Жанр: Любовные романы
Любовник тетушки Маргарет
...й момент муж не казался ей привлекательным. Она бросила взгляд
на часы. Гости должны были прибыть минут через тридцать. Господи, до чего ее
раздражала эта чертова
Флаймо
— ненаглядная игрушка Дэвида! Почему он так
поздно принялся стричь газон — прямо перед их приездом? Ах, ну да, конечно —
потому что решил похвастаться перед новым знакомым восхитительным дизайном
газонокосилки и безупречным механизмом. Когда-то, в старые добрые
восьмидесятые, у него был
порше
, так даже чудо-автомобиль не вызывал у
него такого экстаза.
Любишь меня — люби мою Флаймо"!
Джилл улыбнулась.
Надо будет сказать Маргарет, чтобы она передала этот афоризм своему
любовнику, только тогда можно рассчитывать на безоблачно гармоничные
выходные!
Глава 24
— Звезда упала, — задумчиво произнес он, сидя в кресле у окна.
Я полулежала на кровати, подложив под спину подушки, закутавшись в одеяло и
улыбаясь темному силуэту. Нижняя часть его фигуры была обмотана гобеленовой
шторой, плечи и грудь обнажены. Снаружи его освещала луна, из комнаты —
пламя одинокой свечи. Необычное сочетание холода и жара создавало смешанный
образ: что-то среднее между по-северному холодной живописью Вермеера и
теплыми глубокими тенями Караваджо.
— Секс — это прекрасно, — сонно сказала я и мысленно добавила:
если ты не обременен ни надеждами, ни ответственностью и тебе нравится
партнер, то секс становится одним из самых простых и восхитительных земных
наслаждений. Вероятно, я изменю свое мнение, когда ближе к завтраку меня
начнет одолевать голод. Процесс насыщения часто затмевает секс, потому что
это самый приятный вид потворства собственным желаниям. Вот еще пример
мудрости матери-природы — дай людям возможность есть и трахаться, и Земля
будет вертеться спокойно. Но в тот момент, в половине четвертого сельского
майского утра, секс казался мне куда более привлекательным, чем яичница с
беконом.
Я собиралась озвучить нечто в этом роде, но тут моя закадычная подружка,
высокородная гризетка, которая время от времени, словно птичка, садилась мне
на плечо и вежливо требовала прекратить нести вздор, подсказала: Мы, люди,
читать по лицам мысли не умеем
. Так говорил Дункан — и был совершенно не
прав, — рысью пускаясь в Гламз, чтобы стать жертвой цареубийства. Но то
была политика. А после интимной близости лицо безошибочно отражает
внутреннее состояние. Оксфорд чувствовал себя умиротворенным, я тоже. Мы
задали условия — решение от нас не зависело. Это все равно что оказаться на
необитаемом теплом острове.
— Ну, продолжай, — сказал Саймон позднее, когда мы в полудреме
лежали рядом.
— Что продолжать?
— Скажи это.
— Что — это?
Он повернулся ко мне, зевнул и пробормотал голосом, свидетельствующим о
приятном состоянии погружения в сон:
— Скажи: Я рада, что мы продвинулись еще немного...
— Ну, я рада... — начала я, прогоняя свою высокородную гризетку.
Но он уже спал.
Утром мы проснулись взъерошенные, что неудивительно. День оказался
солнечным, наполненным птичьим пением и достаточно теплым, чтобы открыть
окно. В комнату ворвались запахи лаванды и свежескошенной травы. Такое
блаженство представить себе заранее нельзя, подумала я, оно может быть
ниспослано лишь богами, если они того пожелают.
— Мне кажется... — сказал он, лежа на измятой кровати и притягивая
меня к себе, — кажется, что еще и завтрака в этом обществе я не
выдержу. А ты?
Я решительно замотала головой. При повторе забавное таковым уже не кажется.
— Давай закажем сюда, — предложила я.
— Прекрасная мысль. — Он потер щеку отнюдь не розовым
пальчиком
. — А после завтрака...
Когда мы выезжали за ворота, мне пришло в голову, что Верити нашла бы здесь
много чрезвычайно интересного для себя. Надо бы ей как-нибудь заглянуть в
этот отель, подышать здешним эксцентричным воздухом. В то утро, пока Оксфорд
расплачивался, меня пригласили осмотреть оранжерею. Мне показалось, что я и
впрямь попала во времена Джейн Остен, когда любой визит в сельскую усадьбу
непременно, de rigueur, включал в себя ритуал любования персиками. В моем
случае это были абрикосы — скороспелые. Они выглядели так эротично, так
напоминали округлости крохотных попочек, что я едва удержалась, чтобы не
сказать это вслух. Когда я протянула палец, чтобы коснуться плода, хозяйка
одернула меня:
— На этой стадии зрелости плоды очень нежные, их легко повредить. Когда
чуть больше созреют, станут тверже, тогда можно трогать. — И одарила
меня бодрой улыбкой.
— Не такова ли точно и сама жизнь? — пробормотала я, решив, что
непременно во всех соблазнительных подробностях опишу Верити здешнее
заведение, пусть любопытство заставит подругу сюда приехать. Ей будет
полезно. Ей надо отдохнуть от самой себя. Я испытала мимолетное чувство
вины, но быстро выкинула эту мысль из головы. Нельзя же постоянно за кого-то
нести ответственность. Не так ли?
Мы вернулись в вестибюль.
— Отвратительный бизнес, — сказал наш хозяин, привычно потирая
руки. Ни кассы, ни кубышки нигде не было видно. Какая идеальная иллюзия,
подумала я, и меня посетила тревожная догадка, что это не единственная
иллюзия, ожидающая меня в ближайшем будущем.
Мы разглядывали открытку с видом Хексемского аббатства, которую ты
прислала. Папа вспоминал, как ездил туда еще студентом — копировать каменную
резьбу тамошней часовни. Мне кажется, что он скучает по всему этому культурному наследию. С
кем ты там была? В открытке сказано: Мы
. С Джилл? Передай ей от меня
привет. Прежде чем направиться к Джилл с Дэвидом, мы заехали в Хексемское аббатство.
По дороге я размышляла: действительно ли необходима близость, чтобы замкнуть
кольцо, или это просто дань мифологии, трактующей близость как непременную
составляющую отношений между мужчиной и женщиной? Несомненно, она приятна и,
если повезет, ничего не требует взамен, но ведь и сидение на теплом пляже
или массаж ног тоже приятны, к тому же для этого не нужны презервативы.
Однако эти занятия, как известно, не способствуют продолжению рода людского.
Может быть, причина, по которой мы губим порой свою жизнь из-за секса,
состоит в том, что в каждом из нас неистребим инстинкт желания найти свою
половинку, и когда — как чаще всего и случается — партнер уходит, мы
чувствуем, что не сумели осуществить свое изначальное предназначение.
Женщина расстраивается не потому, что мужчина засыпает сразу после близости,
а потому, что не забеременела. Может, так и есть? Как бы то ни было, в то
утро мы с Саймоном решили смотреть на мир бесстрашно, новыми глазами, и
оказалось, что при этом условии он выглядит неплохо.
Отрывок из дневника путешественника. Хексемское аббатство привлекает
путешественников как место, где сохранилось немало подлинных памятников
англосаксонской культуры. Построенное в 674 году, оно имеет в проекции форму
креста. Набор англосаксонских имен, связанных с историей аббатства, посрамил
бы любого автора комедии положений. Добрая королева Этсльдреда и ее муж,
благочестивый король Эгфрид, пожаловали землю для строительства аббатства
будущему святому Уилфриду, в те времена епископу. А тот отплатил им за
щедрость тем, что в римском суде затеял против них тяжбу из-за раздела
епархии. Тяжбу он выиграл, но сразу по возвращении был брошен в тюрьму все
тем же благочестивым королем. Это, пожалуй, первый известный нам
исторический казус, когда благополучно выигранное в Европе дело на родине
обернулось большой жирной фигой — мол, а нам плевать... Урок нынешним
правительствам! Несмотря на свой вполне понятный гнев, вышеупомянутый
Уилфрид оставил после себя великолепный каменный собор седьмого века,
который без каких бы то ни было условий обеспечивал надежное укрытие всякому
невинно гонимому, коему доводилось в него попасть. Тут есть над чем
задуматься...
В атом крестообразном каменном сооружении оставили свой след и другие
персонажи, достойные стать героями комедии положений, — святой Катберт
и святой Освальд. Первый хранил голову второго, что придает оттенок
праведности исторической комедии положений. Судя по всему, после гибели
Освальда на поле брани (что едва ли можно считать праведной кончиной) в
голове у Катберта произошел какой-то сдвиг, в результате которого он завещал
захоронить голову друга вместе с ним самим. На мой вкус, довольно
сомнительная фантазия — лежать в гробу рядом с чужой головой и даже в месте,
где тебе вроде бы суждено обрести вечный покой, не иметь шанса рассчитывать
на уединение.
Так же, как некоторые специальные термины — например,
кольчужный подмышник
доспеха
или
несущая ферма
, — англосаксонские имена наводняли
путеводитель, невольно вызывая все большее ощущение абсурда. За Катбертом и
Освальдом следовала Вальбурга и два ее брата — святой Виллибальд и святой
Винебальд... Упоминалась там также некая Этельберга Баркингская. Из-за одних
таких имен стоило позволить Вильгельму Завоевателю завоевать нас...
Настоятель аббатства, худой, надменного вида священник с шевелюрой,
напоминающей оперение сокола, встретил нас неприветливо. Оксфорду
понадобилось немало времени, чтобы заставить смягчиться его суровые черты.
Саймон изо всех сил восхищался монастырским подворьем, охотно обсуждал
смешение стилей, горько сетовал по поводу разрушающейся каменной кладки. Я
отошла, прислонилась к колонне и с любопытством наблюдала за мужчинами со
стороны. Удивительные мысли, не имевшие непосредственного отношения к
различиям между средневековым и романским стилями в архитектуре, лезли мне в
голову.
Если бы мы не припозднились с отъездом к Джилл и Дэвиду, я бы предложила
сделать остановку в пути. Но мы еще не были достаточно уверены друг в друге,
чтобы открыто высказать желание броситься под какой-нибудь стог или слиться
в экстазе на заднем сиденье автомобиля, поэтому всю дорогу — чем дальше, тем
больше — нас обуревало приподнятое ощущение ожидания. Это именно то, что
понравится Джилл и что она надеется увидеть, подумала я, когда мы въезжали в
ворота.
— Как ты хотела бы все это представить? — спросил он, выключив
мотор.
— Как можно более романтично, — ответила я. — И пожалуйста,
никаких упоминаний об объявлениях.
Он рассмеялся:
— Постыдись, как ты могла подумать?!
Я вышла из машины. В дальнем конце лужайки Дэвид разъезжал на своей
газонокосилке. Качнувшаяся в одном из нижних окон занавеска указывала на то,
что Джилл наблюдала за нашим появлением.
— Если мы подадим Дэвиду пример, может, это напомнит ему, что следует
быть внимательнее к Джилл. А кроме того, — я взяла Саймона за
руку, — нам ведь и притворяться не нужно, правда?
Входная дверь распахнулась. На пороге появилась Джилл в очень славном лавандово-
белом платье. Я отметила про себя, как она хороша со своими сияющими глазами
и ослепительной улыбкой.
— Добро пожаловать! — радушно воскликнула подруга, простирая руки
нам навстречу. Мы обнялись. — Он очень мил, — успела она шепнуть
мне на ухо.
Могла ли я после этого сказать ей правду?
Мы пакуем вещи. В течение ближайшего времени я не смогу тебе часто
писать. Как бы мне хотелось, чтобы между нами троими все было предельно
просто и чтобы ты смогла приехать сюда хотя бы на остаток лета. Я часто
вспоминаю тебя, наш дом и свою комнату. Наверное, взрослею. К вечеру Верити решила пойти поплавать.
Такова была часть плана А, который она назвала
Чисткой обнаженной натуры,
прежде чем это осквернит лицо и тело признаками старения
. Она пребывала в
депрессии. Постоянные мысли о том, что сейчас происходит там, на севере, не
способствовали расслаблению. Она жалела, что у нее не хватило духу попросить
Маргарет:
Пожалуйста, позвони мне немедленно и расскажи, как все прошло
.
Этот вопрос — как все прошло и что было дальше — неотступно преследовал се.
То, что у Маргарет появился любовник, пробило еще одну брешь в мире Верити,
и, хоть она не хотела в этом себе признаться, ей было бы куда легче, если бы
Маргарет позвонила и сказала, что все было не так уж замечательно. А еще
лучше, если бы заплаканная Маргарет возникла на ее пороге со словами:
Чтобы
я когда-нибудь еще...
Докатилась! Прочь вероломные, постыдные мысли!
Плавание меня вылечит
, — думала Верити, примеряя купальный костюм.
Костюм, так же как белеющее над ним лицо, свидетельствовал о том, что
это
,
чем бы оно ни было, уже осквернило физиономию и тело признаками старения.
— Слава Богу, что у меня никогда не было детей, — сказала она
своему отражению в зеркале. Если бы ей довелось рожать, тело наверняка было
бы теперь в еще худшем состоянии. И без того оно выглядело не лучшим
образом. Не то чтобы оно было толстым, нет, но появилась дряблость, кожа на
скулах и вокруг глаз тоже обвисла, белки — она вгляделась, почти уткнувшись
в зеркало носом, — определенно пожелтели.
Ну вот, — она бросила в сумку полотенце, — значит, испортила-таки
себе печень. Каких дур делает из нас любовь!
— рассердилась Верити, ведь до
всей этой катавасии с Марком она выглядела отлично. Бросив последний взгляд
на свою грудь, решила, что и это ее сокровище утратили первозданную
свежесть, и отвернулась от немилосердно жестокого зеркала. Может, выбросить
его и завести совсем маленькое, в котором можно рассматривать себя только но
частям?
— Что ты по этому поводу думаешь, Стена?
В ответ — лишь поднимающаяся до самой крыши тишина. Хорошо иметь такую
тактичную подругу, как эта стена.
По крайней мере в бассейне ей ничто не угрожало. В пятницу после шести
вечера дети уже расходятся по домам ужинать, обнаженные раннеутренние
одинокие Адонисы чистят перышки, готовясь к выходным, а бабушки и инвалиды
укладываются в постель, каждый со своей Барбарой Картленд. Она чувствовала
себя вправе на такое некорректное в отношении пожилых людей высказывание,
поскольку сама почти уже причисляла себя к этой категории. Таким образом,
предположила Верити, в бассейне либо не будет никого, либо только такие же
несчастные, как она.
— Некуда пойти, нечего делать и не с кем нечего делать, — скорбно
вздохнула она, натягивая джинсы. Господи, да как же она дошла до жизни
такой? И о чем только думала Маргарет, подвергая себя той же опасности?
Глупая женщина. Верити запихнула в сумку флакон с лосьоном для тела,
застегнула молнию. —
Лосьон, который сделает ваше тело гибким и
мягким
, — саркастически произнесла она, выходя в холл, и добавила: — И
не вызовет слез.
Гибким и мягким
— но для чего?
И снова вспомнила о затее Маргарет. К черту тетушку Маргарет и ее
оксфордского альфонса! К черту тетушку Маргарет и ее удачливого оксфордского
альфонса! Вчерашний рецепт, похоже, утратил свою целительную силу. Когда она
позвонила сегодня утром Колину, просто чтобы узнать, что он обо всем этом
думает, вопрос, судя по всему, поставил его в тупик.
— Думаю? — переспросил он. — Я вообще об этом не думаю. Пока
они меня не трогают. Пусть сами разбираются. Но могу тебе сказать, что я
предполагаю...
— Что? — встрепенулась Верити.
— Это ненадолго.
Верити еще больше насторожилась.
— Не хочешь сегодня вечером поплавать со мной в бассейне?
Колин вежливо отказался, и она пожалела, что сделала подобное предложение, а
после того как он повесил трубку, впала в еще большее уныние.
Нет, это надолго, с тоской подумала она, надолго. У Маргарет такой
самодовольный вид.
По дороге в бассейн Верити дважды показалось, что она видела Марка. И в
обоих случаях, развернувшись (один раз весьма рискованно), она убеждалась,
что это лишь плод ее воображения. Первым мужчиной оказался усач, который
развязно ей подмигнул, вторым — молодой парень в каком-то чешуйчатом
пиджаке.
Уж не признак ли это белой горячки?
— испугалась Верити. Паркуясь
у спортивного комплекса, она дала себе клятву, что сегодня вечером не
свинтит головку ни одной бутылке и ни из одной не вынет пробку. При этом она
старалась не слышать внутренний голос, издевательски подначивающий:
Ха-ха!
Это мы уже слыхали...
В полночь Джилл сидела на кровати и благодарила Бога за то, что находится на
другом конце дома. Дэвид, которого клонило в сон, пытался читать статью о
Японии в каком-то журнале. Ему вскоре предстояло туда отправиться, и эта
перспектива его очень вдохновляла, что, в свою очередь, раздражало Джилл.
Она не собиралась ехать с ним по одной-единственной причине — вовсе не для
того, чтобы сэкономить: перспектива осматривать достопримечательности в
одиночестве, не зная ни слова по-японски, отвратила ее от поездки. Дэвид
предлагал учить японский вместе. И ведь Джилл давно хотелось, чтобы у них
появилось какое-нибудь общее занятие, например, игра в гольф или
ориентирование на местности — что-нибудь простое, чему они могли бы по-
детски радоваться и что сблизило бы их, но учить японский, потому что так
нужно для бизнеса... Нет уж, увольте.
Дэвид выключил свой ночник, перевернулся на бок, уютно прижался к ней,
стиснул бедро, но его ровное дыхание уже безошибочно указывало, что он готов
забыться мирным сном.
Джилл толкнула его. Весьма чувствительно.
— Дэвид, что ты о нем думаешь?
— О ком? — проворчал он, хотя отлично понял, о ком речь. Но ему
так хотелось спать...
— О ее мужчине.
— Очень приятный парень. — Он глубоко вздохнул, предвкушая
наслаждение сном. Стрижка газона на холоде и ветру, печеная утка, разговоры
и лишний стаканчик портвейна сделали свое дело. Его веки стали тяжелыми,
глаза с удовольствием закрылись...
Джилл оставила мужа в покое. Села, упершись локтями в колени, положила
подбородок на сложенные ладони и сказала, обращаясь не столько к нему,
сколько к тускло освещенной спальне:
— Что ж, я нахожу его вполне подходящим, симпатичным, и они,
несомненно, друг другом увлечены. Первый прилив чувств, так сказать.
Достаточно посмотреть, как они постоянно стараются коснуться друг
друга, — то ногами прижмутся, то он ей руку на спину положит, словно не
могут дождаться момента, когда останутся наедине. И я никогда не видела
Маргарет такой улыбчивой и сентиментальной. Отвратительно, то есть в ком-то
другом это было бы отвратительно. У нее глаза лучатся, как пишут в книгах. И
уже — уже! — у них есть свой тайный язык, шифр. Что, черт возьми, это
был за бред про каких-то там Виллибальдов и гробы? Мне кажется, просто
невежливо говорить о том, чего другие присутствующие не понимают. Он
выказывает ко всему такой горячий интерес. Когда я спросила, где они
познакомились, они покатились со смеху — со смеху! А Маргарет обняла меня за
плечи — эдак покровительственно, корова, — и ответила:
В Оксфорде
. И
его она называет Оксфордом. Чем, интересно, плох Саймон? Вполне приличное
имя. В прозвищах всегда есть что-то ребяческое и собственническое. Это так
на нее не похоже.
Дэвид похрапывал под эту речь, как безгрешный праведник. Джилл автоматически
протянула руку и пихнула его под ребра — он заворчал сквозь сон и немного
изменил позу. Тихий храп сменился глубоким и ровным дыханием.
Джилл едва сдерживалась. Она чувствовала себя уязвленной, ее обуревали
тревога и беспокойство. Она слышала, как шелестят на ветру деревья. Или это
что-то другое? Она прислушалась внимательнее. Что-то, несомненно, шуршало,
но что: песок и дубы вдоль аллеи или шелковые простыни, которые она
постелила любовникам? Джилл выключила свет, закрыла глаза и заткнула уши,
она не желала этого слышать. Но звуки заполняли комнату. Она невольно
слышала все — стоны, вздохи, трение плоти о плоть... Она накрылась с
головой, но звуки преследовали ее и под одеялом, а вскоре, как она ни
сопротивлялась, перед глазами встала картина. Она не желала этого видеть.
Она хотела мирно уснуть, как муж, лежащий рядом. Но она видела...
Лица искажены, трудно узнаваемы, хотя она знает, кому они принадлежат. Они
улыбаются друг другу, глаза широко открыты, в них удивление и восторг, вот
расстояние между ними сокращается, они целуются — губы, глаза, носы
сливаются в одну ломаную линию. Любовники прерываются, чтобы набрать
воздуха, у обоих жилки бьются на шее, в горле клокочет отчаянное желание. И
восторг. На фоне темно-красных простыней тела кажутся безупречно белыми, а
интимные места обретают таинственную глубину. Мужчина и женщина скользят по
пурпурной глади, двигаются все быстрее, быстрее, быстрее... Их тела кажутся
нераздельно слившимися, сплетенными, а струящийся шелк искушает еще больше.
Один конец простыни — между бедрами женщины, там, где мужчина ласкает их, он
выдергивает его, трогает рукой темную поросль волос, и женщина больше не
может противиться, раскрывается навстречу ему, обмякшая, томимая желанием,
покоренная и исполненная надежды...
Джилл зажмурилась еще сильнее, но картина лишь разрасталась, вздохи,
всхлипы, стоны становились громче. Она наблюдала, теперь уже откровенно; постыд-
242 ность подглядывания — часть наслаждения.
Женщина двигается томно, ласкает его пенис, дразня его кончиками пальцев, и
отдергивает их, почувствовав, что он начинает отвечать на ее прикосновения
слишком стремительно. Соскользнув по шелковой простыне, она утыкается лицом
в развилку между его ног, продолжая гладить руками его живот. Что делают ее
губы, не видно за упавшими налицо и окутавшими его бедра волосами. И это не
новые рыжие локоны Маргарет, а ее собственные. И у мужчины лицо не
любовника, которого Маргарет привезла с собой, и не Дэвида, а какое-то
незнакомое, новое — бесконечно нежное. Оно взирает на нее сверху и улыбается
в радостном недоумении. Джилл, будто третий партнер в этой любовной игре,
мысленно укрывает их простыней, тянет за руки, описывает круги. Она ощущает
аромат роз, слышит шелест шелка и больше не сдерживает себя.
Дыхание женщины становится хриплым. Удивительно, как она не разбудила
Дэвида, — тот по-прежнему спит как дитя, уютно прижимаясь к ней. Она
чуть-чуть отодвинулась. Ей не хотелось прикасаться к мужу, он чересчур
реален. Она вдыхала аромат свежих роз, которые сама принесла в их комнату, и
мускусный запах сухих лепестков, который смешался с отчетливо пробивающимся
сквозь листки запахом страсти.
...Теперь любовники стоят на коленях, мужчина гладит и целует лицо женщины,
ее шею, спускается ниже, к груди, из глубины которой вырывается прерывистый
вздох, женщина выгибается навстречу ему, откинув голову назад. Очень нежно
он совлекает шелк, коим обернуты их ноги, и сбрасывает его с кровати, потом
притягивает се к себе ближе, ближе, вот она уже сидит на нем, а он
раскачивает ее взад-вперед, взад-вперед...
Джилл отвернулась и, спрятав лицо в подушку, тихонько всхлипнула.
— Лучше бы она сюда не приезжала, — сказала она в пустоту.
Шелк продолжал шуршать, глубокие вздохи по-прежнему витали в воздухе, и кожа
все так же терлась о кожу, она слышала все это, слышала! А Дэвид... Дэвид
лежал рядом как мертвый.
— Я хочу любовника, — шепчет она в темноту. — Дэвид, я хочу
любовника.
Ответом ей был тихий уютный храп.
После нашего визита я начала опасаться за Джилл. Пока мы гостили у них, она
казалась отстраненной — не только от меня, но вообще от всего — и постоянно
демонстрировала несколько натужную веселость. К моему удивлению, она не
расспрашивала меня об Оксфорде и не пыталась остаться со мной наедине.
Впрочем, сделать это было не так легко, как прежде. Не скажешь же новому
любовнику:
Проваливай-ка отсюда, а мы с подружкой немного о тебе
посудачим
. В традиционной субботней поездке в город на рынок на сей раз
Оксфорд тоже участвовал. Но что меня изумило больше всего, так это то, что
мне хотелось, чтобы он поехал с нами, гораздо больше, чем потрепаться с
Джилл без посторонних. Кроме того, мне казалось, что я должна его защищать.
Дэвид замучил его своей любимой газонокосилкой и обсуждением плана новых
построек, так что было бы немилосердно, а равно и невежливо предоставить
Оксфорда столь печальной участи.
Я надеялась, что в какой-то
...Закладка в соц.сетях
