Его отец выпивал в ней, а еще раньше — его дед, и,
хотя грубо сколоченные скамейки и столы, а также оголенные электрические
лампочки давно заменили полированными сосновыми панелями и светильниками от
Тиффани, заведение по-прежнему сохраняло деревенский стиль. Если верить
старшим братьям Питера, ни один мужчина в Таккере не имел права пользоваться
таковым, пока не выберет для себя личный загончик в Таверне. С этой точки
зрения Питер не являлся мужчиной до тридцати лет, то есть до того времени,
когда он вернулся в Таккер после окончания медицинского института и имел за
плечами четыре года практической работы в качестве педиатра. Тогда — и
только тогда отпрыск рода Грейсов, который в свое время покинул Таккер,
набрался смелости, чтобы выбрать для себя загончик.
Его загончик — это своеобразная будка, окружавшая стол, за которым он сидел,
был второй от двери и хорошо просматривался, в отличие от других будок,
находившихся в глубине зала. Питеру нравилось быть на виду. Он был важным
человеком, много путешествовавшим и делавшим такие вещи, на которые вряд ли
были способны его земляки. Кроме того, он был врачом, уважаемой персоной в
городе. Пациенты его любили, и их обожание действовало на него как наркотик.
Это было свидетельством успеха, которое нельзя было купить ни за какие
деньги и которое помогало ему забывать то время, когда он чувствовал себя
неудачником.
Ему также нравилось наблюдать, как его братья гуськом проходят в заведение и
скрываются в темноте своих загончиков в глубине помещения. Когда-то его
братья были местными спортивными звездами и их имена не сходили с заголовок
спортивного раздела местной газеты
Таккер трибюн
. Они прыгали в длину,
делали великолепные свободные броски и побеждали в забегах по пересеченной
местности, в то время как Питер подвергался насмешкам своих школьных
товарищей. Он был худ и обладал плохой координацией, поэтому не подходил под
высокие стандарты, установленные местными тренерами. Поэтому он был вынужден
удалиться в собственный мирок одиночества и тишины, где он мог читать,
заниматься и мечтать о том, что наступит день, когда его братья потеряют
свою форму и он займет их место на верхушке славы.
Сейчас пришло его время. Теперь, когда его братья работали на стройках, он
ощущал себя чуть ли не Богом. По сравнению с их огрубевшими руками, толстыми
от злоупотребления пивом животами и потускневшей внешностью Питер находился
в великолепной форме. Когда-то тощий и нескладный, сейчас он был высоким и
крепким. Его кудрявые волосы, доставлявшие ему в детстве столько хлопот,
превратились в красивые каштановые локоны, подстриженные по последней моде.
Одевался он, как человек, насмотревшийся на элегантных мужчин в метрополии и
теперь успешно применявший их опыт в том медвежьем углу, где ему приходилось
жить.
Сегодня вечером он отмечал своего рода праздник. Разумеется, он никому не
сказал об этом. Местные жители предположили, что он топил в вине, то есть
пиве, печаль, которая, по их представлениям, должна была угнетать его после
смерти Мары О'Нейл.
На самом же деле его печаль уменьшалась с каждой лопатой пыли и грунта,
которыми кладбищенские рабочие забрасывали могилу Мары. Питер стоял и
смотрел на это уже после того, как траурная церемония завершилась и
выражавшие свои соболезнования люди разошлись. Ему хотелось убедиться, что
работа делается на совесть, и увидеть собственными глазами, что Мара и в
самом деле находится в могиле глубиной в шесть футов и никогда уже не сможет
из нее подняться.
Мара О'Нейл была опасной женщиной. Она умела подружиться с мужчиной,
подпустить его к себе поближе, а затем нанести ему удар в спину. Она
поступила так со своим мужем и чуть-чуть не добралась до Питера. Опасная
женщина — это еще слабо сказано. Он рад, что ему удалось от нее улизнуть.
Он отхлебнул хороший глоток пива и уже ставил стакан на стол, когда
несколько рабочих с металлургического завода вошли в Таверну. Они проходили
мимо его загончика, направляясь к своему месту в конце зала.
— Ужасная история приключилась с доктором О'Нейл.
— Большая потеря для города.
— Она была истинным солдатом.
Питер молча кивал, изобразив на лице подобающую скорбящую мину. Мара была
солдатом? Собственно, а почему бы и нет? Стоило ей забрать в голову какую-
нибудь идею, она сразу же стремилась ее реализовать. Да, ее смерть —
настоящая потеря для города. Но ведь другого врача всегда можно найти, а
пока он, Пейдж и Энджи вполне могут заменить Мару и лечить ее пациентов.
Сьюзан Хавис, владелица Таверны, зашла в загончик к Питеру и присела к нему
за столик. Она была прирожденной хозяйкой, человеком, который любил и умел
говорить.
— Какую прочувственную речь произнес священник сегодня утром, —
заметила она. — После его слов еще труднее понять, почему такая
женщина, как Мара, решилась на самоубийство. Хотя, конечно, священники не
отзываются об умерших плохо. — Хозяйке явно хотелось удариться в
воспоминания. — Мара очень редко сюда приходила, что верно то верно, но
уж если она заходила, она пила наравне с мужчинами. Она имела обыкновение
сидеть со старым Генри Миллсом и пила кружку за кружкой, ничуть не уступая
ему. Один раз, когда ему показалось, что Мара может хватить лишку, он даже
перестал пить. На следующий день он пришел, как обычно, и пил в своей
привычной манере. Но тогда, только один раз за долгое время, он отправился
домой трезвым. Питер пощелкал костяшками пальцев.
— Да, в Маре было намешано много всякого.
— Я слышала, что тогда, в машине, она была совершенно пьяна.
Он отрицательно покачал головой.
— Что же тогда?
Он пожал плечами. Конечно, Питер знал про валиум, но он и представить себе
не мог, что она принимает его в таких количествах.
— Поскольку меня не было рядом, я не могу сказать, что произошло в
действительности.
— Она встречалась с кем-нибудь из местных?
— Нет.
— Ну кто-нибудь у нее был?
— Нет.
— Спад Харви будет по ней очень скучать. Ему нравилось ходить за ней по
городу. Он чуть с ума не сошел, когда узнал о той маленькой интрижке,
которая недавно была у Мары с его братом. Спад был в нее влюблен, только не
говори ему, что тебе об этом сказала я.
Питер мог бы вставить от себя язвительное замечание, что Мара в
интеллектуальном, да и во всех других отношениях была неизмеримо выше
братьев Харви, но в этот момент у него запищало сигнальное устройство на
лацкане, что означало, что его разыскивают в больнице. Сьюзан провела его к
телефонному аппарату, находившемуся за стойкой бара. Он набрал номер службы
оповещения, продолжая думать только о Маре. Он знал о ее близости с одним из
братьев Харви. Она продолжалась всего лишь один уикэнд и, в сущности, ничего
не значила. Иногда Мара была способна на подобные поступки.
Но смерть? С ней кончается все. Он до сих пор не в силах был поверить, что
она лишала себя жизни.
— Поликлиника.
— Труди, это я, Питер Грейси.
— А, привет, Питер. Доктор Бигелоу оставила вам записку, в которой
просит выйти завтра на дежурство вместо доктора Пфейффер. Она просила
передать, чтобы вы позвонили ей домой, если вы не сможете.
Питер вздохнул.
— Благодарю за информацию. — Что ему может помещать? Скорее всего,
ничего. Правда, он надеялся завтра подольше поспать, но сойдет и так. Он не
мог спать долго, да и спал плохо с тех пор, как узнал о смерти Мары. Демоны
ночи постоянно будили его, напоминая о последней встрече с Марой.
Был вторник, в конце дня Мара прислала медсестру, которая попросила его от
имени Мары принять оставшихся пациентов вместо нее. Подстраховывать друг
друга в чрезвычайных ситуациях вошло у них в привычку, стало частью жизни
маленького коллектива. Это был один из основополагающих принципов групповой
врачебной практики. Тем не менее он сам изрядно устал и почувствовал
некоторое раздражение. Он отправился к Маре в кабинет и, просунув голову в
дверь, увидел, что она стоит у своего письменного стола.
— Что случилось, Мара?
Она посмотрела на него в замешательстве.
— Ох...
— Ты что, заболела? — вспомнился ему вопрос, с которым он
обратился к Маре. — Выглядишь ты неважно.
Она не ответила и по-прежнему смотрела на него отсутствующим взглядом. Эта
игра в молчанку продолжалась несколько секунд, затем, как будто что-то
подстегнуло ее, она бросилась вперед и пробежала мимо него к двери, а потом
помчалась вниз по лестнице к выходу.
— Господи, Мара... — только и успел произнести Питер, но Мара уже
не слышала его, не прореагировала на последние слова
сумасшедшая сучонка
,
которые пробурчал он себе под нос, возвращаясь в свой кабинет. Он и сейчас
ясно видел ее, сбегающую вниз по лестнице в холл, и эта сцена вновь и вновь
возникала перед его взором, как будто она преследовала его.
Лейси приехала в Таверну и подсела за его столик почти сразу, как Питер
вернулся.
— Я как раз вовремя, — сказала она с улыбкой. — Ты здесь уже
давно?
— Десять минут, — ответил он, прикасаясь рукой к сигнальному
устройству на лацкане и усаживаясь поудобнее. Он не торопясь отпил из
кружки, стараясь скорее переключиться с Мары на Лейси.
Лейси была красива. В свои двадцать восемь она была младше Питера на
тринадцать лет, но разница в возрасте ничуть не смущала его. Он относился к
породе знающих, опытных мужчин, из тех, кто заказывает музыку — тем более
что он был местным уроженцем. Она приехала из Бостонского издательства
четыре месяца назад, чтобы помочь в издании биографии одного из старейших
жителей Таккера, который в возрасте ста двух лет собрал коллекцию рассказов
о событиях в Новой Англии на переломе двух веков. Питер знакомил ее с
местными достопримечательностями. Она же, в свою очередь, оказалась еще
одной жемчужиной в его короне. Прогуливая по улицам такую красотку, Питер
видел, как все местные жители просто сгорают от зависти к нему. Ему
доставляло это немалое удовольствие.
— Ну как все прошло? — задала ему вопрос Лейси, изобразив на лице
гримасу печали.
Питер понял, что она говорит о похоронах. Лейси на них не пошла, потому что
не знала Мару. Питер очень постарался, чтобы женщины не встретились.
— Нормально.
— Грустно, да?
— Все похороны таковы. Надгробные речи читали на удивление
хорошо, — добавил он, хотя ничего удивительного в этом не было. Мара
была достаточно активным человеком в городе и знала всех и всякого.
Удивительным было другое — подлинная скорбь, которую выражали собравшиеся,
особенно учитывая необычные обстоятельства, связанные с ее смертью. Он мог
бы предположить, что это вызовет негодование, даже гнев. Но люди, напротив,
выражали свою любовь к ней и искреннюю скорбь.
— Как держались родители? — спросила Лейси. Питер отстегнул
сигнальное устройство — послышался щелчок.
— Я сказал им слова, которые обычно говорят в таких случаях. Они
стоически кивали. Потом я решил стать совсем хорошим и поведал им, как
страстно она боролась за то, во что верила в этой жизни. Неважно это у меня
получилось. Эти люди не в состоянии оценить одержимость. Они хотели всего-
навсего, чтобы она была милой, славной женушкой и рожала мужу детей. —
Тут Питер засмеялся. — Ты можешь себе представить? На это Мара была
способна меньше всего.
— Это почему же?
— Ну, во-первых, она и минуты не могла усидеть на месте. Ей необходимо
было постоянное движение, постоянная деятельность. И еще — она была упрямой
как осел. Никоим образом Мара не смогла бы выдавить из себя слова брачного
обета, особенно в том, что касается послушания и вечной любви. Она не смогла
бы подчиниться ни единому человеку. Это было несвойственно ее натуре.
— Она когда-нибудь была замужем?
— Один раз. Еще до того, как перебралась в Таккер. Но она сама
разрушила свой брак. Парень оказался наркоманом. Хорошо еще, что у них не
было детей. Она тоже не стала бы с ними особенно возиться. Уж слишком она
была направлена вперед. По этой причине и терпели неудачу все ее попытки
усыновления ребенка. Уж слишком многими вещами ей хотелось заниматься в этой
жизни, причем она требовала от себя только отличного исполнения. Даже
представить себе трудно, что она в самом деле хотела усыновить кого-нибудь.
Лейси заказала себе стакан вина. Не успела официантка отойти, как она задала
коварный вопрос.
— Скажи, отчего ты ее так ненавидел?
Питер выразил удивление.
— Да ничего подобного!
— Ну хорошо, пусть недолюбливал?
— Послушай, откуда у тебя такие мысли?
— Просто я сужу так по твоему тону. Да и челюсть щелкает весьма
выразительно.
Питер остолбенел.
— С каких это пор ты успела стать экспертом в области моих
привязанностей и антипатий?
— Какой из меня эксперт! Я просто наблюдательна.
— Я не хочу, чтобы меня подвергали психоанализу, Лейси.
— Никакого психоанализа я устраивать не собираюсь. Я просто хочу тебе
заметить, что похоже на то, будто у тебя с Марой были проблемы.
— А я тебе говорю, что никаких проблем с Марой у меня не было, —
сказал он упрямо. Имидж — это все. Ненависть как-то не вязалась с тем
образом, который он создал и поддерживал у горожан. — Она была моим
компаньоном в течение десяти лет. Мы были друзья, но... — Питер уже не
мог остановиться, и слова лились сами, — ... я отказываюсь возводить ее
в ранг святой, чем, как мне кажется, занимаются сейчас буквально все. В
конце концов, она как-никак совершила самоубийство. Она лишила себя жизни,
что, в сущности, является проявлением самого крайнего эгоизма. Если бы ты
пошла на похороны, то обязательно согласилась бы со мной. Все эти люди
пришли отдать ей последний долг, несмотря на то, что она всех их бросила.
Она и нас подвела, между п
...Закладка в соц.сетях
