Жанр: Любовные романы
Любовник тетушки Маргарет
...я только сейчас поняла: я —
романтик.
Он рассмеялся, уселся за стол, обхватил рукой подбородок и, исподлобья
взглянув на меня, заметил:
— Значит, вы меня обманули. — Учитывая мое сегодняшнее поведение,
ответ не показался удивительным.
— Тем не менее, — повторила я, усаживаясь напротив и в точности
повторяя его позу, — тем не менее так оно и есть.
Мы выпили еще кофе, немного поговорили, поцеловались, пообнимались, не
обращая внимания на призывы Верити, доносившиеся из автоответчика, — ни
минуты не сомневалась, что она будет трезвонить, — 7.07. после чего он
сказал, что, раз нам вскоре предстоит поездка кДжилл, мы можем по дороге
остановиться в каком-нибудь симпатичном отеле. По его выбору. Подтекст был
мне понятен: поскольку я решила, что мы туда поедем, не спросив, хочет ли он
этого (а он хотел), то за ним по крайней мере оставалось право выбора места,
где должен всерьез начаться наш роман.
Всерьез, повторяла я своим целомудренным подушкам, откидывая пуховое одеяло.
Глупая корова, заклеймила я свое отражение в зеркале, когда раздевалась. Но
несмотря ни на что, была довольна. Так все это еще больше будет походить на
приключение. Если мне хоть что-то было известно об отелях, так это то, что
они — очень эротичные места: там можно быть абсолютно безответственным,
анонимным, и там есть кому мыть стаканы и перестилать постель. Отходя ко сну
на своем одиноком ложе, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Если Саймон не
получил эротического подарка на день рождения, то я должна постараться
устроить ему праздник эротики в другое время, причем скоро...
Глава 20
Как приятно было наконец поговорить с тобой по телефону. Наверное,
ты права, проявляя весьма сдержанный оптимизм по поводу устройства выставки
в будущем году, но я все-таки постараюсь. Желаю хорошо провести время у Джилл. Я вдруг немного затосковала
по дому при воспоминании о лондонской весне. Не сомневаюсь, что без меня ты
чувствуешь себя одинокой. Почему бы тебе не приехать сюда? Ты бы сама смогла
убедиться в том, какой он хороший. Верити прочла мне длинную лекцию о том, насколько надо быть осторожной —
вплоть до того, чтобы вообще прекратить встречи с Оксфордом. У меня возникло
чувство, что она предпочитала бы видеть меня эдакой женщиной-гуру, одинокой
и влюбленной в свое одиночество. Я же решила продемонстрировать, что все еще
может сложиться у меня отлично, и тем самым вдохновить ее расправить крылья
и дерзнуть еще раз. В конце концов, если любовь и не вечна, то на
определенном ограниченном отрезке времени она способна доставить
удовольствие. Я заверила Верити, что не питаю никаких ожиданий — ни
малейших.
— Гм-м... надеюсь, — пробормотала она так язвительно, что я чуть
не выложила, почему именно не строю планов. Мы достигли соглашения, или
компромисса, если хотите, — в зависимости от того, насколько вы
разделяете принципы позитивизма, — после чего дни потекли приятно и
безоблачно. Я вдруг начала ощущать полноту жизни.
К великому своему удивлению, я поняла, что своеобразной женской реакцией на
романтический подъем может стать пароксизм хозяйственной лихорадки. Я
принялась приводить дом в порядок. Поначалу боялась, что это проявление
инстинкта, заставляющего птицу вить гнездо, но потом решила, что, скорее,
хозяйственный энтузиазм имеет отношение к желанию разобрать завалы прошлого.
Словно я проспала много лет кряду, и теперь предстояло начать все сначала.
Сама атмосфера дома была беременна ожиданием. Он напоминал достопочтенную
матрону, которая сидела на своей пышной попе и со страхом ждала, что я вот-
вот поражу ее в самое сердце какой-нибудь непристойной выходкой. Мне было
чрезвычайно приятно доложить ей, что по крайней мере первая ночь шумных
ристалищ в духе моего Пикассо произойдет не под ее укоризненным присмотром.
Свою комнату Саския оставила в идеальном порядке, весьма для нее
несвойственном, так что мне оставалось лишь поливать цветы да время от
времени открывать окно, чтобы впускать свежий весенний воздух. Фотографии,
которые она у меня выцыганила, были по-домашнему уютно расставлены на
полках. На две-три из них мне было тяжело смотреть. С некоторых пор моя душа
ощущала порой какое-то дуновение — будто большая и тяжелая птица медленно
взмахивала крыльями, собираясь взлететь и напасть на меня. Первый раз я
уловила слабое движение воздуха, когда Саския решила познакомиться с отцом.
Когда ее письма к нему и телефонные звонки участились, я не только
почувствовала — почти услышала биение крыльев. И я знала, что по ее
возвращении поднимутся смерчи, которые перевернут все вокруг вверх дном и
снова опустят на землю уже совсем в другом, опасном порядке. Опасном? Почему
этот новый порядок казался мне опасным? Чему грозила опасность? Через какое-
то время взбаламученный воздух успокаивался, не оставляя никаких следов
бури.
Во взгляде Лорны на одной из фотографий мне когда-то мерещилась мольба об
отмщении, что было совершенно нехарактерно для сестры при жизни, но что я
позволила себе домыслить после ее гибели. Теперь я вдруг узнала в ее взгляде
взгляд Саскии — неудивительно, ведь они почти сравнялись возрастом, — и
этот взгляд молил совсем о другом.
Хватит на сегодня уборки, решила я и вышла на чудесный теплый воздух.
Мы с Колином обедали в пабе на набережной. Я заметила, что метафора
движущейся реки жизни мне очень близка, особенно сейчас, когда я сижу над
текущей водой, все еще ощущая в груди старое пламя и предчувствуя новое.
— Брось, — сказал Колин, небрежно — и оскорбительно — отмахнувшись
от меня рукой. — Не стоит относиться к этому столь лирически.
Я возразила, что сам Овидий не раз пользовался этой метафорой, а уж он был
одним из самых прагматичных поэтов-любовников.
— Он приводит целый список упрямых красоток, которые своим возрождением
обязаны теченью вечных вод.
— Да чушь все это! — Колин поднял свою большую мужскую
кружку. — Я только хочу сказать, что ты нашла этого парня по газете, и
эту прозу нельзя обратить в поэзию. Конечно, можешь попробовать, — он
сделал большой глоток, — но даже, у тебя не получится. То поэзия, а это
жизнь.
— У меня все может получиться, Колин, — возразила я, — потому
что это моя фантазия. — И уставилась на воду, которая сверкала на
солнце так, что даже всей той зловонной гадости, которая плавала на
поверхности, не было видно. — Все будет точно так, как я говорю.
— И закончится слезами, — с вызовом заверил он. — Тебе
следовало бы несколько осовременить свой литературный багаж. Вспомни Эмму.
Она тоже за деревьями леса не видела.
Я рассмеялась и нарочито наивно спросила:
— Ты имеешь в виду новую даму сердца Роджера?
— Я имею в виду эту чертову слепую клушу, героиню Джейн Остен.
— Просто тебе хочется, чтобы я была похожа на тебя и сотни тебе
подобных, которые кое-как барахтаются в этой жизни вместо того, чтобы взять
судьбу в свои руки и сделать что-нибудь позитивное.
— Эмма Вудхаус, — повторил он. — И как тебе вторая половина?
Закрыв глаза, наслаждаясь солнечным теплом и чувствуя себя гораздо лучше
оттого, что не стою больше посреди комнаты Сасси и не ворошу исторический
прах, я вдруг вспомнила про Никарагуа. Какой смысл был для Саймона сообщать
женщине, что есть в его жизни нечто существенное для его modus operandi, но
он обязан держать это в тайне? Разумеется, она могла при этом понимающе
кивать, делать вид, что думает только о своей лазанье, но ясно же, что ее не
могло не разбирать любопытство. Оно меня и разбирало. Что случилось с его
женой? Почему он решил ехать к черту на кулички — как какой-нибудь персонаж
Ивлина Во? А на вид такой милый, совершенно обычный мужчина. Что же это
могло быть?
Совет Колина состоял в том, чтобы просто не думать об этом и
сконцентрироваться на
здесь и сейчас
. Если Саймон намеревался так
поступать, на то был свой резон. И в том, что он не хотел говорить об
этом, — тоже. Я позавидовала простоте, с какой относятся к жизни
мужчины. Конечно, Колин был прав, и в конце концов я действительно решила
сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас.
— Кстати, как у вас со
здесь и сейчас
? — Он подмигнул мне, не
переставая жевать рогалике сыром. Я призналась, что мы решили отложить это
до поры, когда окажемся в более романтической декорации, чтобы в первый, раз
все прошло наилучшим образом. Он перестал жевать и посмотрел на меня с
изумлением: — Между вами что же, ничего не было?
— Только в романтическом смысле, — уточнила я. — В отношениях
между двумя зрелыми людьми это вполне нормально. Вот если валяешь дурака с
хихикающими девицами, которые на пятнадцать лет моложе тебя, тогда дело
другое. — Перегнувшись через стол, я посмотрела приятелю прямо в
глаза. — Почему бы тебе не найти кого-нибудь ближе себе по возрасту? Ты
бы получил удовольствие. Мог бы дать объявление. Это способно изменить
жизнь...
Колин вытаращился на меня:
— Нет уж, спасибо. Мне и так хорошо.
— Ох, Колин, подозреваю, что тебе презервативы понадобятся даже в
девяносто лет, — скорбно заметила я.
— Очень на это надеюсь. — Он расхохотался. — И никакая Эмма
Вудхаус меня не остановит.
Вернувшись домой, я написала Джилл. Поскольку врать мне не хотелось, письмо
получилось исключительно сдержанным.
В моей жизни появился новый мужчина,
которого я собираюсь привезти с собой. Надеюсь, что тебе будет приятно с ним
познакомиться
. Потом, разобрав свою несоблазнительную постель, я улеглась и
с самодовольной улыбкой стала смотреть телевизор. Приятно было осознавать,
что где-то там есть мой мужчина, пусть он мой всего лишь на время. А Колин
со своими девицами просто смешон. Эмма Вудхаус... Удивительно, что он и роман-
то читал.
Жаль, но Джудит и папа решили расстаться — правда, по-хорошему.
Она собрала свои вещи. Интересно, что между ними произошло? Джудит говорит,
что он никогда не позволял ей по-настоящему к себе приблизиться. Когда я
задала этот вопрос папе, он улыбнулся и сказал только: жизнь идет своим
чередом. Кажется, на его работе их разрыв никак не отразился. На ней,
похоже, вообще ничто не отражается. Ладно, мне пора, урок
начинается. Держа в руке письмо, Джилл стояла у окна. Утреннее солнце слепило ей глаза.
Дэвид, просунув голову в дверь, сказал, что уходит. Вернется к семи.
Напомнил, что надо сменить масло в машине. Она услышала, как хлопнула
входная дверь, потом увидела в окно, как муж прошел по аллее, не без труда
на сильном ветру открыл дверцу автомобиля, сел, закрыл дверь и завел мотор.
Наконец отъехал. Она обвела взглядом поля, молодые побеги, прибитые инеем и
сверкающие под ярким холодным солнцем. Поднимающаяся в гору за их владениями
овечья тропа была прочерчена так четко, словно выхвачена из темноты
прожектором.
Днем можно пойти погулять
, — сказала Джилл себе,
положила письмо на стол и почесала тыльную сторону ладони, которая на самом
деле вовсе не чесалась. Снова посмотрела в окно и поежилась: несмотря на
май, все еще холодно. Надо предупредить Маргарет, чтобы не забыла взять свои
теплые вещи, подумала она, и его тоже. Набрала номер подруги, но тут же
положила трубку. Нет, пока ей не хотелось разговаривать с Маргарет. Она
должна была привыкнуть. Тон письма невольно выдавал с трудом сдерживаемое
восторженное волнение — будто оно написано человеком, который мог бы сказать
гораздо больше, но не смеет. И сама содержащаяся в нем информация
одновременно и сдержанна, и откровенна.
Я познакомилась с ним совсем
недавно, — писала Маргарет, — и полагаю, что он Удачная Находка.
Думаю, тебе понравится. И Дэвиду тоже. Да, забыла сказать: мы спим вместе!
Это просто чтобы избавить тебя от необходимости задавать вопрос. Я подумала
было, не поставлю ли я тебя в неловкое положение, но это было бы нечестно по
отношению к нему. Ну, старый ты мой романтик, что скажешь? Надеюсь, его ты
наконец одобришь. По сравнению с ним Роджер — то, что выделяется из
водопроводного крана, когда стирается прокладка...
Застегивая молнию на куртке и надевая резиновые сапоги, Джилл размышляла над
этой странной последней фразой. Ей не хотелось выходить сегодня из дому,
совсем не хотелось, но подвигаться полезно, это всегда помогает думать и,
может быть, поможет примириться.
О боги, — задумалась она, шагая через
поле туда, где трудились ее работники, — с чем я должна примириться?
Это ведь моя подруга, подруга, которая всегда была одинока, придавлена,
которая всегда жертвовала собой и чего-то боялась. И вот наконец в ее жизни
появилось нечто волнующее. Так почему же мне надо заставлять себя с этим
примириться? Я должна радоваться. Просто это оказалось слишком неожиданно,
вот и все... Какими чистыми вылезают из земли эти морковные ростки!
Низко
склонясь и двигаясь вдоль грядки, тихо разговаривая сама с собой и испытывая
облегчение от работы, Джилл изо всех сил старалась выбросить из головы мысли
об одиночестве, самопожертвовании и придавленности...
Постепенно, по-крестьянски сноровисто продвигаясь вперед, она догнала Сидни.
— Влаги как раз достаточно. В земле, — сказал он.
Она, взглянув на его огромные грубые руки, которые так ловко работали,
подумала: будь он более решительным и не таким деревенщиной, можно было бы
пофантазировать на его счет. Согласилась, что сегодня земля действительно
податливая, а потом, все еще озадаченная сравнением подруги, вдруг спросила:
— А что выходит из крана, когда стирается прокладка?
Он поднял голову, не переставая сосать трубку.
Очередная женская глупость
— так и читалось на лице Сидни. Приходится потакать капризам хозяйки. Он бы
предпочел работать на мужчину. Он подумал. Потом медленно, весомо, будто
соломоново решение, изрек:
— Капли.
Джилл была потрясена. Ну конечно! Капли! До чего же забавно. Она выпрямилась
и громко рассмеялась, на сей раз не собираясь ничего перед ними изображать —
пусть думают что хотят. Это действительно было смешно. Точное определение
для Роджера — капля. Джилл снова склонилась к грядке: интересно, а на что
похож этот?
Позднее, после ужина, когда Дэвид, развалясь, устроился в диване — она
намеренно говорит
в
, а не
на
диване, потому что он утопает в нем так,
что становится естественным продолжением мебели, — она сообщила ему
новости от Маргарет. Первый и единственный вопрос, который задал Дэвид:
Чем
он занимается?
Услышав —
архитектор
, заключил:
Хорошо. Можно будет
спросить совета насчет крыши твоего сарая
. Он выглядел довольным. Джилл
пришло в голову, что, пока мужчины будут заниматься своими мужскими делами,
она успеет обсудить с подругой этот новый интересный феномен. От мысли
предварительно поговорить с Маргарет по телефону, что вообще-то было бы
вполне естественно, она отказалась, потому что нужно было бы демонстрировать
энтузиазм и горячее одобрение, а она чувствовала, что к этому пока не
готова.
— Они спят вместе, — сообщила она, обращаясь к развернутой газете.
Дэвид поднял голову и добродушно усмехнулся, но газету не свернул, он просто
смотрел поверх нее.
— Другого я, черт возьми, и не предполагал. Посели их в комнате рядом с
комнатой Джайлса, а то по ночам нам спать не дадут. — Ухмыльнулся и
сложил газету так, чтобы удобно было разгадывать кроссворд.
— Они совсем недавно познакомились.
— Тогда понадобятся беруши.
Он хороший, — подумала Джилл. — Мой муж очень хороший человек, я
его люблю
. Она села рядом, и они приступили к кроссворду.
— Начинается на
ф
и кончается на
к
— предмет, располагающий к
домашним заботам.
— Фартук. Ну, разве я не умница?
Он одобрительно похлопал ее по-плечу:
— Это женское слово.
Она оценила выражение его лица. Почти невинно.
— Пойду лучше приготовлю комнату для них.
— Для кого?
— Для Маргарет и... для... него.
— Не рановато? Впереди еще целая неделя. А имя его нам известно?
— Саймон. Хотя она, кажется, называет его Оксфордом. Не поднимая
головы, Дэвид с проницательностью, за которую тут же получил подзатыльник,
сказал:
— Судя по интонации, ты его заранее не одобряешь. Но знаешь, кто угодно
будет лучше, чем тот тип.
— Роджер?
— Никогда не поверил бы, что он может.
— Может — что?
—
Роджера
плясать. — Дэвид самодовольно ухмыльнулся.
— Он тебе не понравился только потому, что не выказал никакого интереса
к твоему
Флаймо
.
— Чушь. Кроме того, все любят на чем-нибудь кататься. А если средство
передвижения при этом еще и подстригает траву, тем лучше. Нечего язвить.
Высокопоставленный овощ?
—
Регент
— сорт огурцов.
— Что бы я без тебя делал?!
Но Джилл уже не слышала мужа, она топала по лестнице в большую гостевую
спальню в задней части дома, окна которой были наполовину закрыты робко
распускающимися глициниями, шевелящими на ветру своими усиками. В комнате
пахло сухими розовыми лепестками, лежащими в блюде возле кровати. Кровать
гладко застелена розовым шелковым покрывалом, какие привозят из
Китая, — оно досталось Дэвиду в наследство от бабушки. Это было их
первое покрывало для двуспальной кровати, теперь оно отправилось сюда в
ссылку, уступив место в хозяйской спальне новому итальянскому, из набивной
ткани. Она скользнула пальцами по его прохладной поверхности. Ощущение
бесконечно чувственное. Склонила голову, коснулась покрывала щекой.
Интересная особенность этого шелка заключалась в том, что на нем не
оставалось следов страсти. Стоило его встряхнуть, оно вздымалось, словно
плащ фокусника, и снова ложилось на постель гладко и безмятежно. Джилл уже и
забыла об этом. Она вышла на площадку, позвала мужа:
— Иди сюда, помоги мне кое-что проверить. — Вернулась в спальню и
улеглась. Аромат лепестков был так же эротичен, как прикосновение шелка и
воспоминания.
Внизу зазвонил телефон. Дэвид снял трубку, стал разговаривать. А она лежала
и ждала. Когда голос стих, подняла голову и прислушалась. Издалека
доносилось воркование телевизора. Джилл подтянула колени к груди и еще
некоторое время полежала, уставившись в потолок, вдыхая аромат засохших роз
и пытаясь с энтузиазмом думать о любовнике Маргарет, пока Дэвид не крикнул
ей снизу, что начинаются новости.
Джудит хотела узнать о папином прошлом: судя по всему, он никогда
ей о нем не рассказывал. Я решила, что должна уважать его молчание. Он
сейчас пишет нечто очень любопытное — буйное и многоцветное, исполненное
радости. Говорит, что это имеет отношение ко мне. И много рисует. Это был очень необычный отель. По словам Саймона, чуть рискованный выбор,
но, как мы согласились потом — или это было во время? — он того стоил.
Старая помещичья усадьба к югу от Хоксема и Корбриджа, расположенная
(согласно путеводителю) в местности, отмеченной выдающейся красотой пейзажа.
В этой части путеводитель не лгал; а вот определение
отель
оказалось не
совсем подходящим для нашего эксцентричного заведения. Оно было больше
похоже на сельскую усадьбу, куда съехались гости, чтобы провести выходные.
Свежеиспеченным — или, точнее, будущим! — любовникам, снедаемым
страстью, наверное, было бы удобнее в другом месте.
Соображения, по которым Оксфорд выбрал именно это, вполне оправдались:
прекрасный вид из окна спальни, кровать под балдахином, старинная мебель и
картины, отличная кухня, изысканный выбор вин, столовая, обшитая дубовыми
панелями, особый стиль... Но мы чувствовали себя скорее гостями в подлинном
смысле слова, чем анонимными постояльцами, прибывшими для романтического
свидания, чтобы потом просто расплатиться и ехать дальше. Хотя это делало
более возвышенным предвкушение любовной развязки. С момента приезда и до
того, как отправиться в постель, мы испытывали бурный прилив энергии, но
возможностей дать ей выход было мало.
Мы прибыли позже, чем предполагалось, — прокололи колесо, что едва ли
можно было счесть хорошим предзнаменованием. Пока Саймон возился с машинной,
я, греясь на солнышке у обочины, читала о красотах Хексемского аббатства и
памятниках романской архитектуры Корбриджа, в надежде, что у нас найдется
время ознакомиться с ними... Наблюдая за тем, как Саймон выполняет эту
сугубо мужскую обязанность, — разумеется, ему потребовалось некоторое
время, чтобы освободиться от скованности, вполне естественной, когда за
тобой наблюдают, — я испытывала некоторое смущение, потому что он снял
рубашку и, постелив коврик, залез под машину. То и дело я переводила взгляд
с саксонских склепов Хексемского аббатства и росписей пятнадцатого века на
поросшую волосами грудь, невольно думая о том, что скоро она станет менее
отстраненным и более чувственным фактором моей жизни...
По дороге говорили на общие темы: о проекте больницы, над которым он работал
в Оксфорде, о видах за окнами автомобиля, иронически — о Верити. Какое-то
время мы слушали
Тристана и Изольду
— не совсем подходящее к случаю, но
такое красивое произведение. Погода, еще недавно ветреная и холодная,
сменилась теплой и приятной, в атмосфере витало предвкушение праздника. В
одном месте нам пришлось несколько миль тащиться за грузовиком, который вез
свиней, и Саймон попросил, чтобы я зажала ему нос. Мы весело расхохотались,
и у меня с языка чуть было не сорвалась пословица:
Любовники, которые
вместе смеются, вместе и остаются
, но я вовремя одернула себя: мистер и
миссис Криппен, наверное, тоже любили пошутить в первые свои годы...
— Как вы себя чувствуете? — спросил он, когда мы свернули налево у
Дарлингтона.
— Отлично. — И я улыбнулась, хотя очень хотелось добавить:
Если
бы у меня не начинало сосать под ложечкой каждый раз, когда вы задаете
подобные вопросы
.
Вероятно, самым раздражающим ощущением, пока мы двигались на север, было для
меня то, что он казался куда более раскованным, чем я. Вероятно, просто
хорошо умел себя контролировать. Я тоже чуть-чуть успокоилась, когда мы
наконец приехали и, взявшись за руки, стали смотреть на увитый плющом мирный
фасад
Поместья Марстона
, с крыльца которого спускался высокий худой
человек преклонных лет в твидовом пиджаке и кавалерийских бежевых галифе.
Потирая руки так, словно мыл их на ходу, и направляясь к нам, человек
приговаривал:
— Добро пожаловать, добро пожаловать. Вы немного припозднились, но это
ничего, ничего...
Пожав руку Оксфорду, потом мне, он взял наши легкие дорожные сумки и, смешно
семеня, повел нас в дом.
Следуя за ним, я отметила про себя, что вывеска
Отель
была очень маленькой
и незаметной, — впрочем, и само наше мероприятие скорее напоминало
сцену из
Возвращения в Брайдсхед
, чем туристскую поездку.
Оксфорд зарегистрировался, и хозяин сопроводил нас по лестнице с искусно
украшенными резьбой перилами наверх, в комнату, которую называл
эркерной
и
которая больше напоминала вдовий будуар, чем номер в гостинице. Спинка
кровати была отделана гобеленом, явно купленным не на недавнем аукционе. Два
кресла обиты той же гобеленовой тканью, из которой были сделаны оконные
шторы и полог кровати. Стены обшиты деревянными панелями. Я запаниковала, не
обнаружив ванной, но тяжелая дверь, ведущая в нее, оказалась наполовину
скрыта старинной парчовой занавеской. Что мне особенно нравится в таких
домах, так это обилие естественно вписывающихся в интерьер восхитительных
тканей, используемых для драпировки, — они могут быть выцветшими и кое-
где протершимися, но все равно выглядят величественно. Постельное покрывало,
видимо, недавно вытащили из веронской пыли — густо-розовое, украшенное
шелковой вышивкой и такое тяжелое, что, когда я приподняла, а потом
отпустила угол, он, упав на подушку, оставил на ней впечатляющую вмятину.
Все, что делал наш хозяин, он делал без намека на подобострастие наемного
слуги. За занавеской, которую он отдернул, взору открылись огромная белая
ванна, черно-белы
...Закладка в соц.сетях
